В. Ф. Одоевский: краткая справка, Одоевский Владимир Федорович, Год: 1913

Время на прочтение: 10 минут(ы)

    В. Ф. Одоевский: Краткая справка

—————————————————————————- Оригинал находится на RULEX.RU
—————————————————————————- I. А.Ф. Кони. В. Ф. Одоевский: биографическая справка. Одоевский, Владимир Феодорович, князь — известный русский писатель и общественный деятель. Родился в Москве, 30 июля 1803 г. Окончив курс в благородном пансионе при Московском университете, сотрудничал в ‘Вестнике Европы’, сблизившись с Грибоедовым и Кюхельбекером, издавал в 1824 — 1825 годах альманах ‘Мнемозина’, позднее служил в ведомстве иностранных исповеданий и редактировал ‘Журнал Министерства Внутренних дел’. В 1846 г. был назначен помощником директора Императорской публичной библиотеки и директором Румянцевского музея. С переводом в 1861 г. музея в Москву, назначен сенатором московских департаментов Сената и состоял первоприсутствующим 8-го департамента. Скончался 27 февраля 1869 г. и погребен на кладбище Донского монастыря. Человек самого разностороннего и глубокого образования, вдумчивый и восприимчивый мыслитель, талантливый и оригинальный писатель, Одоевский чутко отзывался на все явления современной ему научной и общественной жизни. Искание во всем и прежде всего правды (‘Ложь в искусстве, ложь в науке и ложь в жизни, — писал он в свои преклонные годы, — были всегда и моими врагами, и моими мучителями: всюду я преследовал их, и всюду они меня преследовали’), уважение к человеческому достоинству и душевной свободе, проповедь снисхождения и деятельной любви к людям, восторженная преданность науке, стремление всесторонне вникнуть в организм духовной и физической природы отдельного человека и целого общества — характерные черты его произведений и его образа действий. Они проявляются уже в полемике с Булгариным, в письмах к ‘Лужницкому старцу’, в ‘Стариках’, где в прозрачной и ядовитой аллегории выставляются жалкие и отрицательные стороны служебной и общественной жизни — и красной нитью проходят через все им написанное. Одоевский — не только занимательный повествователь или, по его собственному выражению сказочник, но и научный мыслитель, популяризатор нравственно-философских, экономических и естественно-исторических учений. Зорко следя за открытиями в науке и за новыми теориями, он в той или другой форме знакомит с ними своих читателей. Его язык — живой и образный, иногда слишком богатый сравнениями и метафорами — в передаче сложных и отвлеченных понятий очень определителен и ясен. В нем почти постоянно слышится подмеченный Белинским ‘беспокойный и страстный юмор’, а некоторые страницы напоминают блестящие ораторские приемы. Главное место среди сочинений Одоевского принадлежит ‘Русским ночам’ — философской беседе между несколькими молодыми людьми, в которую вплетены, для иллюстрации высказываемых ими положений, рассказы и повести, отражающие в себе задушевные мысли, надежды, симпатии и антипатии автора. Так, например, рассказы: ‘Последнее самоубийство’ и ‘Город без имени’ представляют, на фантастической подкладке, строго и последовательно до конца доведенный закон Мальтуса о возрастании населения в геометрической прогрессии, а произведений природы — в арифметической, со всеми выводимыми из него заключениями, и теорию Бентама, кладущую в основание всех человеческих действий исключительно начало полезного, как цель и как движущую силу. Лишенная внутреннего содержания, замкнутая в лицемерную условность светская жизнь нашла живую и яркую оценку в ‘Насмешке Мертвеца’ и в патетических страницах ‘Бала’, где описывается страх смерти, овладевший собравшейся на бале публикой. Жестоко порицаемое стремление к чрезмерной специализации знаний, с утратой сознания общей между ними связи и гармонии, служит сюжетом для ‘Импровизатора’ и ряда других рассказов. В ‘Русских ночах’ особенно выдаются два рассказа, ‘Бригадир’ и ‘Себастиан Бах’: первый — потому, что в нем автор, за пятьдесят лет до появления ‘Смерти Ивана Ильича’, затрагивает ту же самую — и по основной идее, и по ходу рассказа — тему, которую впоследствии, конечно, с неизмеримо большим талантом, разработал Л. Н. Толстой , второй — потому, что здесь (а также в ‘Последнем квартете Бетховена’) автор высказал свою восторженную любовь к музыке, ‘величайшему из искусств’. Серьезному изучению ее истории и теории он посвятил в значительной мере свою жизнь. Еще в 1833 г. он написал ‘Опыт о музыкальном языке’, много занимался затем вопросом о наилучшем устройстве своего любимого инструмента — органа и даже изобрел особый инструмент, названный им энгармоническим клавесином. Отдавшись, после переселения в Москву, изучению древней русской музыки, Одоевский читал о ней лекции на дому, в 1868 г. издал ‘Музыкальную грамоту, или Основания музыки для не музыкантов’ и открыл московскую консерваторию речью ‘Об изучении русской музыки не только как искусства, но и как науки’. Смерть застала Одоевского за усиленными работами об устройстве в Москве съезда археологов (он был одним из учредителей археологического общества, а также Императорского географического общества), во время которого ученики консерватории должны были, под его руководством, исполнять древние русские церковные напевы. Среди повестей и рассказов, не вошедших в ‘Русские ночи’, выделяются: большая повесть ‘Саламандра’ — полуисторический, полуфантастический сюжет которой навеян на автора изучением истории алхимии и исследованиями Я.К. Грота о финских легендах и поверьях, — и серия полных злой иронии рассказов из светской жизни (‘Новый год’, ‘Княжна Мими’, ‘Княжна Зизи’). Сатирические сказки (‘О мертвом теле, неизвестно кому принадлежащем’, ‘О господине Коваколе’ и другие), из которых иные отличаются мрачным колоритом и, ввиду господствовавших тогда в правящих сферах взглядов, большою смелостью, составляют переход от фантастических рассказов, где чувствуется сильное влияние Гофмана, к серии прелестных и остроумных, нравоучительных (‘Душа женщины’, ‘Игоша’, ‘Необойденный дом’) детских сказок, одинаково чуждых как деланной сентиментальности, так и слишком раннего, безжалостного ознакомления детей с ужасами жизни и ее скорбями. Значительная часть последних сказок была издана отдельной книжкой под названием ‘Сказок дедушки Иринея’. Одной из выдающихся сторон литературной деятельности Одоевского была забота о просвещении народа, в то время крайне редкая и многими рассматривавшаяся как странное чудачество. Долгие годы состоял Одоевский редактором ‘Сельского Обозрения’, издававшегося Министерством внутренних дел, вместе с другом своим, А.П. Заболоцким-Десятовским, он выпустил в свет книжки ‘Сельского чтения’, под заглавиями: ‘Что крестьянин Наум твердил детям и по поводу картофеля’, ‘Что такое чертеж земли и на что это пригодно’ (история, значение и способы межевания), написал для народного чтения ряд ‘Грамоток дедушки Иринея’ — о газе, железных дорогах, порохе, повальных болезнях, о том, ‘что вокруг человека и что в нем самом’, наконец, издал ‘Пестрые сказки Иринея Гамозейки’, языком которых восхищался знаток русской речи Даль, находивший, что некоторым из придуманных Одоевским поговорок и пословиц может быть приписано чисто народное происхождение. Одоевский дорожил званием литератора и гордился им. Друг Пушкина и князя Вяземского, он радушно раскрывал свои двери для всех товарищей по перу, брезгливо относясь лишь к Булгарину и Сенковскому, которые его терпеть не могли, и ставил свои занятия литературой выше всего, что давалось ему его знатным происхождением и общественным положением. ‘Честная литература, — писал он, — точно брандвахта, аванпостная служба среди общественного коварства’. Он всегда стоял на страже против всяких двусмысленных и нечистых литературных приемов, предупреждал писателей о грозивших им опасностях, в тревожные времена горячо заступался за них, где только мог, настойчиво заботился о расширении круга изданий. Его хлопотам обязаны были своим разрешением ‘Отечественные Записки’. Приветствуя облегчение цензурных правил в 1865 г. (о чем он и прежде писал в составленных им обстоятельных записках о цензуре и ее истории у нас), Одоевский высказывался против взятой из наполеоновской Франции системы предостережений и ратовал за отмену безусловного воспрещения ввоза в Россию враждебных ей книг. До пятидесятых годов по своим взглядам на отношение России к Западу Одоевский приближался во многом к славянофилам, хотя никогда систематически к ним не примыкал, но уже в начале 40-х годов он высоко ставил Петра, а личное знакомство с ‘гнилым Западом’ во время поездок за границу, начиная с 1856 г. (в 1859 г. он был депутатом Императорской публичной библиотеки на юбилее Шиллера в Веймаре), заставило его изменить свой взгляд на смысл европейской цивилизации. Это выразилось с особой силой в его записках и бумагах, составляющих интереснейшее собрание замечаний по поводу всевозможных вопросов (оно хранится в публичной библиотеке). Признаки ‘нашей прирожденной болезни’ Одоевский видит в ‘общенародной лени ума, в непоследовательности и недостатке выдержки’ и негодует на то наше свойство, которое он называет ‘рукавоспустием’. Идеализм в народе — пишет он — является большей частью в виде терпимости к другим народам и понимания их. Вместе с тем он до конца верил в русского человека и его богатые задатки: ‘а все-таки русский человек — первый в Европе не только по способностям, которые дала ему природа даром, но и по чувству любви, которое чудным образом в нем сохранилось, несмотря на недостаток просвещения, несмотря на превратное преподавание религиозных начал, обращенное лишь на обрядность, а не на внутреннее улучшение. Уж если русский человек прошел сквозь такую переделку и не забыл христианской любви, то стало быть в нем будет прок — но это еще впереди а не назади’. Преобразования Александра II, обновившие русскую жизнь, встретили в Одоевском восторженное сочувствие. Он предлагал считать в России новый год с 19 февраля и всегда, в кругу друзей, торжественно праздновал ‘великий первый день свободного труда’, как он выразился в стихотворении, написанном после чтения манифеста об упразднении крепостного права. Когда в 1865 г. в газете ‘Весть’ проводился под предлогом упорядочения нашего государственного устройства, проект дарования дворянству таких преимуществ, которые, в сущности, были бы восстановлением крепостного права, только в другой форме, — Одоевский написал горячий протест, в котором, от имени многих, его подписавших, так определял задачи дворянства: ‘1) приложить все силы ума и души к устранению остальных последствий крепостного состояния, ныне с Божьей помощью уничтоженного, но бывшего постоянным источником бедствий для России и позором для всего ее дворянства, 2) принять добросовестное и ревностное участие в деятельности новых земских учреждений и нового судопроизводства, и в деятельности этой почерпать ту опытность и знание дел земских и судебных, без которых всякое учреждение осталось бы бесплодным, за недостатком исполнителей, 3) не поставлять себе целью себялюбивое охранение одних своих сословных интересов, не искать розни с другими сословиями пред судом и законом, но дружно и совокупно со всеми верноподданными трудиться для славы Государя и пользы всего отечества и 4) пользуясь высшим образованием и большим достатком, употреблять имеющиеся средства для распространения полезных знаний во всех слоях народа, с целью усвоить ему успехи наук и искусств, насколько то возможно для дворянства’. Протест этот возбудил в некоторых кругах Москвы ожесточенное негодование против Одоевского, его обвиняли в измене своему времени, в предательстве дворянских интересов, в содействии прекращению ‘Вести’. Одоевский, с негодованием опровергнув эти обвинения, говорил: ‘мои убеждения — не со вчерашнего дня, с ранних лет я выражал их всеми доступными для меня способами: пером — насколько то позволялось тогда в печати, а равно и в правительственных сношениях, изустной речью — не только в частных беседах, но и в официальных комитетах, везде и всегда я утверждал необходимость уничтожения крепостничества и указывал на гибельное влияние олигархии в России, более 30 лет моей публичной жизни доставили мне лишь новые аргументы в подкрепление моих убеждений. Учившись смолоду логике и постарев, я не считаю нужным изменять моих убеждений в угоду какой бы то ни было партии. Никогда я не ходил ни под чьей вывеской, никому не навязывал моих мнений, но зато выговаривал их всегда во всеуслышание весьма определительно и речисто, а теперь уж поздно мне переучиваться. Звание русского дворянина, моя долгая, честная, чернорабочая жизнь, не запятнанная ни происками, ни интригами, ни даже честолюбивыми замыслами, наконец, если угодно, и мое историческое имя — не только дают мне право, но налагают на меня обязанность не оставаться в робком безмолвии, которое могло бы быть принято за знак согласия, в деле, которое я считаю высшим человеческим началом и которое ежедневно применяю на практике в моей судейской должности, а именно: безусловное равенство пред судом и законом, без различия звания и состояния!’ С чрезвычайным вниманием следил Одоевский за начатой в 1866 г. тюремной реформой и за введением работ в местах заключения. Еще в ‘Русских ночах’ он указал на вредную сторону исправительно-карательных систем, основанных на безусловном уединении и молчании. Обновленный суд нашел в нем горячего поборника. ‘Суд присяжных, — писал он, — важен тем, что наводит на осуществление идеи правосудия таких людей, которые и не подозревали необходимости такого осуществления, он воспитывает совесть. Все, что есть прекрасного и высокого в английских законах, судах, полиции, нравах — все это выработалось судом присяжных, то есть возможностью для каждого быть когда-нибудь бесконтрольным судьей своего ближнего, но судьей во всеуслышание, под критикой общественного мнения. Никогда общественная правдивость не выработается там, где судья-чиновник, могущий ожидать за решение награды или наказания от министерской канцелярии’. Смущенный слухами о возможности, под влиянием признаков политического брожения, изменения коренных начал, вложенных в преобразования Александра II, Одоевский, незадолго до своей смерти, составил всеподданнейшую записку для государя, в которой, указывая вредное влияние на нравственное развитие молодежи того, что ей пришлось видеть и слышать в частной и общественной жизни в дореформенное время, при господстве крепостного права и бессудия, умолял о сохранении и укреплении начал, положенных в основу реформ. Записка была представлена императору после кончины Одоевского, и Александр II написал на ней: ‘прошу благодарить от меня вдову за сообщение письма мужа, которого я душевно любил и уважал’. Князю Одоевскому принадлежит почин в устройстве детских приютов, по его мысли основана в Петрограде больница для приходящих, получившая впоследствии наименование Максимилиановской, он же был учредителем Елизаветинской детской больницы в Петрограде. В осуществлении задуманных им способов прийти на помощь страждущим и ‘малым сим’ Одоевский встречал поддержку со стороны великой княгини Елены Павловны, к тесному кружку которой он принадлежал. Главная его работа и заслуга в этом отношении состояла в образовании в 1846 г. Общества посещения бедных в Петербурге. Широкая и разумно поставленная задача этого общества, организация его деятельности на живых, практических началах, обширный круг его членов, привлеченных Одоевским, сразу выдвинули это общество из ряда других благотворительных учреждений и создали ему небывалую популярность среди всех слоев населения столицы. Посещение бедных, обязательное для каждого члена не менее раза в месяц, три женских рукодельни, детский ‘ночлег’ и школа при нем, общие квартиры для престарелых женщин, семейные квартиры для неимущих, лечебница для приходящих, дешевый магазин предметов потребления, своевременная, разумная личная помощь деньгами и вещами — таковы средства, которыми действовало общество, помогая, в разгар своей деятельности, не менее как 15 тысяч бедных семейств. Благодаря неутомимой и энергетической деятельности Одоевского, совершенно отказавшегося на все время существования общества от всяких литературных занятий, средства общества дошли до 60 тысяч ежегодного дохода. Необычная деятельность общества, приходившего в непосредственные сношения с массой бедных, стала, однако, под влиянием событий 1848 года, возбуждать подозрения — и оно было присоединено к Императорскому человеколюбивому обществу, что значительно стеснило его действия, лишив их свободы от канцелярской переписки, а отчеты общества, составлявшиеся самим Одоевским, — своевременной гласности, поддерживавшей интерес и сочувствие к обществу. Последовавшее затем воспрещение военным участвовать в нем лишило его множества деятельных членов. Несмотря на усилия Одоевского спасти свое любимое детище от гибели, Общество должно было в 1855 г. прекратить свои действия, обеспечив, по возможности, своих пенсионеров и воспитанников. Новый почетный попечитель, великий князь Константин Николаевич, желая почтить ‘самоотверженную деятельность князя Одоевского’, вступил в переписку об исходатайствовании ему видной награды, но вовремя узнавший о том Одоевский отклонил ее письмом, исполненным достоинства. ‘Я не могу, — писал он, — избавить себя от мысли, что, при особой мне награде, в моем лице будет соблазнительный пример человека, который принялся за под видом бескорыстия и сродного всякому христианину милосердия, а потом, тем или иным путем, все-таки достиг награды… Быть таким примером противно тем правилам, которых я держался в течение всей моей жизни, дозвольте мне, вступив на шестой десяток, не изменять им…’. Отдал Одоевский долю участия и городским делам, исполняя обязанности гласного общей Думы в Санкт-Петербурге и живо интересуясь ходом городского хозяйства. Когда Дума, снабжая домовладельцев обывательскими грамотами, получила такую обратно от одного из них с надменным заявлением, что, происходя из старинного московского дворянского рода и ‘не причисляя себя к среднему роду людей’, он не считает возможным принять присланный Думой документ, Одоевский — прямой потомок первого варяжского князя — немедленно обратился в Думу с письменной просьбой о выдаче ему обывательской грамоты. Последние годы его в Москве протекли среди внимательных и усидчивых занятий новым для него судебным делом. За три года до смерти он снова взялся за перо, чтобы в горячих строках статьи: ‘Недовольно!’, полных непоколебимой веры в науку и нравственное развитие человечества и широкого взгляда на задачи поэзии ответить на проникнутое скорбным унынием ‘Довольно’ Тургенева . — Сочинения Одоевского вышли в 1844 г. в 3 томах. — См. А.П. Пятковский ‘Князь В.Ф. Одоевский’ (СПб., 1870, 3-е изд., 1901), ‘В память о князе В.Ф. Одоевском’ (М., 1869), Н.Ф. Сумцов ‘Князь В.Ф. Одоевский’ (Харьков, 1884), ‘Русский Архив’ (1869 и 1874), В.В. Стасов ‘Румянцевский Музей’ (1882), ‘Сочинения’ Белинского (том IX), А.М. Скабичевский ‘Сочинения’, Панаев ‘Литературные воспоминания’ (1862), Некрасова ‘Сказки Одоевского’, Б. Лезин ‘Очерки из жизни и переписки В. Одоевского’ (‘Харьковского Университета Известия’, 1905 — 1906), А.Ф. Кони ‘Очерки и воспоминания’, Сакулин ‘Из истории русского идеализма. Князь Одоевский’ (М., 1913). II. С. Булич Одоевский является одним из выдающихся наших музыкальных деятелей. Ему принадлежит ряд музыкально-критических и музыкально-исторических статей, заметок и брошюр, а также и несколько музыкальных произведений (романсов, фортепианных и органных пьес и т.д.) Замечательны по верности и тонкости суждения его статьи о ‘Жизни за Царя’ и ‘Руслане и Людмиле’ Глинки (‘Северная Пчела’, 1836, и ‘Библиотека для Чтения’, 1842). Ряд статей посвящен им русскому народному пению и музыке (‘Об исконной великорусской песне’ в ‘Каликах Перехожих’ Бессонова , выпуск 5, ‘Старинная песня’ в ‘Русском Архиве’ 1863 г., церковному пению (‘О пении в приходских церквах’ в ‘Дне’ 1864 г., ‘К вопросу о древнерусском пении’, ‘Различие между ладами и гласами’ в ‘Трудах I Археологического Съезда в Москве’ 1871 и т. д.). Занимаясь теорией и историей нашего церковного пения, Одоевский собрал много старинных церковных нотных рукописей. Большой любитель органной музыки вообще и музыки Иоганна Себастьяна Баха в частности, Одоевский соорудил для себя компактный орган чистого (не темперированного строя), названный им в честь Баха ‘Себастьянон’ и впоследствии подаренный им московской консерватории. Им было построено также такое фортепиано ‘натурального’, то есть чистого строя. Одоевский не был лишен и композиторского дарования: ‘Татарская песня’ из ‘Бахчисарайского фонтана’ Пушкина в ‘Мнемозине’ 1824 г., ‘Le clocheteur des Trepasses’, баллада, в лирическом альбоме на 1832 г. Ласковского и Норова , ‘Колыбельная’ для фортепиано (напечатана в 1851 г. в ‘Музыкальном альбоме с карикатурами’ Степанова и переиздана затем с незначительными исправлениями М.А. Балакиревым ). Ряд пьес для органа и другие музыкальные рукописи Одоевского находятся в библиотеке московской консерватории. — См. ‘Музыкальная деятельность князя Одоевского’ речь о. Д.В. Разумовского (‘Труды I Археологического Съезда в Москве’, 1871).

Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека