Повести Вильгельма, извозчика парижского, Келюс Клод-Филипп, Год: 1785

Время на прочтение: 19 минут(ы)

Повести Вильгельма, извозчика парижского

Ан Клод де Тюбьер граф де Келюс.
Повести Вильгельма, извозчика парижского

Переводчик: В. Г. Вороблевский

Известному
ОТМЕННОМУ
СЛАВНОМУ
МОСКОВСКОМУ
извозчику
АЛЕКСЕЮ ЧИСТЯКУ

Друг мой!

Извини меня, что я не имел с тобой знакомства и, не узнав, угодно ль тебе будет сие мое приношение, отважился я приписать сей мой перевод имени твоему. Я считаю тебя сведущим понаслышке о употреблении при издании книг, к которым всегда прилагаются или Предисловия, или приписывания кому-нибудь, почему и предпринял я перевод мой Французского извозчика Московскому посвятить, не с тем, чтоб ты учился у него править лошадьми, но чтоб, подражая ему, выдал ты в свет бываемые в твоем присутствии различные приключения с твоими ездоками, коих, я думаю, довольно ты имеешь в памяти, и можешь ими повеселить твоих земляков, в числе которых нахожусь и я
Ваш Всегдашний

0x01 graphic

ПРЕДИСЛОВИЕ
от
ГОСПОДИНА ВИЛЬГЕЛЬМА
ПУБЛИКЕ

Госпожа публика, ты очень удивишься, что человек моего качества берет в руки перо, чтоб тебе сообщить несколько забавных приключений, кои он видел на улице в Париже: где он может сказать, без тщеславия, что он ездил столько, сколько в свете обращающийся человек в состоянии объездить.
Хотя я теперь добрый мещанин подле Парижа, однако не мешает, чтоб я не напоминал себе всегда, что я был площадной извозчик, после того с каретой ездил. Потом был кучером у петиметра, которого оставил я так, а сам пристал к лошадям одной великодушной барыни, которая привела меня в то состояние, в каком я сегодня нахожусь.
В сих четырех службах видел я много вещей, так как я вам сказал сейчас, и то сделало, что я принялся думать сам в себе, как бы мне наложишь это на бумагу.
Некрепко держал я в руке перо, по причине прежде бывшего бича, которой ее вывихал, но когда я напишу то, что я желаю написать, то заставлю писца с Убогого дома переписать, коего я знал во время, как я был на рынке, где железом торгуют.
Я знаю то, что я вам сказать хочу, потому что я большую половину видел собственными моими глазами, я, который вас сказывает, когда я возил карету.
Люди, кои ездят в извозчичьих колясках везде, куда ни захотят они поехать, не опасаются ничего, это делает, что не таятся они в известных вещах, коих никак не сделали б пред народом.
Но как есть очень много таких повестей, кои мне вестимы, то я сильно запутался, которой мне начать, а после того, сделало б очень толстую книгу. Я вздумал с Писцом, о котором я вам говорил, что надлежит, дабы не наделать путаницы, спустить для вас четыре, одну после другой.
Во-первых, сперва и одну. Я начну повесть мамзели Годиши, коя с нею случилась в то время, как я стоял в Мазаринской улице у Ледника, с купцовым сыном от Парижских ворот.
После того выпущу вам дело нотариусовой жены с толстым бирженским комиссаром на ярмарке с. Лаврентия, когда я с каретой ездил.
Что ж касается до третьей, то будет повесть господина шевалье Брильянтина, который никогда мне не выдавал инако моего жалованья, как платными шпажными ударами во все время, покуль я возил его дилижанс.
И наконец, конечную вы будете иметь госпожи Аллень, моей доброй хозяйки, коя оставила мне, чем жить, с господином аббе Эврардом, от которого видела она свой желтый нос так, как вы сами ее увидите в конце сей книги.
И так сделает четыре любовные приключения. Если эти будет вам по нраву читать, то я вам уделю еще другие, кои не менее будут седые.

ОПЫТ
о
ЗАПИСКАХ Г. ВИЛЬГЕЛЬМА
ПОВЕСТЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЕ
ДЕВИЦЫ
ГОДИШЬ, УБОРЩИЦЫ

Как в один день после обеда поджидал я в Мазаринской улице знакомого седока, то вот вижу я, что идет ко мне одна небольшая молодая девушка гораздо изрядная, которая спросила меня: Друг мой, что ты с меня возьмешь отвезти меня к Круглому Мосту? Мамзель, сказал я ей, вы меня не обидите. О! никак, говорила она, я хочу порядиться. Изволь, вы мне дадите двадцать четыре копейки, совсем круглую монету… Да, да, как же он забавен с своими двадцатью четырьмя копейками! Тут не больше одного шагу. Я тебе дам двенадцать: возьми, ну, уж пятнадцать, а если не хочешь, то я возьму одноколку… Изволь, мамзель, садись. Вы мне дадите на попойку… О! уж этого-то нет, не ожидай ничего: и так очень довольно. Однако ж, послушай, извозчик, подыми твои стекла, очень ветрено и (ни малехонько не дуло) это разобьет мою прическу, и тетушка моя подумает, что я была и неведомо где. Вытащил я мои деревянные ставни, и вот мы поехали.
Против самых Театинцов упал один ставень в дверные рамы, и слышу я: Кучер, кучер, подыми свой ставень, который упал.
Во время, как я подымал ставень, прошел тут один господчик, который заглянул в мою коляску, и который тотчас сказал: А! а! это мамзель Годишь! Ах, Боже мой! куда вы так едете одна-одинхонька? Я, сударь, еду туда, куда я еду, вам до того нет дела, отвечала она. А! когда так, говорил он, то вы правы, однако почувствуйте, сударыня, что девица как вы, которая едет на извозчике после обеда, совсем одинехонька, не ездит в этот час убирать госпож.
В этом-то вы, господин Галонет, очень обманулись, отвечала Годишь, и это такая правда, что вот чепчик, который я теперь лишь наколола, чтоб отвезти к одной госпоже, которая поедет в Оперу в верхнюю галерею.
Воистину, эта плутовочка выдернула из-под своего платья чепчишко, который был внизу. И господин, увидя его, сделал ей поклон, смеючись, и пошел.
Что касается до этого, сказала девица Годишь, как он уже ушел, мужчины очень любопытны! К тому ж, для чего твой ставень некрепко держится? Это сын портного нашей масти, который не пропустит пойти везде рассказывать. Это самой злой язык из всего квартала, также и сестры его болтуньи, потому что я несколько получше их обеих одеваюся. Надобно, чтоб я была очень бессчастна, что я с ним тут повстречалась! возьми, вот твои пятнадцать копеек, я не хочу больше ехать в твоей негодной коляске. Ах, Боже мой! что теперь скажут? Если тетушка моя про это сведает, то я пропала! Изрядно, что ж ты стоишь, как деревянный чурбан, сказала она мне, который слушал ее, не говоря ни слова, поезжай же, куда я тебе сказала, пусть что ни будет. Всеконечно, надобно, чтоб я свезла мой чепчик, эта госпожа меня дожидается, ступай же поскорее.
Вот мы поехали, и приехали к Круглому мосту, где не было госпожи за туалетом ни в горсти моей руки. Мамзель Годишь смотрит направо и налево и во все стороны. Наконец она мне говорит: друг мой, хочешь ли ты, чтоб я посидела в твоей коляске до тех пор, пока придет один мой двоюродный брат, который должен меня проводить в одно место после того, как я побываю у этой госпожи? Я тебе за это заплачу. Охотно, сударыня, сказал я ей, потому что я имел к ней склонность, и потом, очень мне хотелось видеть двоюродного ее брата, о котором я несколько сумневался, а считал, что он ей такой же родня, как и я.
Чрез добрую большую четверть часа, увидел я большого молодого человека, который шел, тук, тук, от ворот с. Гонория. Я его указал мамзеле Годишь, не это ли ваш брат? Ах, да, право он! кликни его, ведь он не знает, что я сижу в карете. Я побежал за братом, который пробирался по дороге Шейлотской, и я ему сказал: Господин, там сидит мамзель ваша сестрица Годишь, которая хотела бы с вами слово молвить. Тотчас после большого мне благодарения, побежал он к моей коляске, влез в нее, и вот мои люди шептали, как кривые сороки, долгое время. Наконец, сказали они мне, чтоб отвез я их в какой знакомый мне кабак, и что я доволен буду ими, если я захочу дожидаться, чтоб назад их отвезти в Париж, как они поедят салаты. В то же время Господин, чтоб показать мне, что он тароватый человек, сунул мне в руку на счет заднее колесо.
Я хотел отвезти их ко вдове Трофее, но нашли они, что это было очень близко Солнца. Потом я говорил им о Леднике шейлотском, или о г. Лиардше в Руле, но им лучше показался Ледник, куда я их в скором времени привез и выпустил.
Как я очень сумневался о их братстве, то я мигнул хозяйке, которая разумела этот язык столько, сколько было можно, и она их посадила в небольшом кабинете внизу окнами в сад.
Что касалось до меня, то я поставил к месту мою коляску и, как тут много было постояльщиков, то вынул я подушки, которые хозяйка кабака отнесла в ту комнату, в которой был мой народ, чтоб никто их не унес.
Спустя около двух часов, захотелось мамзеле Годишь выйти на воздух в сад, братец ее туда ж пошел с нею, и стали они смотреть танцевания.
Я в это время был с двумя моими друзьями, мне знакомыми, из коих один был солдат малых корпусов, и пили мы кружку вина, евши остаток цыплячья фрикасе, который подали мне брат и сестра в сад с остальной салатой, так что мы не худое кушанье ели.
Как мы недалеко были от танцев, то видел я, как подняли мамзель Годишь миновет протанцевать, потом взяла она своего братца, и стали они вместе танцевать изряднехонько.
Во время, как они не остерегались ничего по причине их танца, вот и г. Галонет, который прибыл с двумя другими молодцами и с двумя девушками. Сперва одна из сих девиц говорила ему, как они шли подле нас: Смотри, братец, вот она танцует с любовником своим Делоном. Ах! сучонка, отвечал он, я ведь очень сомневался, вот как я выпью мою рюмку вина, то и я пойду, подыму ее в мою очередь.
Что было сказано, то было и сделано: эта бедная девка Годишь вся побледнела, а г. Делон стал как полотно, когда г. Галонет хотел ее взять танцевать, очень учтиво, шляпа в одной руке, а белая перчатка в другой.
Я очень видел, что хотела она ему отказать, однако я и то также видел, что не смела она того сделать, потому что она танцевала с другим, и что могло бы произвесть шум, как лучше сего не требовал г. Галонет, по его виду, так наиболее что сего не делается, потому что это бесчестно, когда пьют в полном кабаке.
Со всем тем она танцевала ни больше ни меньше, как будто была тому рада, и чтоб показать г. Галонету, сколь мало о нем хлопочет, подняла она опять г. Делона вместо того, чтоб взять из тех, кои с ним прибыли, кои были работники портные, так как это ведется с новопришедшими, кои еще не танцевали.
Девицы, кои пришли с г. Галонетом, из них одна, коей рожа была, как пивной стакан, была его сестра, и другая, у коей были ноги кривые, сели за стол подле нашего, и слушал я, что говорила побитая градом, рассуждая о мамзеле Годишь: Поэтому надобно, чтоб сия маленькая тварь была очень бесстыжа, приехать одной со своим любовником в кабак, я бы не приехала ни за что перед целой свет так, как она делает. Ох! эта, сказала косолапая, это для того, что хотелось ей показать свою прекрасную робу атласную на нитках, которая, думаю, ничего ей не стоит, изрядно, отвечала другая, я об заклад ударюсь, что этот глупец Делон ей подарил, который украл у отца своего. Он прежде сего ко мне хотел подъехать, но скоро увидел, что это не с Годишей дело иметь. Право, такой вонючке, как она, очень пристало носишь робу с выкладкой и мантилию с капюшоном. Я никогда не ношу, а хотя б, то я ведь дочь мастера портного, который есть главный наемщик в нашем доме, а к тому, с тем, что я достаю за мое шитье, от меня только зависит иметь такую же, если б я захотела, однако, эти люди счастливы, батюшке моему очень хочется весь этот дрязг со двора согнать, к тому ж и тетка ее никогда в срок денег не платит. Ах! посмотри-ка, Гого, вдруг она сказала, как же она вывертывается, танцевавши, не скажут ли, что это оперная девушка?
О! что касается до этого, сказала другая, очень бы я досадовала, если б я так танцевала, как она. Ты очень знаешь, Бабе, как мы последний раз были в Грокейлу. Ну, скажи, с такими ж ли я танцевала кривляньями? И если б я при том никогда не училась. Что касается до меня, сказала Бабе, то покойная моя матушка заставляла меня учиться, более трех месяцев, у ярмарочного балетного мастера г. Коленя, которому, право, давали по тридцати добрых копеек за месяц украдкой от Батюшки моего: а ему сказывали, что он друг брату моему, который учит даром.
Сей г. провожал нас по некоторым праздникам и по воскресеньям на игру г. Коленя, что нам ничего не стоило, ни сестре моей, ни мне. Итак, были тут девки, кои на театре танцевали, словно как Годишь. Тьфу, как это гадко для честной девицы! Также я это почитаю за грязь моих башмаков. Пошла, пошла, не бойся, чтоб я ей когда-нибудь первая поклонилась.
Ох, однако ж, сказала Гого, между тем как Бабе отдыхала, как она несколько изрядна, то кажется… Что вы, мамзель, называете изрядна, вдруг перехватила Бабе, чуть было не задохнувшись, знаешь же ты силу в кошках! разве потому, что у ней большие глаза черные? О! разве ты не видишь, что она коса? Если я захотела положить коробочку, то я бы такой же цвет имела, как она. Слушай, Гого, не говори мне об этих носишках приплюснутых, а к тому ж, она всегда сжимает рот, без чего был ли бы он так мал? Должно сказать, что Годишь не худо сотворена, однако ж, она не так высока, как я. Видала ль ты, как она в короткое платье одевается? О, вот такого я терпеть не могу, грубо сказала косолапая, ничего нет гаже того. Разве ты не видишь, что это для показания своих веретенных берц, подхватила Бабе, и ногу, о которой подумают, что всякий час подломится?
Все то правда, сказала Гого, что похоже на правду, однако это не мешает, чтоб господа не делали ей приятных глаз. К тому ж она, может быть, имеет разум? Ах! тут-то захотела разума. Это не что иное, как только вздор, и без некоторых малых слов, ничего не стоящих, которые те негодные люди любят слушать, как девушки говорят, была б глупее горшка и кружки. О! я тебя уверяю, что со всеми моими рябинами я не променяюсь на нее, промолвила Бабе, приоправя свой стан, а потом вдруг: Боже мой! Можно ль так грудь оголить, как она? Чтоб выказать свой прекрасный скелет. Мне бы очень прискорбно было так открыть грудь, как она, и если б, без хвастовства… Однако, не говори больше об этой повесе, я бы хотела ей о ней рассказать.
Мамзель Годишь, досыта натанцевавшись, пошла с г. Делоном в свою комнату, но надлежало проходить мимо Бабе, которая чтоб начать ссору, хотела к ней придраться, сказала ей мимоходом, хотя и не намерена была перед тем зачинать с нею кланяться: Здравствуй, мамзель Годишь, как вы в своем здоровье?.. До услуг ваших, мамзель Бабе… Вы это здесь?.. Вы видите, мамзель, так же, как и вы… Я очень рада… Мне это приятно. На вас роба хорошего вкуса, сказала портниха, и ваша, отвечала уборщица, мне кажется изрядного выбора. Не тех ли штофишков, что по пятьдесят копеек? Что до меня, то моя стоит мне по три ливра и пять копеек, и то еще поторговавшись… О! не всякий может иметь так прекрасные, как мамзель Годишь, сказала Бабе, смеючись сквозь зубы. Я отдала сделать тафтяное, и если б у вас не столько было работы, мамзель Галонет, то я бы вам ее отдала… О! я не так славная швея для девицы, как вы… Ладно, вы изволите шутить, ведь я накалываю ваши чепчики, то и вы можете шить мои робы… Вы уж мне больше не накалываете, все да… Это вам говорить хочется, с такими-то приметами, вы мне еще должны за два или за три… Я, я вам должна за уборку чепчиков? Полно, полно, мамзель, подумайте прежде заплатить моему батюшке срочные ваши семь ливров десять копеек… Это будет на счет, мамзель, это будет на счет… Вы б лучше сделали, чтоб заплатили ваш долг, нежель носишь робу с выкладкой и мантилию… Перестань, мамзель, ведь не на ваши деньги. Право, если б вам не дали, то где б вы их взяли? Ведь от уборки чепчиков столько не достанешь… Потому что вы не имеете довольно достоинств их доставать… Мне б очень досадно было так их иметь, как ты, дерзновенная!.. Ты-то бесстыдная…
Мещанка моя не успела выпустить этого слова, как Бабе Галонет, нашед ее точно в меру своей руки, влепила ей в щеку гвоздичный цветок о пяти листах, который так щелкнул, как мой бич.
Весь народ, тут бывший, сделался статуями. Один лишь Делон, которой сказал Бабе, что вы делаете, того не делается, и если б ты не была девка, то показал бы я тебе… Какой же ты дурак, мой господчишко, отвечала портниха. Пошел, пошел, я уведомлю твоего отца, что ты окрадываешь его, чтоб тратить деньги с такими тварями.
До сих пор, мамзель Годишь разбирала своими глазами оплеуху на своей щеке, но как увидела, что назвали ее тварью, то показала она рябушке, что и у ней язык хорошо висит. Принялась она выпевать ей семьнадцать грехов смертных, так что портниха бросилась на нее, сорвала с нее чепчик гораздо скорее, нежель ветер, и топтала его ногами в воде, которая была на земи, так что он был весь в грязи и слюнях.
Потом хотела она кинуться ей в глаза, потому что я очень видел, что имела она большое желание обезобразить ее физиономию, которая не ряба была, как у ней, но г. Делон дал себя царапать вместо своей полевой сестрицы.
В это время, малой Галонет и его товарищи перестали танцевать контраданс, чтоб пойти посмотреть, что там сделалось, и как он увидел г. Делона, державшего сестру его за руки, тогда как она била его ногами, вложил себе он в голову, будто бьет он ее, так чтоб ему в том поперечить, все трое портных напали на него распороть у него швы, а мамзель Годишь кричала тогда, как бешеная.
Тьфу, пропасть! когда это я увидел, то не был я ни дурак, ни сумасброд, а сказал моим друзьям, не допустим таскать моих мещан. Они лучше того не спрашивали, итак, мы напали на сливных едоков, что было им вместо небольшого благословенья.
Наш солдат вытащил свою тесачину, другой тяжелый тростник, а я с моим бичом, мы их потчевали по чем ни попадало, они защищались садовыми скамейками. Влепил я жестокий удар толстым концом моего бича в голову одному, который хотел меня схватить за мягкие места, но он у меня растянулся на земи, как лягушка, и не воротился ни рукой, ни ногой.
Наконец, окончательно между тем, развели нас, конечно, и у кого был глаз всмятку обжарен в черном масле, то было на его счет.
Во время баталии, мой мещанин и моя мещанка убрались в свою комнату, куда мы пришли им сказать, чтоб они не боялись ничего, потому что мы годимся на все.
Мамзель Годишь плакала, как будто всей родни своей лишилась, а братец ее утешал. Он дал нам выпить вина полбутылки пятнатцатикопеечной, которая не стоила шести, но такой уже обычай.
Не было способа, чтоб мамзель Годишь могла вздеть свой кокошник, которой был весь в грязи, но нарядилась она очень чинно в тот чепчик, который везла к госпоже у Круглого моста, так как ничего не бывало.
Как она была очень стыдлива, то мы дожидались, покуль свалит вся толпа народу, а потом, боялась она рябой, которая сказала ей, что она с ней еще не поквиталась, что тетка ее не позже об этом сведает, как сего ж вечера.
Около десяти часов вечера, впряг я моих лошадей, и положил мои подушки, и поскакали мы в улицу Корделиеров, где жила Годишь. Товарищи мои были посторонь меня. После того отвез я г. Делона к Парижским воротам, где он мне дал еще большой талер и двадцать четыре копейки на побои, которые обмыли мы у г. Капеленя.
Очень видно было, что тетка мамзели Годишь пропела ей песенку неприятную, однако ей как в стену горох, потому что я после того ее видал, и возил ее часто с плюмажами и с галунами.
Она с того времени очень меня знала, и всегда имел я с нею попойку потому, что хоть она водилась с людьми высокого штиля, но передо мной она не спесивилась.

ПОВЕСТЬ
О Г. БОРДЕРО, КОМИССАРЕ НА БИРЖЕ,
И О ГОСПОЖЕ МИНЮТИНШЕ

Г. Перигорд, мой земляк, для которого возил я карету, умер, вдова оставшаяся после его, всех отпустила, и так я теперь площадь топчу. Пошел я представить себя к одному моему другу, который отпускал в наем кареты в улице старых Августинов. Как был на мне доброй кафтан, то дал он мне возить один экипаж. Всякий день ездил я после обеда взять г. Бордеро, который был у него один из толстых наемщиков на Бирже, для отвозки его то в ту сторону, то в другую, и почти всегда с женщинами, которые не были б лоскутницы.
В один день отвез я его на конец глухого переулка Оранжерей, откуда вошел он в Тюиллери, и мы остались раздобарывать, лакей его и я, о том и о другом, и как он мне часто рассказывал самые тайности любовниц своего хозяина, который имел всякий день новых, спросил я у него, не знает ли он эту, за которой мы приехали, и куда ее повезу? Право, я не знаю ничего, отвечал Лафлиор, так его имя, все, что я знаю, то сегодня поутру приходила какая-то горничная, которая, выходя, сказала ему, что ее хозяйка будет в Тюиллере в четыре часа вечера.
Лишь только Лафлиор окончил, как мы увидели г. Бордеро с двумя женщинами, кои за ним шли, из них одну признал Лафлиор за горничную сего утра.
Когда вошли они в экипаж, не знали, куда ехать. Между тем, наконец, на ярмарку с. Лаврентия, где я их и высадил. После того, как лакей проводил их в игру Комической оперы, пришел он по меня, я приоправился и отдал моих лошадей стеречь, оттуда пошли мы гулять и выпить на ярмарке рюмку вина.
Как игра приходила к концу, Лафлиор подошел искать своего хозяина, а я моих лошадей, потом он пришел ко мне опять сказать, чтоб я не беспокоился, потому что господин Бордеро будет ужинать со своей компанией у Дюбоа, отдал я опять моих лошадей на сбереженье, и сам пошел я отыскать его в сказанном месте, потому что тут нет манеру, чтоб лакеи служили за столом.
Мы очень долго дожидались, Лафлиор и я, поужинать остатков, когда они будут за десертом, но мы пропустили сделать Мальтийский крест, как вы впредь увидите.
Госпожа Дюбоа отвела г. Бордеро и этих женщин в залу с завесами в среди сада, и наши ребята изряднехонько покушивали, как прибыл аглинский милорд с девицей Тонтон из Комической оперы, одна из ее подруг и мещанин в компании, одетый в черном.
Все эти также спрашивали ужинать, и поместили их в малом кабинете со стеклами при входе в сад.
Ожидая остатков поужинать, забавлялись мы, Лафлиор и я, выдалбливать бутылку вина, на счет нашего мещанина, в кабинетце подле залы, и в это время г. Бордеро и девица Тонтона, которые имели желание некоторой вещи, вышли каждый из своего места, чтоб сходить в уголок, так что они столкнулись нос с носом при хорошем свете Месяца.
Лафлиор сказал мне, увидя входящую девицу Тонтон, которую Хозяин его имел на содержании и однако покинул ее по причине больших ее затей.
Девица Тонтона узнала тотчас моего хозяина, и говорила она ему так, что мы слышали: Ах, это вы, г. Бордеро, однако ж, вы здесь не одни? Тут ли вы ужинаете? Это очень изрядно для вас, которая из наших сестер в партии? Ведь ты за козами бегаешь. Я не знаю их, отвечал г. Бордеро, с тех пор, как перестал бегать за тобой. Ты очень невежлив, мой толстый друг, возразила другая, и чуть было, для заплаченья за ругательство, какое ты мне делаешь, не приказала я дать тебе несколько палочных ударов. Так вы с каким-нибудь тут волокитой? сказал г. Бордеро. Да, да, негодяй комиссаришко, и ты их тотчас увидишь. Тогда ж стала кричать во все горло: Ко мне, милорд, ко мне! меня обижают.
Вдруг тотчас вот милорд, другая девка и тот господин, кои прибежали посмотреть, что такое. Отмсти за нас, милорд, сказала Тонтона, нищему кассиру, которой смеет поступать со мной, как с подлой, а тебя считает за негодного. Ну же, милорд, ну же, говорила она, пихнув его и, видя, что не трогается он, сказала: Отвесь ему ударов двадцать запором.
Ты дурак, покойно сказал агличанин г. Бордеро, после чего пошел он прочь, но девица Тонтона его остановила, сказав ему: Что ж, Милорд, разве так-то вы поддерживаете славу женщин? Чего же вы желаете, сударыня, чтоб я сделал, выговорил он, хотя бы я всю рожу изрубил этому человеку, но вы навсегда останетесь танцовщицей Комической оперы?
Тонтона хотела ему ответить, как услышали мы дьявольскую суматоху в зале, в коей били бутылки, рюмки, а блюда летели в сад. Это одетый в черное платье производил столь шумный беспорядок по причине, что был он муж дамы нашего Хозяина. Туда вошли, как он бил пинками по заднице и налагал имена, кои не были ни хороши, ни честны, горничной своей жены, коя, в углу стоя, плакала.
Эта ссора прекратила другую. Сие забавно, сказала Тонтона, коя больше не думала о своем бесчестье, как, господин Минютин! нотариусовы жены перебивают лавочку и у всесветных девок? Это слово подняло мужа как кипучее молоко, он хотел броситься на жену свою, но господин и госпожа Дюбоа, кои опасались соблазна со стороны полиции, кинулись на него и схватили его поперек, так что не мог он движения делать, а только языком, который произносил прекраснейшие вещи в совете.
Однако, наконец, мало-помалу он утих, потому что госпожа Дюбоа доказала ему гладцой, что он более виноват, нежель его жена, которая в первый еще раз у них, а он к ним ходит всякий день сам третей и сам четверг.
В заключение всей суматохи принесли опять вина и заставили пить мужа и жену, чтоб их вместе помирить. Г. Бордеро сказал свое имя господину Минютину, и предложил ему делать удовольствие на Бирже и в других местах, когда он будет иметь нужду в крепком его сундуке: нимало не имейте подозрения во всем этом, г. Минютин, сказал мой мещанин, ибо, право, поистине, ничего тут худого нет. Третьего дня видел я госпожу вашу супругу в первый раз нечаянно в Комедии, говорили мы о Комической опере, и она сделала мне честь согласием ехать сюда со мной. Много труда имел уговорить пойти со мной к ужину, который ты разбросал наземь, но надобно заказать другой, ибо, как видно, вы голодны. О! никак, сударь, сказал нотариус, но воистину, если об этом сведают, то я совсем погиб в моем собрании.
Не опасайтесь, полно, сударь, сказала г. Дюбоа, я так сделаю, что девица Тонтона и подруга ее ни слова не молвит. Я знаю, как мне приняться, чтоб заставить их молчать, что до милорда, то он говорить не смыслит, и ему не поверят, когда женщина, как я, станет говорить противное ему.
Милорд и обе девки вошли уже в их кабинет, не заботясь о нотариусе, как завидели они, что весь мятеж утих, и девица Тонтона, коя не больше имела желчи, как голубь, нашла ужин, приготовленный для четверых превосходительным для троих.
Новый ужин принесен, сели за стол, и как ничего больше не было говорить особливо, то приказали нам, Лафлиору и мне, служить, и какой был у них разговор и примирение, то оное вы тотчас увидите.
Я это писал моим манером, как и остальное, но как всякий говорил в свою очередь, то и сделало мешанину от слов он сказал, он отвечал, он говорил, он промолвил, он продолжал, и так, что я сам себя не узнал. Это много меня беспокоило, но писец мой с Убогого дома подал мне отверстие для избежания смеси, кое было в том, чтоб сии разговоры положить на бумагу вопросами и ответами, точно так, как говорят в комедиях, и так то я сделал. Помните одно то, что говорят только трое, потому что горничная, Лафлиор и я слушали, не произнося ни слова.
Вот как это начал г. Бордеро.
Г. БОРДЕРО. Право, я очень рад, что свел я знакомство с таким человеком, как вы. Я всегда буду себе правдивым почитать удовольствием, чтоб вам служить.
Г. МИНЮТИН. Вы, сударь, иного мне чести делаете. Я всем сердцем приемлю предложение ваших услуг. Так время жестоко, что никак не можно себя содержать без помощи своих друзей, а особливо в наших чинах, потому-то мы видим нашей братии столько опрокинувшихся.
Г. БОРДЕРО. По крайней мере, то правда, что вы говорите, г. Минютин, однако также сказывают, что вы очень высоко нос поднимаете.
Г. МИНЮТИН. Как же инак изволите сделать? Не должно ли поддерживать благородство? Знаете ль вы то, что нас разоряет? Это расход наших жен.
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Носеночек мой, я не должна быть включена в это число.
Г. МИНЮТИН. Так же, как другая, госпожа Минютинша, так же, как другая.
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Разве хочется вам, чтоб я одевалась так, как прокурорша?
Г. БОРДЕРО. Как это гадко.
Г. МИНЮТИН. Надобно по своему состоянию. Мне кажется, вы больше не вспоминаете о том, что мы были.
Г. БОРДЕРО. Я бы очень рад был сведать об этом. Если вам не трудно.
Г. МИНЮТИН. Нимало. Я не из тех людей, кои скрывают то, что они были, по сделании своего счастия.
Г. БОРДЕРО. Это славнее для вас. Пожалуй-ка, расскажи нам немного вашей истории, г. Минютин, я прозакладую сто пистолей, что она заставит нас смеяться.
Г. МИНЮТИН. Пусть так будет, зачну ж я вам сказывать.
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Нет, нет. Пусти меня рассказывать господину…
Г. БОРДЕРО. Да, я думаю, что это забавнее будет, как она расскажет.
Г. МИНЮТИН. Так ин дать ей пользоваться ее преимуществами в желании по парижскому обычаю.
Г. БОРДЕРО. Я вас, Господин Минютин, люблю в таком нраве… Я считаю, что мы вместе наделаем много хороших дел. Потому что я бываю иногда годным на закуску, так как вы меня видите. Нут-ко, за наше здоровье, это много все говорить, не пивши. Вино как вода. Начинайте, сударыня: я слушаю всеми ушами.
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Нечаянный случай нас одолжил нашим счастием, прежде замужества моего была я простая подлая девка, работая в лавке у модной торговки в улице с. Гонория. Я имела, как вы видите, лицо довольно сносное, что было всей моей надеждой. Г. Минютин тогда был канцеляристом в Судебной Палате. Лавочная девка и подьячий скоро сводят знакомство. При первом свиданье с сим господином, любовь заставила исчезнуть надеждам, какие основала было я на моих прелестях. Оба мы свободны и, не имея никого, кому б давать отчет в наших делах, мы считали себя полномочными располагать себя, как хочем. Я оставила мою торговку, а он сделался банкрутом в Судебной Палате, и Аглинский порт видел возженный пламенник нашего брака.
Г. БОРДЕРО. Это, право, очень хорошо сделано.
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Приятности, коими были мы, так сказать, довольны друг другом, не доставляли нам более спокойной жизни.
Г. БОРДЕРО. Возможно ль?
Г. МИНЮТИН. Нет сего вернее.
Г. БОРДЕРО. Если б я в это время вас знал, то бы вы не были в такой заботе, я бы вас доставил к хорошему и прекрасному месту, и были б вы, может быть, таковы, как я теперь. А между тем, я никогда женат не бывал, но я простирался с другой стороны.
Г. МИНЮТИН. Я был очень ревнив к моей жене, чтоб получать прибыль, имел я прибежище к отправлению дел: некоторые из них были неудачны, а иные безуспешны. Наконец сделался я ходатаем за судебными делами. Один ростовщик укрылся у меня с воровскими его закладами, я принял и то и другое, в Судном Приказе о нем проведывали, и одна соседка-болтунья про него сказала. Юстиция пожаловала в мое жилище и захватила человека, а вещи оставила мне. Обвиненный умер в тюрьме, и как он при смерти своей хранил молчание, я нашел себя искусным быть ему наследником.
Г. БОРДЕРО. Ах. Ах! Как хорошо. Это образец поведения, как отдавать поклажу на сохранение.
Г. МИНЮТИН. Жена моя всегда имела честолюбие, и для удовольствия ее вступил я в блестящий корпус нотариусов парижских.
Г. БОРДЕРО. Это похвально.
Г. МИНЮТИН. Да, но она превосходным расходом приводила меня в разорение. Рассмотрите ее одеяние: мещанское ли оно?
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Ты заплатишь бесчестье всему корпусу.
Г. БОРДЕРО. Весьма надлежит: разве не знают, что нотариусова жена уж не мещанка? Откуда вы пришли, господин Минютин, что вы этого не знаете?
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Никогда он не умел содержать своего чину.
Г. БОРДЕРО. О! Друг мой, не надобно допускать съедать шерсть со спины. Я тебе когда-нибудь расскажу про ссору, какую имел я с одним из наших директоров. Право! Я ему дал знать, в полном собрании, что чернила его были не сияющие, не надобно играть мною, когда я во что вступлюсь однова, то не скоро меня сомнут.
Г. МИНЮТИН. Это не вид, употребляемый ею, меня мучит, но то, что видается она с некоторыми людьми, кои не нравятся мне.
Г. БОРДЕРО. О! Это совсем разница.
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Ах, однако, господин Минютин, вы никак не думаете, я никак не могу заключиться ни с моею, ни с твоею роднею, ибо мы ее не знаем. Я вожусь с равными мне людьми. Видал ли ты когда, например, чтоб я тебя обесчестила, таскаючись с прокуроршами, со стряпчихами?
Г. МИНЮТИН. Я знаю, что вы себя не доведете до канальства, я не жалуюсь на тех людей, с коими вы видаетесь, но на образ, с каким ты поступаешь.
Г. БОРДЕРО. О! Это иное дело.
ГП-ЖА МИНЮТИНША. Что ж такое в моем поведении находите достойного выговора?
Г. МИНЮТИН. Иль вы за ничто считаете, чтоб ходить соблазнительно по спектаклям, по гульбищам с мускетерам
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека