Воскресенье на даче, Лейкин Николай Александрович, Год: 1898

Время на прочтение: 28 минут(ы)

Н. А. Лейкинъ

Воскресенье на дач

ИЗДАНІЕ ТРЕТЬЕ, ДОПОЛНЕННОЕ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Высочайше утвержд. Т-во ‘Печатня С. П. Яковлева’. 2-я Рождеств., д. No 7
1898.

I.

У РУССКИХЪ.

Утро. Улицы Лсного оглашаются криками разносчиковъ. Тутъ и ‘цыплята, куры биты’, и ‘огурчики зелены’, и ‘сиги копчены’, и ‘невска лососина’, и пр., и пр. Это выкрикиваютъ тенора. Звонкія сопрано поютъ то ‘яйца свжія’, то ‘селедки голландскія’, то ‘земляника сплая, земляника’. На балкон дачи сидятъ надворный совтникъ Михаилъ Тихоновичъ Пестиковъ и его супруга Клавдія Петровна. Пестиковъ въ халат и въ туфляхъ, супруга въ блуз. У обоихъ головы растрепаны, у обоихъ лица заспаны. Они почему-то дуются другъ на друга, молчатъ и смотрятъ въ разныя стороны. На стол самоваръ и чайный приборъ.
— Налей еще…— говоритъ Пестиковъ и подвигаетъ къ супруг порожній стаканъ.
— Могли-бы, кажется, и сами… Все я, да я…— фыркаетъ супруга.
— Но вдь это, такъ сказать, женскія обязанности въ семь…
— Молчите. И безъ васъ тошно. Голова болитъ. Должно быть какъ нибудь неловко лежала во время сна.
— Давайте сюда стаканъ.
Стаканъ наполненъ чаемъ. Пестиковъ прихлебываетъ и куритъ папиросу, остервенительно затягиваясь ею. Пауза.
— Ужасно надодаютъ эти разносчики съ своими криками…— начинаетъ супруга.
— Да… Я давеча подошелъ къ палисаднику, такъ мн одинъ до того надолъ, что я хотлъ его отколотить палкой. Пристаетъ къ душ — купи у него раковъ.
— Да и вообще здсь въ Лсномъ скука смертная. Знала-бы, не похала сюда на дачу. Не знаешь, что длать, куда идти.
— Да, невесело. И везд тоска. Въ ‘Озеркахъ’ жили — тоска и жидъ одоллъ, перехали въ Лсной — тоска вдвое и вдвое жидъ одоллъ. Мн кажется, что третьяго года, когда мы жили въ Новой Деревн…
— И тамъ тощища, — перебиваетъ супруга.— Гулять некуда ходить. А наконецъ эта музыка изъ ‘Аркадіи’ и ‘Ливадіи’ — Господи, какъ она мн надолызла! А эти подлыя содержанки, которыя жили и направо, и налво!
— Я когда-то холостой жилъ въ Лигов — вотъ тамъ…
— И я двицей жила съ тетенькой въ Лигов… Не знаешь куда дться отъ скуки. Но здсь, въ Лсномъ — это ужъ ни на что не похоже! На кладбищ лучше жить.
— Ты-бы, Клавдинька, създила сегодня къ обдн. По конк за шесть копекъ до Новосильцевой церкви отлично. Все-таки народъ, публика. Сегодня воскресенье.
— Да вы никакъ съума сошли! Вдь нужно одваться, а я вздумать объ этомъ не могу. Эдакая жара, духота…
— Что мы сегодня будемъ сть за завтракомъ?
— Все надоло. Не знаю, что и заказывать.
— Разв мозги жареные…
— Закажи мозги.
— Лнь и заказывать-то.
— Ну, я закажу. Вдь здсь только и утшеніе, что въ д. Да не худо-бы яичницу съ ветчиной… Только ветчину нужно хорошую. Ты-бы сходила сама…
— Благодарю покорно. Вдь это одваться надо. Я не видла скучне мста, какъ Лсной. Выдти куда-нибудь — одться надо. Однешься — гулять негд.
— Ну, положимъ, Беклешовъ садъ.
— Нашли мсто гулянья! По дорожкамъ лягушки прыгаютъ, сырость отъ пруда.
— Тни много. Громадныя, старинныя деревья… Трава хорошая.
— Что мн тнь? Что мн трава? Вдь я не мужикъ, чтобъ развалиться въ тни на трав. И, наконецъ, весь этотъ садъ — олицетворенная скука.
— Вотъ съ этимъ я согласенъ. А что до прогулки, то… Для прогулки, кром того, Лсной паркъ есть. Тамъ и тнь, тамъ и цвтники…
— До Лсного парка-то отъ насъ языкъ выставишь, бжавши.
— Кто любитъ гулять…
— Не люблю я безъ цли гулять. Ну, пойдешь въ паркъ, въ Беклешовъ садъ, а дальше что?
— Дальше дйствительно длать нечего. Въ Беклешовомъ саду, впрочемъ, можно на лодк покататься.
— Въ эдакую жару-то? Благодарю покорно.
— Хочешь, сегодня вечеромъ устроимъ прогулку на лодк, когда солнце сядетъ?
— Это вмст-то съ вами? Велика пріятность! Да и если-бы компанія и то скучно. Нтъ, здсь вообще скучно, вообще не знаешь, что длать.
— Невесело-то невесело, но вдь надо-же пробовать чмъ-нибудь развлечься. Хочешь сегодня въ клубъ идти?
— Чтобъ смотрть, какъ кривляются на сцен бездарные актеры. Чтобъ наблюдать, какъ пятидесятилтнія актрисы играютъ молоденькихъ двушекъ?
— Въ театръ можно и не ходить… Мы посл театра, къ танцамъ.
— Ну, его, этотъ клубъ. Тощища… И, наконецъ, все одн и т-же рожи: старая накрашеная холера, пляшущая съ гимназистами, дв разноперыя трактирщицы въ шляпахъ треухомъ. Да еще заплати деньги за входъ!
— Ну, такъ погуляемъ по улицамъ.
— Гуляйте ужъ одни, наслаждайтесь вереницею мамокъ и нянекъ съ ребятами.
Опять пауза.
— Позови кухарку. Надо завтракъ и обдъ заказывать. Дйствительно, одно только и развлеченіе, что пость хорошенько, — говоритъ Пестиковъ.
— Мара! Иди сюда!— кричитъ супруга.
Въ дверяхъ появляется кухарка.
— Такъ на завтракъ мы мозги и яичницу…— начинаетъ Пестиковъ.— Яичницу ты, Мара, сдлаешь намъ съ ветчиной, но не изъ цльныхъ яицъ, а сболтай ихъ съ молокомъ. Сболтаешь и обольешь ветчину. Да прибавь зеленцы.
— Задумали вы кушанье, которое одни вы только и будете сть. Не терплю я яичницу съ молокомъ…— перебиваетъ супруга.— Яичница, такъ ужъ должна быть изъ однихъ яицъ.
— Теб мозги, другъ мой, останутся. Вдь завтракъ — это такая вещь, что и одного блюда достаточно, если впереди хорошій сытный обдъ.
— А сами, небось, будете два сть — и мозги, и яичницу!
— Не найду я вамъ, баринъ, здсь, въ Лсномъ, хорошей ветчины…— заявляетъ кухарка.— Здсь есть въ лавк ветчина, но какая-то ржавая. Да и мозговъ наврядъ теперь найдешь, вдь ужъ поздно, десять часовъ. Что было — кухарки раньше расхватали. Мозги, почки, ножки — все это надо съ вечера въ лавк заказывать.
— Вотъ это тоже прелести нашей дачной жизни! язвительно замчаетъ супруга.— Ветчины нтъ, мозги — съ вечера.
— Тогда сдлай яичницу безъ ветчины, не только зелени побольше, зелени…
— А что-же вмсто мозговъ?— спрашиваетъ кухарка.— Бифштексики не прикажете-ли?
— Ну тебя съ бифштексами!
— Рыбки не изжарить-ли тогда, окуньковъ? Рыбаки обкричались съ рыбой…
Супруга сердится.
— Ничего не надо къ завтраку!— кричитъ она.— Колбасу сухую буду сть! Кофей и колбаса… Ничего не стряпай!
— Но зачмъ-же, душечка, такъ? Можно что-нибудь другое придумать
— Придумывайте сами, а я не хочу. Лнь, тоска, скука — завезли вы меня чортъ знаетъ куда на дачу.
— Но вдь сама-же ты…
— Довольно.
— Супруга поднимается съ мста и уходитъ съ балкона.
— Клавдинька! Но надо хоть обдъ-то заказать!— кричитъ ей вслдъ Пестиковъ.
— Сами заказывайте. Все это мн надоло, скучно, — слышится отвтъ.
— Желаешь супъ со шпинатомъ?
Вопросъ остается безъ разршенія.

II.

У НМЦЕВЪ.

Лсной. Девятый часъ утра, а на улиц уже такъ и заливаются на вс лады разносчики, выкрикивая названія състныхъ товаровъ. Вотъ въ палисадникъ дачи вышелъ съ терассы дачникъ, обрусвшій нмецъ Францъ Карловичъ Гельбке, остановился у ршетки и, смотря на улицу, началъ вдыхать свжій утренній воздухъ, широко раздувая ноздри. По улиц, мимо его, прохала телга и обдала его цлымъ столбомъ густой пыли. Гельбке прищурилъ глаза, отвернулся и сказалъ: ‘пфуй!’ Гельбке былъ одтъ по утреннему: въ шитыхъ гарусомъ туфляхъ — подарокъ жены ко дню рожденія, въ старую коломянковую парочку и былъ безъ шляпы. Утренній втерокъ свободно гулялъ по его коротенькимъ блокурымъ, какъ-бы изъ пакли, волосикамъ и по такимъ-же бакенбардикамъ на красноватомъ угреватомъ лиц. Отчихавшись отъ пыли, Гельбке подошелъ къ тощей клумб, сорвалъ нсколько цвточковъ и, сдлавъ изъ нихъ букетикъ, отправился въ дачу, гд, войдя въ спальню, съ сладенькой улыбкой остановился передъ постелью жены и тихо произнесъ:
— Du schlaefst, Amalia?
— Нтъ, я не спитъ…— отвчала по-русски тощая нмка, раскинувшаяся на кровати, и открыла глаза.
— Da hast du!— проговорилъ Гельбке и кинулъ на грудь жен букетикъ.
— Францъ!
— Амалія!
Супруга раскрыла объятія, и Гельбке, стоя около кровати, погрузился въ нихъ.
— Und du… Du amsirst dich schon? — спросила она.
— О, ja. Schon seit lange. Bei uns im Garten ist so gemthlich.
— Хорошій у насъ садъ, Францъ.
— Natrlich.
— Хорошая дача.
— О, ja.
Спасибо теб, Францъ, что ты мн нанялъ такой дача, — проговорила по-русски супруга и спросила: — Heute haben wir Sontag? Сегодня воскресенье?
— О, ja. Вставай… Сегодня мы будемъ цлый день гулять и веселиться. Я придумалъ много, много удовольствій.
— Danke, danke dir…— закивала головой супруга, поднялась на постели и начала надвать чулки.
Гельбке снова вышелъ въ палисадничекъ, съ гордостью посматривая на пятокъ тощихъ деревьевъ, на кустъ сирени и на единственную клумбу посреди ихъ. Клумба была убрана скорлупками изъ подъ устрицъ, стеклянными разноцвтными шариками съ рождественской елки. Эта была работа рукъ его супруги, Амаліи Богдановны.
— Раки! Живы крупны раки!— раздался голосъ разносчика.
— Раки! Давай сюда раки!— крикнулъ Гельбке.
Разносчикъ развязалъ корзинку.
— Вихлянскіе-съ… Первый сортъ, — сказалъ онъ.
— Охъ, какіе маленькіе! Да это тараканы. Эдакая большая у тебя борода и такіе маленькіе раки!
— На скусъ за то очень пріятные. Съ пріятствомъ кушать будете.
Начали торговаться. Гельбке давалъ аккуратъ половину того, что просилъ разносчикъ. Разносчикъ клялся, божился, два раза завязывалъ корзину и уходилъ. Наконецъ сторговались, и Гельбке торжественно понесъ корзинку на терассу, гд уже стояла одтая въ сренькое холстинковое платье и вполн причесанная Амалія Богдановна. На ней былъ даже клеенчатый передникъ и клеенчатые рукавчики — все это нужно было, по ея мннію, по хозяйству.
— Вотъ теб сюрпризъ… Это для фрюштика,— проговорилъ Гельбке, подавая корзинку.— Сегодня на фрюштикъ у насъ будетъ Krebs und Wurstessen. Раки и колбаса и больше ничего. Nicht wahr, so ist gut?
— О, ja, Franz… Komm… Ich werde dir ein Kuss..
Амалія Богдановна приблизила къ себ голову мужа и влпила ему поцлуй.
На терасс на стол стояли уже принадлежности кофе. Они сли. Амалія Богдановна сама начала его варить и изъ экономіи на керосин вмсто спирта.
— Willst du ein Butterbrod mit Kse?— спросила она.— Съ сыръ хочешь бутербродъ?
— О, ja, mein Schatz…
Гельбке принялъ отъ жены бутербродъ и поцловалъ у ней руку.
Они сидли и пили кофе, смакуя чуть не по чайной ложечк.. Съ улицы, черезъ палисадникъ, къ нимъ приставали разносчики съ предложеніями товаровъ, но они не отвчали разносчикамъ. Гельбке созерцалъ жену. Амалія Богдановна созерцала мужа.
— Люблю я воскресенье, когда не нужно идти въ контору и можно цлое утро ‘веселиться’ (sich amtisiren), — говорилъ Гельбке.
— И я люблю, потому мой Францъ со мной…— отвчала супруга.
— И такъ хорошо у насъ здсь на дач, пріятно…
— Gemthlich!..— протянула Амалія Богдановна и умильно закатила подъ лобъ глаза.
Явились дти, мальчикъ и двочка — Густя и Фрицъ, въ сопровожденіи русской няньки. Дти здоровались и говорили по-русски.
— Deutsch… Deutsch… Говорить надо по-нмецки…— приказывала имъ мать.
— Мама! Дай мн бутербродъ…— проговорилъ мальчикъ.
— Нельзя… Кушай булку и молоко.
— Я хочу бутербродъ съ колбасой.
— Нельзя, Фединька…— отвчалъ отецъ.— Фибринъ ты получишь за фрюштикомъ, а теперь долженъ кушать мучное и казеинъ.
Ребенокъ наморщился и приготовился плакать.
— Я дамъ ему маленькій кусочекъ…— сказала мать.
— Дай… Но не больше полъ-драхмы.
Двочка ничего не просила. Она запихала въ ротъ кусокъ кренделя и сосала его.
— Nun…— проговорилъ Гельбке, обращаясь къ супруг.— Сейчасъ я теб сообщу программу нашихъ удовольствій на сегодняшнее воскресенье. Посл кофе мы будемъ провожать тебя въ лавку, гд ты будешь покупать провизію на обдъ. Густя и Фрицъ! Вы рады, что мы будемъ провожать маму въ лавку?— спросилъ онъ дтей.
Вмсто отвта мальчикъ запросилъ еще колбасы.
— Нельзя, нельзя теб колбасы…— проговорилъ Гельбке и продолжалъ:— Потомъ фрюштикъ… и къ намъ хотлъ придти выпить свой шнапсъ Иванъ Иванычъ Аффе… Потомъ мы возьмемъ Густю и Фрица и пойдемъ въ Беклешовъ садъ кататься на лодк.
— Зачмъ лодка?— спросила Амалія Богдановна.— Ты раки купилъ. Лодка и раки въ одинъ день будетъ дорого. Надо экономи…
— Но, душечка, вдь раки у насъ идутъ на завтракъ. Они замняютъ блюдо и мы не увеличиваемъ свой бюджетъ. Ну, ты можешь редиски не покупать. На масл будетъ экономія.
— Но за то Аффе будетъ съ нами кушать — вотъ экономіи и нтъ. Онъ выпьетъ три-четыре шнапсъ. О, я знаю Аффе! И онъ такъ много пьетъ! У него очень большой аппетитъ.
— За то Аффе заплатитъ третью часть того, что стоитъ лодка. Посл лодки придутъ Грусъ и Грюнштейнъ и мы будемъ играть въ крокетъ на пиво. Ты любишь играть въ крокетъ… Ты рада?
— О, ja… Но я люблю, чтобъ экономи, а ты можешь проиграть много пива.
— Норма. Мы сдлаемъ норму. Проигрышъ не долженъ быть больше трехъ бутылокъ. Вдь пиво въ воскресенье въ бюджет. Я могу истратить въ воскресенье на пиво шестьдесятъ копекъ. На сигары сорокъ, а на пиво…
Амалія Богдановна погрозила мужу пальцемъ и сказала:
— О, Францъ, ты тратишь больше!
— Ein Kuss…
Гельбке схватилъ женину руку и поцловалъ ее въ знакъ своей виновности.
— Nun… Посл крокета мы будемъ обдать…— продолжалъ онъ.
— И Аффе, и Грусъ, и Грюнштейнъ съ нами?— испуганно спросила Амалія Богдановна.
— Нтъ, они пойдутъ домой. Вотъ за обдомъ ты можешь сдлать экономію. Зачмъ намъ супъ? Сегодня такъ жарко. Ты сдлаешь форшмакъ, потомъ жареные окуни — и довольно. А я могу прибавить бутылку пива.
— Опять пива! Францъ, я хотла сказать… Ты сигаръ много куришь. Надо длать экономію, чтобъ въ мое рожденіе была у насъ иллюминація. Мой братъ Готлибъ хотлъ принесть двадцать фонарей…
— Фуй… Оставь, Амалія… Я имю вечернія занятія и это покроетъ нашъ бюджетъ. Nun… Обдать мы будемъ на открытомъ воздух…
— Здсь, въ саду?
— Нтъ, тутъ тни нтъ, а мы снесемъ столъ за дачу, подъ березу.
— Но тамъ помойная яма.
— Ничего… Все-таки это будетъ въ зелени… Тамъ хорошая береза. А посл обда маленькій моціонъ… Мы пойдемъ въ кегельбанъ… Туда придутъ Аффе, Грюнштейнъ и Грусъ и сдлаемъ нсколько партій въ кегли. Посл кегель мы пойдемъ на прогулку въ Лсной паркъ. Ахъ, Амалія! Какіе тамъ цвты! Ты любишь цвты?
— Да, mein Schatz.
— И вотъ ты тамъ увидишь много, много цвтовъ. Тамъ я, Аффе, Грусъ и Грюнштейнъ споемъ свой квартетъ. Хорошо? Nichtwahr gemthlich?
— Gemthlich…— отвчала Амалія Богдановна и закатила подъ лобъ свои срые оловянные глаза.
— Вечеръ мы такъ и кончимъ музыкальнымъ удовольствіемъ. Изъ Лсного парка мы пойдемъ въ лсной клубъ музыку слушать…
— Францъ… Но вдь тамъ надо платить за входъ… Нтъ, нтъ, я не хочу. Ни за что не хочу… Надо экономію къ моему рожденію…
— Маменька… Мамаша… Амалія… Мутерхенъ…— перебилъ ее Гельбке.— Мы ничего не будемъ платить. Мы придемъ на улицу, встанемъ около забора клуба и будемъ слушать музыку даромъ. И Аффе будетъ съ нами, и Грусъ, и Грюнштейнъ… Даромъ, даромъ…— повторялъ онъ.
— Ну, тогда хорошо.
— А изъ клуба домой, сядемъ на терассу и будемъ слушать кукушку. Будемъ смотрть на луну и слушать кукушку. Ты любишь кукушку?
— О, ja… Gemthlich… А потомъ что? — спросила супруга и улыбнулась.
— А потомъ ты — моя Амалія. Вотъ и вся программа, — отвчалъ Гельбке.— Ты кончила свой кофе?
— Кончила.
— Иди за провизіей. Мы тебя будемъ провожать. Фрицъ! Густя! Идемте съ мамой въ лавку.
— Папа! Я колбасы хочу! — кричалъ мальчикъ.
— Нельзя, нельзя. Маленькому мальчику вредно утромъ мясо. Твой фибринъ ты получишь за завтракомъ.
Черезъ десять минутъ на улиц Лсного можно было видть Амалію Богдановну, шествующую съ корзинкой въ рукахъ. Сзади шелъ ея супругъ Францъ Карлычъ Гельбке и велъ за руки Фрица и Густю. Гельбке былъ уже облеченъ въ срую пиджачную парочку и имлъ на голов соломенную шляпу. Въ устахъ его дымилась дешевая сигара, вставленная въ мундштукъ, облеченный въ бисерный чехолъ — подарокъ Амаліи Богдановны.

III.

ЕЩЕ У РУССКИХЪ.

Все семейство Михаила Тихоновича Пестикова завтракало и вдругъ старшіе его члены разсорились и выскочили изъ-за стола, не довъ даже простокваши.
— Нельзя-же жить на дач и никуда не ходить гулять! — кричалъ Пестиковъ.— Зачмъ-же тогда было нанимать дачу? Зачмъ платить полтораста рублей?
— Чортъ васъ знаетъ, зачмъ вы нанимали, зачмъ вы платили! — отвчала супруга, Клавдія Петровна.— Пуще всего я вамъ не прощу того, что вы завезли меня въ этотъ поганый Лсной, гд тощища смертная, гд никуда нельзя выдти, не выпялившись во вс свои наряды.
— Гд-же-бы ты желала жить на дач? Въ Павловск, что-ли? Такъ тамъ, матушка, нужно еще больше выпяливаться. Тамъ можетъ быть и веселе, но за то ты тамъ въ паркъ даже безъ перчатокъ не покажешься.
— Зато тамъ порядочное общество, а здсь въ Лсномъ что такое? Тамъ все-таки стоитъ быть на вытяжк, стоитъ надвать корсетъ, стоитъ напялить перчатки и шляпку.
— Но должны-же мы хоть моціонъ сдлать. Въ будни я цлые дни на служб…
— Вы и идите одни, если вамъ нуженъ моціонъ.
— Нельзя-же и теб безъ моціону.
— Мн достаточно мой моціонъ вотъ здсь на балкон сдлать.
Дтямъ нуженъ моціонъ.
— Забирайте дтей и идите.
— При живой-то жен да возиться съ ребятами? Благодарю покорно.
— При васъ нянька будетъ.
Произошла пауза. Жена въ блуз и непричесанная, съ крысинымъ хвостикомъ вмсто косы сидла въ углу терассы и дулась. Мужъ ходилъ изъ угла въ уголъ и усиленно затягивался папироской.
— Полно, полно, матушка, пойдемъ. Надо-же дтей прогулять. Иди, однься и пойдемъ хоть до Гражданки, что-ли… Туда дорога лсомъ, въ тни…
— Вотъ въ Гражданку-то я именно и не пойду. Что тамъ длать? Смотрть, какъ въ палисадникахъ пьяные нмцы пиво пьютъ?
— Ну, въ Лсной паркъ пройдемъ.
— Да въ Лсномъ парк, я думаю, теперь съ заблудившейся собакой не встртишься. Затянешься въ корсетъ, выпялишься въ платье — и иди въ Лсной паркъ! Что тамъ длать? Какая цль? Еще если-бы тамъ былъ ресторанъ, то можно было-бы придти, ссть, чаю напиться или мороженаго състь.
— Посмотримъ на цвточки. Тамъ отличный цвтникъ.
— Я не садовница.
— На цвты любуются не одн садовницы.
— Ну не двочка, не институтка, чтобъ на цвточки умиляться.
— Пойдемъ въ Беклешовъ садъ, посмотримъ, какъ на лодкахъ катаются по пруду.
— Чтобы меня Доримедонтиха съ ногъ до головы пронзительнымъ взглядомъ осмотрла и на вс корки процыганила? Она тамъ днюетъ и ночуетъ, сидя на скамейк у пруда. Въ новомъ плать, сшитомъ по вашему совту, обезьяна на шарманк выгляжу.
— Вздоръ. Прекрасное платье.
— Да вдь я вижу, какъ она меня цыганитъ. Вдь она, не стсняясь, такъ вслдъ и говоритъ: ‘вонъ разноперая сорока идетъ’.
— А ты ее процыганъ.
— Съ кмъ? Съ вами что-ли? Такъ вы на гулянь словно истуканъ, молча, идете и только свою папиросу сосете. А она сидитъ и цыганитъ всхъ въ цлой компаніи такихъ-же, какъ и она сама, барабанныхъ шкуръ.
— Ну, полно, Клавдинька… Пойдемъ, пройдемся… Я понимаю, что здсь въ Лсномъ мсто скучное, но ужъ ежели перехали, то надо-же пользоваться тмъ, что есть. Иди, однься.
Супруга сдалась и отправилась одваться. Нянька и кухарка сбились съ ногъ, полчаса отыскивая ключи отъ шкапа, четверть часа таскали по комнатамъ юбки, потомъ начали закаливать щипцы для завивки хозяйкиной чолки на лбу. Наконецъ хозяйка вышла съ сильными слоями пудры на лиц, съ густо выведенными бровями, затянутая въ корсетъ, и проговорила, обращаясь къ мужу:
— Ну, взгляни на милость, разв я не похожа въ этомъ плать на пестроперую сороку?
— Не нахожу.
— Вы никогда ничего не находите! Я не понимаю, для чего у васъ глаза во лбу!— крикнула она.
— Готова ты, душечка?
— Готова-съ. Ведите на тоску и скуку. Радуйтесь, что на своемъ поставили.
— Феденька, Лизочка, Катинька! Сбирайтесь. Мы идемъ въ Лсной паркъ.
— Какъ въ Лсной паркъ? Вдь вы сказали въ Беклешовъ садъ?
— Но вдь ты не желаешь встрчаться вмст съ Доримедонтихой.
— Напротивъ. Я именно теперь желаю ее встртить, чтобъ пройти мимо ея и плюнуть въ ея сторону.
— Пожалуйста только ты не заводи скандала.
— Нарочно заведу, если она что-нибудь скажетъ мн вслдъ…
— Ну, что-же это такое!— развелъ руками Пестиковъ.— Тогда ужъ лучше не идти въ Беклешовъ Садъ.
— Нтъ, ужъ теперь-то я нарочно пойду. Вы меня вытащили, а я васъ потащу. Дти, собирайтесь! Нянька! Вытри носъ Катиньк.
Семейство вышло изъ палисадника дачи и поплелось по дорожк около дачъ.
— Клавдинька… Только ты, Бога ради, насчетъ Доримедонтихй-то…— началъ мужъ.
— На зло вамъ заведу скандалъ…— фыркнула жена.
Мужъ шелъ, какъ на иголкахъ.
— Что-же это такое! Идти гулять и вдругъ сцпиться съ посторонней женщиной!
— А вы зачмъ меня звали на прогулку? Вытащили — вотъ теперь и казнитесь.
— Если-бы я зналъ, то, само собой, не потащилъ-бы…
— Вонъ цлая компанія жидовъ и жидовокъ на встрчу тащится! И вдь какъ вырядились, канальи. Наврное потаскали изъ своихъ ссудныхъ кассъ заложенныя вещи… Думаете, пріятны такія встрчи?
— А ты не гляди на нихъ! Вдь он только пройдутъ мимо.
— И мимо-то, когда он идутъ, и то непріятно. Вонъ одна жидовка даже въ шелковомъ парик.
— Тише. Ну, зачмъ-же кричать? Вдь она слышитъ.
— Пускай слышитъ. Фу, какъ запахло чеснокомъ!
— Клавдинька…
— Тридцать два года знаю, что я Клавдинька.
— Если-бы я зналъ, что это все такъ будетъ, то ни за что на свт не вызвалъ-бы тебя. Знаешь. Что? Я не пойду дальше.
— Идите, идите ужъ, если выманили меня.
— Дай мн слово, что ты въ Беклешовомъ саду не сцпишься съ Доримедонтихой.
— Да чего вы ея боитесь-то?
— Я ея не боюсь, но не желаю скандала. Ну, дай мн слово…
— Я только плюну въ ея сторону. Пусть она видитъ.
— Честное слово только плюнешь?
— Да, ужъ ладно, ладно! Идите.
— Ты плюнь такъ, чтобы не было замтно.
— Тогда польза? Мн нужно сердце сорвать.
— Пожалуйста, Клавдинька…
Они входили въ Беклешовъ садъ.

IV.

ЕЩЕ У НМЦЕВЪ.

Францъ Карловичъ Гельбке, супруга его Амалія Богдановна и ихъ дти только что вернулись изъ лавки съ закупленной для стола провизіей и услись на терасс, какъ у калитки палисадника показался ожидаемый гость. Это былъ Аффе, конторщикъ какого-то страховаго агентства, молодой полный брюнетъ, но уже плшивый и въ очкахъ. Онъ былъ не одинъ. Съ нимъ была сестра его, кругленькая румяная нмочка Матильда. Мадамъ Гельбке, какъ увидала, что Аффе не одинъ, такъ и всплеснула руками отъ ужаса.
— Gott im Himmel! Францъ! Что это такое! Аффе не одинъ, а съ сестрой…— проговорила она.— Матильда съ нимъ. А ты сказалъ, что фрюштикать будетъ онъ у насъ одинъ. Два гостя… Гд-же тутъ экономія на мое рожденіе? Матильда всегда такъ стъ много… У ней такіе большіе зубы, такой большой аппетитъ.
Stiel, Araalcheii! Оставь. Я убавлю сегодня бутылку пива изъ моего бюджета за Матильду, убавлю одну сигару.
— Она больше състъ, чмъ стоитъ бутылка пива и сигара. У ней такой большой ротъ. Ты звалъ Аффе съ сестрой… звалъ и ничего мн не сказалъ.
— Ей Богу, я не звалъ его съ сестрой. Я его звалъ одного. Но ты не показывай вида… Я убавлю и завтра бутылку пива.
Отворивъ калитку въ палисадникъ, входили Аффе и Матильда. Аффе весело скалилъ свои блые зубы и декламировалъ старинные стихи:
Einst kam ein Todter aus Mainz,
An die Pforte des Himmels…
— Герръ Гельбке, мадамъ Гельбке… здравствуйте… А я съ сестрой, а сестра съ подаркомъ для вашихъ дтей, — сказалъ онъ.
Матильда держала въ рукахъ маленькую корзиночку съ земляникой и говорила:
— Fr die Engelchen… Для вашихъ дтей, Здравствуйте, мадамъ Гельбке.
Дамы поцловались. Мадамъ Гельбке, видя приношеніе, нсколько смягчилась, усадила около себя Матильду и стала ей разсказывать, какъ можно варить дешевый супъ изъ рыбьихъ головъ, хвостовъ и костей.
— Мякоть надо снять съ кости и жарить на жаркое, а головы, хвостъ и кости спрятать и варить на другой день супъ. Варить долго, потомъ протереть, прибавить немножко масла, муки, петрушки — и супъ готовъ. Головы отъ селедки можно тоже въ супъ, — прибавила она.
— Бда съ женщинами!— оправдывался Аффе.— Хотлъ сестру оставить дома, по она, узнавъ отъ меня вашу программу воскресныхъ увеселеній, ударилась въ слезы — ну, и пришлось взять.
Подали фрюштикъ. Кром раковъ и жареной колбасы ничего не было. Аффе и Гельбке выпили по три рюмки водки, хотли пить по четвертой, но мадамъ Гельбке схватила со стола бутылку и сказала:
— Genug… Довольно… Мой Францъ не долженъ пить за завтракомъ больше трехъ рюмокъ шнапсъ…
Они принялись за пиво. Лица ихъ раскраснлись. Шелъ шумный разговоръ о Каприви, потомъ о Бисмарк, затмъ о предстоящемъ праздник въ обществ Лидертафель и наконецъ о какомъ-то Кнопф, который пріхалъ сюда изъ Дерпта, кончившимъ курсъ ветеринаріи, и получившемъ мсто химика на химическомъ завод, мсто съ окладомъ въ три тысячи рублей.
— Черезъ три года будетъ богатый человкъ, прибавилъ Гельбке.— Фрейлейнъ Матильда… Вотъ старайтесь быть хорошей экономной хозяйкой, когда Кнопфъ будетъ у васъ въ гостяхъ. Женихъ отличный. Увидитъ, что вы хорошая, экономная хозяйка, и попадетъ въ ваши сти. Онъ любитъ экономію.
Матильда зардлась, какъ маковъ цвтъ, и тотчасъ-же замяла разговоръ, сказавъ мадамъ Гельбке:
— Какъ у васъ здсь пріятно… So gemthlich… И садикъ… Цвты…
— Это все я сама и мой Гельбке…— отвчала Амалія Богдановна.
Посл второй бутылки пива Гельбке и Аффе вдругъ запли въ полголоса ‘Wacht am Rhein’. Вдругъ на улиц заиграла шарманка. Она играла вальсъ. Гельбке вскочилъ съ мста, подскочилъ къ Матильд и съ словами ‘Frulein, bitte’… завальсировалъ съ ней по терасс. Дребезжала посуда на стол. Амалія Богдановна только что успла отодвинуть столъ къ сторонк, какъ и Аффе подскочилъ къ ней и завертлся въ вальс.
— Пожалуста, сигару выньте изо рта! Сигару!— кричала Матильда вальсировавшему съ ней Гельбке.— Вы мн ей ткнули въ лицо.
— Ахъ, пардонъ, фрейлейнъ…— вскричалъ запыхавшійся Гельбке, остановился, вынулъ изо рта сигару, положилъ ее на тарелку и снова завертлся.
Они танцовали чуть не до упаду, и раскраснвшіеся, съ потными лицами, плюхнулись на стулья.
— Хорошо повеселились, Матильда? — спрашивала мадамъ Гельбке, обмахиваясь носовымъ платкомъ.
— О, ja, мадамъ Гельбке. Мерси за удовольствіе.
— Танцы не входили въ программу сегодняшнихъ увеселеній, — сказалъ Гельбке.— Это сюрпризъ дамамъ. Амальхенъ, могу я дать шарманщику пять копекъ?— спросилъ онъ жену.
— Да… Но за это ты, когда будетъ дождикъ, долженъ хать по конк вмсто внутренняго мста на имперіал и сдлать экономію.
— Хорошо, — сказалъ Гельбке и ползъ въ карманъ за деньгами.
— Не надо. Я дамъ шарманщику, — остановилъ его Аффе и, вынувъ пятачекъ, понесъ шарманщику, прибавивъ:— Мы съ сестрой пользуемся сегодня угощеніемъ отъ васъ, стало быть музыка должна быть наша.
— Очень любезно съ вашей стороны, — кивнула ему мадамъ Гельбке.
— Теперь wollen wir gehen въ Беклешовскій садъ кататься на лодк, — сказалъ Гельбке.— Такъ говоритъ наша воскресная программа. Kinder! Фрицхенъ, Густя! Сбирайтесь кататься на лодк, — обратился онъ къ дтямъ.— Герръ Аффе! Расходы по катанью на лодк пополамъ.
— Ну, герръ Аффе можетъ заплатить только третью часть. Во-первыхъ, ихъ только двое, а насъ четверо, а во-вторыхъ, онъ шарманщику платилъ, — смилостивилась мадамъ Гельбке.
Вс засуетились, сбираясь въ Беклешовъ садъ. Черезъ пять минутъ шествіе тронулось. Впереди шли дти, держа другъ друга за руку, какъ имъ было приказано родителями. За дтьми шествовала мадамъ Гельбке съ Матильдой, а сзади самъ Гельбке съ Аффе. Мадамъ Гельбке шла и разсказывала Матильд, что въ будни она хочетъ замнить за столомъ салфетки — бумажками, такъ какъ это будетъ стоить много дешевле.
— За границей это введено даже во многихъ ресторанахъ, — прибавила она, обернулась съ мужу и сказала:— Францъ! Не шаркай такъ сильно ногами по песку. Ты и то много сапоговъ носишь.

V.

ПАКИ У РУССКИХЪ.

Семейство Пестиковыхъ ходило гулять въ Беклешовъ садъ, но вернулось оттуда со скандаломъ. Клавдія Петровна Пестикова сцпилась съ какой-то Доримедонтихой и дло чуть не дошло до зонтиковъ. Дло въ томъ, что Доримедонтиха, купеческая вдова, сидвшая ‘на выставк’, то-есть на скамейк около пруда, въ сообществ своей прихлебательницы, старой двы Бирюлкиной, прошипла что-то вслдъ Пестиковой на счетъ ея платья. Пестикова обернулась и сказала:
— Гд ужъ намъ за всми шлюхами въ нарядахъ угоняться! У меня платье сдлано на трудовыя деньги мужа, а не на награбленныя деньги, оставшіяся отъ стараго купчины-подрядчика.
— Что? — заревла Доримедонтиха.
— Ничего. Прохало. Повторять для васъ не стану. Ежели-бы хотли слушать, такъ ототкнулибы прежде уши.
— Клавдинъка! Клавдинька! Оставь… Что-ты!— суетился мужъ, но дамы уже награждали другъ друга эпитетами ‘крашеная выдра’, ‘трепаная кляча’ и т. п.
Пестиковъ подхватилъ дтей и побжалъ по направленію къ темнымъ аллеямъ, ибо скандалъ вышелъ публичный. Супруга вскор нагнала его. Она была просто разсвирпвши и кричала мужу:
— Тряпка вы, а не мужчина! Вмсто того, чтобы защитить жену, вы бжите прочь.
— Душечка, но вдь я долженъ избгать скандала: я на коронной служб. Выйдетъ огласка, узнаетъ начальство… Могутъ быть непріятности.
— Молчите! Вы истуканъ мдный, а не мужъ.
— Поневол будешь истуканомъ, если надо себя беречь. Тутъ шляются разные репортеришки. Ну, что за радость попасть въ газету? Всякій будетъ спрашивать въ чемъ дло, начнутъ смяться, подтрунивать. Да наконецъ и она можетъ подать на насъ мировому. Ей что! Ей наплевать. А меня могутъ выгнать со службы и семейство останется безъ куска хлба.
— Она на насъ подастъ къ мировому! Я на нее подамъ къ мировому!— вопіяла мадамъ Пестикова.— Она меня первая оскорбила.
— Нтъ, ужъ ты этого не длай… Бога ради, не длай… Ты меня пощади.
— Васъ щадить, такъ дойдетъ до того, что меня по щекамъ будутъ бить.
— Ну, полно, полно…
Перебраниваясь такимъ образомъ, они дошли до своей дачи, вошли въ палисадникъ и все еще продолжали перебраниваться. Мужъ говорилъ вполголоса и поминутно прибавлялъ:— ‘Тише, Бога ради тише, насъ могутъ сосди услышать’, но жену это еще больше раздражало и она голосила еще сильне.
— Господи, что-же это такое! Какъ воскресенье, какъ праздникъ, такъ у насъ скандалъ и перебранка!— вздыхалъ онъ.
— Сами виноваты. Зачмъ завезли меня въ этотъ поганый Лсной? Здсь иначе и длать нечего, какъ перебраниваться. Здсь вс перебраниваются, въ клуб и то перебраниваются, даже дерутся. Тутъ скучища страшная, народъ оболдваетъ и лзетъ другъ на друга.
— Но вдь ты сама нанимала здсь дачу.
— Вы должны были предупредить меня, остановить, доказать, что здсь ни погулять въ уединеніи, безъ вытяжки, нельзя, ни…
— Душечка! Но, когда мы жили въ усадьб въ Новгородской губерніи на дач, ты сама роптала, что бродишь какъ дикій зврь одна. Какъ на тебя угодить
— Довольно. Достаточно. Тряпкой вы были, тряпкой и останетесь.
Въ это время мадамъ Пестикова обернулась и увидала, что съ сосдней дачи съ верхняго балкона на нее уставились два женскіе глаза и смотрятъ черезъ заборъ, очень внимательно прислушиваясь къ крикамъ.
— Вамъ что надо? Вы что выпучили глаза въ нашъ садъ?— крикнула она сосдк.
— Ахъ, Боже мой! Не выколоть же мн себ глаза. Я на своемъ балкон…
— Быть на своемъ балкон вы можете, но разсматривать чуть не въ микроскопъ нашъ садъ вы не имете права. Мы за вами не слдимъ и вы за нами не слдите.
— Ахъ, Боже мой, какія строгости!
— Да-съ… Строгости. Вы-бы еще биноколь наставили, взяли слуховую трубу.
— Зачмъ мн слуховая труба, если вы кричите на весь Лсной? Я лежала на диван и читала книгу, но вдругъ такой крикъ, что я думала — ужъ не пожаръ-ли. Я и выскочила.
— Ну, выскочили, а теперь и убирайтесь обратно. Вишь, какую обсерваторію у себя на балкон завели!
— Не ты-ли мн это запретишь?
— Я. Что это въ самомъ дл! Нельзя у рыбака сига купить, чтобы ты съ вашей вышки не высматривала и не звонила въ колокола по всему Лсному, что у насъ пирогъ съ сигомъ, что за сига я дала шесть гривенъ.
— Позволь, позволь… Да какъ ты мн смешь говорить ‘ты’!
— Какъ смла, такъ и сла! Вдь и ты мн говоришь ‘ты’. Людямъ длать нечего, они каждый часъ съ своего балкона глаза на нашъ садъ пялятъ, да еще не смй имъ ничего сказать! Скажите на милость, какія новости!
— Полно врать-то! Что ты мелешь! Ты сама шляешься около оконъ нашей кухни да вынюхиваешь, что у насъ на плит кипитъ, — доносилось съ балкона.
— Некогда мн вынюхивать, у меня дти, мн впору только съ дтьми заниматься, а вотъ какъ у тебя, кром двухъ паршивыхъ мосекъ, никого нтъ, такъ ты и завела обсерваторію. Ты хоть у мосекъ-то-бы блохъ вычесывала.
— Ахъ, ты дрянь эдакая! Да какъ ты смешь мн это говорить!
— А за эту дрянь хочешь на полицейскіе хлба, шлюха ты эдакая?
— Сама шлюха грязнохвостая!
— Брешь! Я не шлюха, а надворная совтница, кавалерша.
— Оно и видно, что надворная! Совсмъ надворная, а не комнатная.
— Молчать! Ты думаешь я не знаю, кто такое теб этотъ плшивый полковникъ, который къ теб здитъ! И про жида знаю, какой ты съ него браслетъ сорвала. Вдова… Вдовой-то ты только числишься, а на самомъ дл…
— Ого-го-го! Постой я въ тебя, мерзкую, горшкомъ кину. На вотъ… Получай! — крикнула сосдка, швырнувъ съ балкона цвточнымъ горшкомъ, но горшокъ не перелетлъ черезъ заборъ.
— Ты кидаться! Ты кидаться! Такъ ладно-же, и я у тебя вс стекла въ дач каменьями перебью.
Мадамъ Пестикова пришла въ ярость и начала искать въ саду камень.
— Клавдинька! Клавдинька! Опомнись!— слышался шопотъ мужа съ терассы.— Вдь это чортъ знаетъ что такое! Смотри, около нашего палисадника посторонній народъ останавливается.
— Вы что тамъ шепчетесь! Берите полно и идите сюда на подмогу.
— Другъ мой, ты иди сюда!
Съ балкона полетли въ садъ картофелины. Мадамъ Пестикова поднимала съ дорожекъ сада куски битаго кирпича и швыряла на сосдній балконъ.
Пестиковъ сидлъ на терасс за драпировкой и въ отчаяніи воздвалъ руки съ потолку.
— Боже милостивый! Что-же это такое! Съ одинъ день два скандала!— шептали его губы.

VI.

ПАКИ У НМЦЕВЪ

Семейство Гельбке и Аффе съ сестрой возвращались домой съ прогулки изъ Беклешова сада, гд они катались на лодк. Когда они подходили къ своей дач, то у калитки палисадника ихъ уже дожидались гости — Грусъ, рыжеватенькій молодой человкъ съ усиками и въ веснушкахъ, и Грюнштейнъ, худой черный какъ жукъ мужчина съ чертами лица, напоминающими семитическое происхожденіе. Они стояли и смотрли на встрчу приближающимся Гельбке, причемъ Грусъ вынулъ изъ жилетнаго кармана часы и держалъ ихъ въ рук.
— Мы аккуратны, какъ хронометръ, а вы просрочили ваше время…— говорилъ онъ по-нмецки.— Вы звали насъ на партію въ крокетъ ровно въ три часа, мы были безъ двухъ минутъ три у васъ, а вы являетесь домой только въ шесть минутъ четвертаго.
Гельбке въ свою очередь вынулъ часы и сказалъ:
— Дв минуты четвертаго, но я думалъ, что мои часы впередъ.
— Ваши часы отстали — это вамъ говоритъ часовыхъ длъ мастеръ, — стоялъ на своемъ Грусъ.— Дайте ваши часы и я имъ прибавлю ходу.
Грусъ прибавилъ ходу часамъ Гельбке. Между прочимъ у калитки происходили взаимныя привтствія.
— Ну, какъ ваша невста, герръ Грусъ?— спросила мадамъ Гельбке.
— Frisch, raunter und gesund…— отвчалъ Грусъ, входя вмст съ другими въ палисадникъ дачи.— Цвтетъ какъ роза.
— Когда свадьба?
— У невсты не хватаетъ до свадьбы тридцать три рубля, у меня сто четырнадцать.
— Такъ давно копите и все еще не хватаетъ. Вы, Грусъ, должно быть много пьете пива и много курите сигаръ.
— О, нтъ… Дома за работой я теперь курю трубку, мадамъ Гельбке, что длаетъ мн четыре рубля экономіи въ мсяцъ, но что вы сдлаете, если мои давальцы все такой народъ, какъ вашъ Гельбке. У него часы отстаютъ, а онъ не несетъ ихъ къ часовому мастеру.
— Гельбке годъ назадъ чистилъ у васъ свои часы и если они отстаютъ теперь, то это ваша вина. Нтъ, въ самомъ дл, когда-же свадьба?
— Скоро. Я полагаю, что къ сентябрю у насъ будетъ назначенная для женитьбы сумма въ тысячу пятьсотъ рублей. На прошлой недл я получилъ готовое мсто для заводки часовъ въ одномъ пріют, кром того генералъ фонъ Пфифендорфъ поручилъ мн выбрать ему хорошіе бронзовые часы для гостиной и здсь я буду имть рублей пятнадцать коммиссіи.
— Ну, Гельбке! Скорй крокетъ, крокетъ!— хлопалъ въ ладоши Грюнштейнъ.— А пока, гд ваши дти? Я имъ принесъ изъ вашей аптеки ячменные леденцы. Густинька, Фрицхенъ! Da haben sie roстинцы.
Мадамъ Гельбке радостно улыбнулась, подвела къ Грюнштейну дтей и говорила:
— Кланяйтесь и скажите: благодарю, герръ провизоръ.
— А какъ идетъ у нихъ дло съ гимнастикой?
— О, Фрицъ совсмъ акробатъ, — отвчалъ за жену Гельбке и прибавилъ: — Амальхенъ! Ты не просрочь время. Въ три съ половиной часа они должны длать четверть часа упражненія на трапеціи, а въ четыре часа имъ слдуетъ получить въ пищу казеинъ. Есть-ли для нихъ молоко?
— О, sei ruhig… Я не какъ ты… Я аккуратная мать, — отвчала мадамъ Гельбке.— Мои часы на шесть минутъ не отстаютъ.
— Aber, Amalchen…— хотлъ оправдываться Гельбке.
— Нечего, Амальхенъ! Ты былъ вчера въ город и могъ поврить часы по пушк. Наконецъ, вчера была суббота… Къ вамъ по субботамъ ходитъ въ контору для заводки часовъ часовыхъ длъ мастеръ и ты могъ у него поврить свои часы. Гельбке! Ты перестаешь быть аккуратнымъ!— погрозила она ему пальцемъ.
Гельбке и Аффе устанавливали дуги крокета и вынимали изъ ящика шары.
— А апотекершнапсъ будете пить? Я принесъ апотекершвапсъ, — говорилъ Грюнштейнъ, вынимая изъ кармана аптечный флаконъ съ красной жидкостью.
— Нтъ, нтъ! Теперь нельзя! Гельбке и Аффе пили четыре шнапса за фрюштикомъ!— вскричала мадамъ Гельбке.— Они пили и такъ больше своей порціи. Я позволяю Гельбке пить не больше двухъ шнапсовъ по воскресеньямъ за фрюштикомъ. А это все Аффе виноватъ.
— Мамахенъ, мы пbли только три шнапса, а четвертый ты намъ не дала, — заискивающимъ тономъ сказалъ Гельбке.
— Врешь, врешь! Четыре.
— Я и Грусъ выпили сегодня тоже по четыре.
— Это не длаетъ вамъ честь. А невст Груса я скажу, чтобы она лишила его за это права три дня цловать ея руку.
Гельбке подошелъ къ жен и тихо сказалъ:
— Мамахенъ, вдь Грюнштейнъ угощаетъ, вдь этотъ шнапсъ будетъ даромъ. Позволь намъ выпить.
— Даромъ! Ты забываешь, что я должна подать колбасы на закуску. Вдь Грюнштейнъ безъ закуски пришелъ, — также тихо отвчала она.— А хлбъ?
— Полно, Амальхенъ… У васъ отъ фрюштика осталось десятокъ раковъ — вотъ мы раками и закусимъ.
— А порядокъ? Ты ни во что не ставишь порядокъ? А твоя печень? Вотъ ежели-бы ты былъ капиталистъ, то я позволила-бы теб рисковать здоровьемъ. Ты долженъ беречь свое здоровье для жены и дтей.
— Душечка, вдь я застраховалъ для васъ свою жизнь въ пять тысячъ. Позволь, мамахенъ, выпить шнапсъ.
— Пей, но я буду сердиться, — отвчала мадамъ Гельбке и надулась.
— Есть разршеніе на шнапсъ?— спрашивалъ Грюнштейнъ, слдившій за перешептываніемъ.
— Есть, есть!— радостно воскликнулъ Гельбке.
Появилась рюмка и тарелка раковъ.
— На трав будемъ пить, на трав… Садись вс на траву… Садись вокругъ, — командовалъ Аффе и весело заплъ:
‘Bin ich in Wirthshaus eingetreten
Gleich einen grossen Kavalier,
Da lass icli Brodt und Braten liegen
Und ffreife nach den Korkenziher…’
— О, Аффе! Какой вы кутила. Я не люблю такихъ. Я удивляюсь, какъ вамъ ваша сестра позволяетъ, — погрозила ему пальцемъ мадамъ Гельбке.
Мужчины по очереди пили апотекершнапсъ.
— Восторгъ, что такое!— говорилъ Гельбке, проглатывая рюмку жидкости.
— На самомъ лучшемъ спирту и собраны вс травы, способствующія къ пищеваренію. Это жизненный элексиръ, — хвастался Грюштейнъ.
— Честь и слава провизору Грюнштейну!— крикнулъ Аффе.
— Удивительная крпость!— сказалъ Грусъ.
Мадамъ Гельбке продолжала дуться и шептаться съ сестрой Аффе.
— Мамахенъ! Мы такъ веселимся, а ты дуешься и разстраиваешь наше веселье. Полно, брось… Hier ist so gemthlich, aber du… Ach, Schande…
— Sehr gemthlich! Ausserordentlich gemthlich! Еще…— кричалъ Аффе, подставляя рюмку и прибавилъ по-русски: — Русская пословица говоритъ: остатки сладки.
— Meine Herrschaften! Wollen wir noch выпивае’en, — предложилъ Грюнштейнъ, спрягая русскій глаголъ ‘выпить’ на нмецкій манеръ.— Мадамъ Гельбке насъ проститъ. Она добрая.
Предложеніе было принято.

VII.

ПАКИ И ПАКИ У РУССКИХЪ

Лсной. Вечеръ. Солнце, позолотивъ въ послдній разъ крыши домовъ, опустилось за сосны. Повяло прохладой. Поулеглась пыль на дорог. Стала садиться роса. На балконахъ и терассахъ дачъ появились самовары. Бродили по улицамъ пьяные дворники. Раздавались гд-то отдаленные звуки гармоніи, кто-то гд-то сочно ругался. На терасс, около остывшаго самовара, передъ только что сейчасъ выпитыми стаканами и чашками сидло семейство Пестиковыхъ. Супруги молчали, дулись другъ на друга и позвывали. Дти еще продолжали пить чаи, раздрызгивая въ чашкахъ куски булки. Клавдія Петровна Пестикова наградила ихъ подзатыльниками и прогнала спать. Изъ комнатъ сталъ доноситься ревъ ребятъ. Михайло Тихонычъ Пестиковъ пыхтлъ и усиленно затягивался папироской.
— Переодться въ халатъ, что-ли, — пробормоталъ онъ, отправился въ комнаты и вскор оттуда явился въ халат и туфляхъ.
Клавдія Петровна тоже сходила въ спальню и вернулась въ ситцевой блуз и безъ привязанной косы, а съ собственнымъ крысинымъ хвостикомъ. Она сидла съ размазанными по лбу бровями. Сроватая полоса отъ накрашенной брови шла кверху и упиралась въ проборъ волосъ.
— Мара! — крикнула она кухарк.— Прибирай самоваръ-то!
Что ему тутъ торчать. Самоваръ прибранъ.
— Вотъ и еще воскресенье прошло, — проговорилъ Пестиковъ.
— Да ужъ нечего сказать, пріятное воскресенье, пріятный праздникъ! — отвчала жена.
— Кто-же, душенька, его испортилъ? Вдь ты сама. Сама ты ползла на ссору съ Доримедонтихой, сама ты задла сосдку и сцпилась съ ней.
— А по вашему, молчать, по вашему, дозволить надъ собой длать всевозможныя надругательства?
— Мало-ли про кого что говорятъ заглазно.
— Вовсе не заглазно. Доримедонтиха прямо во слдъ мн хохотала надъ моимъ платьемъ, она нарочно такъ хохотала, чтобы я слышала.
— Да можетъ быть она объ чемъ-нибудь другомъ хохотала.
— Ну, ужъ пожалуйста! Что я маленькая, что-ли! Разв я не понимаю? А эта наша сосдка, такъ просто она меня бситъ своимъ нахальствомъ. Чисто обсерваторію у себя на балкон устроила. И какъ только у насъ въ саду какой-нибудь разговоръ — сейчасъ она выскочитъ на балконъ, выпучитъ глаза и свой лопухъ разставитъ, чтобы ни словечка не проронить, что мы говоримъ.
— Но вдь тутъ дачи такъ смежно построены, такъ виновата-ли она?
— А вы зачмъ меня въ такое мсто завезли жить, гд дачи смежно построены?
— Душечка, ты сама выбирала дачу.
— Я думала, что палисадникъ, отдляющій нашу дачу отъ сосдней дачи, заростетъ чмъ-нибудь.
— Чмъ-же тутъ зарости, если и кустовъ-то нтъ, а сидитъ всего на все дв голыя сосны. Сосдскій балконъ такъ устроенъ, что…
— Пожалуйста не заступайтесь за эту шлюху, иначе я додумаю, что у васъ съ ней шуры-муры начинаются. Да и то… Всякій разъ какъ я про нее начну — вы сейчасъ заступаться. Какая-нибудь дрянь — и вамъ дороже жены.
— Ну, а что хорошаго, вдругъ дв дряни, Доримедонтиха и сосдка, подадутъ на тебя къ мировому?
— На меня подадутъ, но не на васъ, — рзко отвчала супруга.
Пауза. За палисадникомъ послышался еврейскій жаргонъ проходящаго мимо еврейскаго семейства и потомъ все стихло. Минуту спустя, два дворника вели третьяго. Онъ упирался, барахтался и кричалъ:
— Загуляла ты, ежова голова.
— А ужъ и тощища-же здсь! Сплетницы, жиды, пьяные дворники — и больше ничего…— опять начала супруга.— Такой скуки нигд нтъ.
— Да ужъ слышали. Что все объ одномъ толковать! — отвчалъ супругъ.
— Ну, скажите по совсти: разв вамъ самимъ не скучно?
— Скучно, но что-же длать-то? Намъ будетъ везд скучно, потому что мы веселиться не умемъ. Намъ будетъ и въ Павловск скучно, и въ Лсномъ скучно, и въ Озеркахъ скучно. А нмцы вонъ везд веселятся, даже въ Лсномъ веселятся. Видла давеча въ Беклешовомъ саду катавшуюся на лодк нмецкую компанію. Солнце печетъ, жарко — они безъ сюртуковъ, поютъ псни. Вышли на островокъ — разслись на траву, начали пиво пить, ползли на деревья.
— Ну, что нмцы! Что объ нмцахъ разговаривать! Нмецъ какъ тараканъ, онъ везд уживается и везд ему удобно и уютно.
Опять пауза. Мимо палисадника пробжала, шурша туго накрахмаленнымъ платьемъ, горничная. За ней гнался рослый гимназистъ въ коломянковой блуз и въ форменной фуражк. Горничная кричала:
— Хороша Наташа, да не ваша! Кругла да не тронь ее изъ-за угла.
— Вдь это удивительно! — начинаетъ Клавдія Петровна Пестикова.— Никто изъ знакомыхъ даже въ гости въ этотъ поганый Лсной не детъ. Два воскресенья сидимъ съ тобой глазъ на глазъ и хотя-бы кто изъ знакомыхъ заглянулъ.
— Ну, скажите на милость! — всплеснулъ руками Пестиковъ.— А прідутъ гости, ты на нихъ фыркаешь. Тутъ какъ-то пріхали Петръ Михайлычъ съ братомъ, Кузьма Иванычъ, и ты такъ приняла ихъ нелюбезно, что просто мн совстно было.
— Еще-бы, вы засли въ винтъ играть на цлый вечеръ! Они пріхали въ карет, я намекаю, что не дурно-бы всмъ въ ‘Аркадію’ създить, благо у нихъ карета, а они даже и не внимаютъ.
— Душечка… Но стснять гостей! Вдь они затмъ именно и пріхали къ намъ въ гости, чтобы поиграть въ винтъ.
— Нтъ, сюда не оттого не дутъ гости, а просто оттого, что здсь мсто скучное. Во-первыхъ, мсто скучное, а во-вторыхъ, эта проклятая конка, которая тащится полтора часа. Вагоны отходятъ только до одиннадцати часовъ вечера, да еще и не всегда въ нихъ попадешь. Ты посмотри послдніе вагоны… Вдь мста чуть не штурмомъ берутъ. Извозчиковъ мало… А которые извозчики есть, то т въ праздникъ вечеромъ ломятъ за конецъ въ городъ два рубля.
— Везд тоже самое!— махнулъ рукой мужъ и пронзительно звнулъ во весь ротъ.
Звнула и жена.
За палисадникомъ у сосдей послышался возгласъ:
— Ахъ, Францъ! Ты слышишь? Кукушка… Послушаемъ кукушку. Какъ я люблю, когда кукушка кукуетъ!
Пестиковъ звнулъ еще разъ. Жена ему вторила. У сосдей раздавалось:
— И какъ хорошо соснами пахнетъ! Это такъ здорово. Ты любишь запахъ сосны? Смотри, какая ночная бабочка…
— Что-жъ мы сидимъ, да какъ совы глаза пялимъ? Ужъ надо спать ложиться, что-ли, — проговорилъ Пестиковъ.
— Дйствительно, больше нечего длать. Тощища смертная, — отвчала супруга.— Ты вотъ что… Ты посыпь сегодня въ спальн персидскимъ порошкомъ. Это и отъ блохъ хорошо, и отъ комаровъ хорошо.
— Сыпь сама. Мн лнь. Я и такъ хорошо сплю.
— Вотъ нмецъ сосдній ужъ не сказалъ-бы этого, а услужилъ жен.
— То нмецъ.
Звякнулъ нутреной замокъ, запирающій дверь, выходящую на терассу, и скоро въ дач мелькнулъ огонекъ, мелькнулъ и погасъ. Затмъ въ дач все стихло.

VIII.

ПАКИ И ПАКИ У НМЦЕВЪ.

Блдно-лиловая іюньская ночь спустилась надъ Лснымъ. Трубятъ комары. Амалія Богдановна Гельбке, переодвшись изъ холстинковаго платья въ блузу, сидитъ на ступенькахъ, ведущихъ на терассу дачи и отмахивается вткой акаціи отъ комаровъ. Францъ Карлычъ Гельбке въ старой коломянковой парочк и въ гарусныхъ туфляхъ поливаетъ изъ лейки цвты въ своей единственной клумб. Походка его не совсмъ тверда. Онъ слегка покачивается.
— Amalchen! Nicht wahr, bei uns ist sehr gemthlich?— спрашиваетъ онъ жену заплетающимся языкомъ.
— О, ja, Franz, aber diese комары… Ужасно они кусаютъ.
— Это хорошо, мамахенъ.
— Что-же тутъ хорошаго, Францъ? Я вся искусана. Больно, чешется.
— О, ты не знаешь натургешихте… Комары лишнюю кровь отвлекаютъ. Ну, какъ ты сегодня веселилась?
— О, Францъ! Совсмъ хорошо. Danke sehr. Ты знаешь я была совсмъ другого мннія о Грюнштейнъ. Я думала, что онъ къ намъ придетъ что-нибудь кушать, а онъ самъ принесъ дтямъ бомбошки, принесъ апотекершнапсъ и даже раковъ не кушалъ. Сейчасъ видно, что это хорошій человкъ. Свой шнапсъ пилъ и нашихъ раковъ не кушалъ.
— Ну, вотъ видишь… Онъ очень воспитанный человкъ.
— И Аффе хорошій человкъ. Онъ теб, кажется, подарилъ три сигары?
— Да, три сигары. На пробу… Онъ коммиссіонеръ гамбургскихъ сигаръ. Одна сигара въ восемь копекъ, другая десять, третья пятнадцать.
— И ты будешь покупать у него такія дорогія сигары! Фуй, Францъ!
— Я, мамахенъ, его надулъ. Я не буду у него покупать сигары, а отчего-же не взять на пробу? Ему для пробы отъ торговаго дома полагается. Я, мамахенъ, буду по прежнему курить мои рижскія сигары по три рубля сотня.
— Теб, Францъ, и это дорого. Длай, Францъ, экономію на иллюминацію для дня моего рожденія и кури сигары въ два рубля.
— Въ два рубля, Амальхенъ, сигары очень воняютъ. Ты сама скажешь: ‘пфуй, чмъ это такимъ гадкимъ пахнетъ!’
— Я никогда не скажу ‘пфуй’ тамъ, гд экономія. А экономія намъ нужна для моего рожденія. У насъ будутъ гости.
— Мамаша! Хочешь, я теб скажу одну тайну?
Гельбке остановился передъ женой съ лейкой въ рукахъ и улыбнулся.
— Nud?— спросила Амалія Богдановна.
— Грюнштейнъ теб хочетъ сдлать сюрпризъ въ день твоего рожденія. Онъ хорошій химикъ. Онъ приготовитъ у себя въ аптек фейерверкъ и привезетъ теб въ подарокъ.
— Ist wohl mglich?— удивленно воскликнула мадамъ Гельбке и прибавила: — Грюнштейнъ совсмъ хорошій человкъ. И сестра Аффе Матильда прекрасная двушка. Я думала, что она будетъ такъ много есть за фрюштикомъ, а она очень мало ла. Кром того, она принесла дтямъ ягодъ, и когда мы катались на лодк, цлый часъ вязала мой чулокъ для Фрица. И потомъ она принесетъ мн выкройку для платьица Густи и подаритъ моточекъ краснаго шелку.
— Ну, видишь, Амальхенъ, а ты говорила, что у ней большой ротъ и большіе зубы и что она сть будетъ много. Ты позови ее, Амальхенъ, съ себ на рожденье. Она очень рукодльная двушка и вышьетъ теб какой-нибудь сувениръ. Позовешь?
— Непремнно позову, Францъ.
Пауза. Поливъ цвты, Гельбке поставилъ въ уголокъ на терассу лейку и подслъ къ жен.
— Ну, что, нравится теб, какъ мы сегодня провели день?— спросилъ онъ.
— Даже очень. Одно мн не нравится, что ты много пилъ шнапсъ и пива. Ты пьянъ, Францъ.
— Мамахенъ, когда мы были женихъ и невста, ты мн сказала, что я могу быть немножко пьянъ каждое воскресенье.
— Францъ! Ты сегодня пьянъ не немножко. Ты много пьянъ, ты пьянъ противъ нашего условія.
— Я, Амальхенъ, даже убавилъ сегодня одну бутылку пива противъ моей воскресной порціи.
— Но за то ты пилъ много шнапсъ.
— Ein Eues, Mamachen. Поцлуй въ знакъ прощенія. Я виноватъ.
Гельбке протянулъ губы. Мадамъ Гельбке отвернулась и подставила щеку.
— Цлуй самъ, я не стану тебя цловать. Отъ тебя несетъ, какъ изъ виннаго погреба.
— Сегодня воскресенье — ничего не подлаешь, — оправдывался Гельбке, чмокнувъ жену.— За то я не кутилъ одинъ, а былъ съ своей женой, съ семействомъ… Я пилъ шнапсъ и пиво и моя Амалія видла это. Я пьянъ немножко, но я опять съ Амаліей и Амалія около меня. Амалія знаетъ, что я былъ экономенъ — и она спокойна. Мы издержали пустяки, а мы сегодня и гостей у себя принимали, и на лодк катались, и въ крокетъ играли, и свой квартетъ въ Лсномъ парк пли, и музыку у забора клуба слушали. Ахъ, вальсъ Ланера! Что за прелесть этотъ вальсъ Ланера.
Гельбке началъ напвать.
— Вдь другіе, чтобы слушать музыку, за входъ въ клубъ по полтиннику платили, а мы ничего не платили. Рубль экономіи, Амальхенъ.
— Гд этотъ рубль? Я его не вижу.
— Da hast du. Вотъ. Спрячь въ копилку.
Гельбке ползъ въ кошелекъ, вынулъ оттуда рубль и подалъ жен.
— Вотъ это я люблю, — отвчала она.— Такъ ты долженъ всегда поступать.
— Поцлуйчикъ, мамашенька.
— Хорошо. Но сожми губы, чтобы отъ тебя виномъ не пахло.
Мадамъ Гельбке поцловала мужа. Куковала гд-то кукушка.
— Ты любишь кукушку, Амальхенъ?
— О, да, Францъ!
— И все-то у насъ есть, Амальхенъ, — восторгался Гельбке.— Есть хорошенькая дачка, есть садикъ. Садикъ, правда, не великъ, но за то высокъ — вонъ какія четыре сосны стоятъ.
— И одна береза, — прибавила мадамъ Гельбке. А два куста сирени-то? Ты забыла? И цвла наша сирень! Ты любишь сирень?
— Очень.
— Есть сирень, есть трава, есть клумба, есть цвты, есть кукушка. Неправда-ли, gemthlich?
— Gemthlich… Franz…— отвчала мадамъ
Гельбке и закатила глаза подъ лобъ.
— Я прочту теб стихи про кукушку, Амалія.
И Гельбке сталъ читать нмецкіе стихи.
— Завтра ты тоже долженъ убавить изъ своего бюджета одну бутылку пива, — сказала мадамъ Гельбке, когда Гельбке кончилъ читать.— Ты помнишь, ты общалъ сдлать мн эту экономію потому, что у насъ сегодня завтракала фрейлейнъ Матильда.
— Я помню, помню, мамахенъ.
Пауза. Гельбке звнулъ. Звнула и мадамъ Гелъбке.
— Ну, что-же мы теперь будемъ длать?— сказалъ Гельбке.— День и вечеръ провели прекрасно, заступила ночь.
— Надо спать, — отвчала мадамъ Гельбке.
— Komm, Franz… Пора.
Гельбке не возражалъ.
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека