Под гнетом окружающего, Шеллер-Михайлов Александр Константинович, Год: 1868

Время на прочтение: 116 минут(ы)

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ
СОЧИНЕНІЙ
А. К. ШЕЛЛЕРА-МИХАЙЛОВА.

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ

подъ редакціей и съ критико-біографическимъ очеркомъ А. М. Скабичевскаго и съ приложеніемъ портрета Шеллера.

ТОМЪ ВТОРОЙ.
Приложеніе къ журналу ‘Нива’ за 1904 г.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Изданіе А. Ф. МАРКСА.
1904.

Подъ гнетомъ окружающаго.

I.

— А ну-ка, Михайло Ивановичъ Топтыгинъ, покажи намъ, какъ старыя бабы румянятся, въ зеркальце смотрятся, молодыхъ парней къ себ зовутъ,— говорилъ густымъ искусственнымъ басомъ довольно плотный, порядочно обрюзгшій и помятый кутежами, усачъ не первой молодости, одтый въ истасканную венгерку.
Въ отвтъ на эти слова ребенокъ лтъ шести, сидвшій на полу, поджавъ подъ себя ноги и держа въ зубахъ веревку, другой конецъ которой держалъ господинъ въ венгерк, началъ изображать, какъ румянятся старыя бабы.
— А какъ мужики изъ кабака идутъ, псни поютъ, да съ боку-на-бокъ переваливаются, земли подъ собой не слышатъ,— снова забасилъ немолодой господинъ.
Ребенокъ поднялся на кривыя отъ англійской болзни ноги и сталъ неуклюже, по-медвжьи, представлять пьянаго мужика, потомъ повалился на полъ и началъ ворчать, вроятно, желая изобразить, какъ ругается упавшій въ грязь пьяница.
Кругомъ раздавался дружный хохотъ пятерыхъ дтей, окружавшихъ этихъ двухъ странныхъ актеровъ.
— А ну, честные господа, не поднесете ли Михайлу Иванычу водочки?— забасилъ господинъ въ венгерк.
Одинъ изъ дтей, мальчуганъ лтъ десяти, побжалъ къ шкапику, досталъ оттуда графинчикъ, напилъ въ небольшую чарку водки и поднесъ ее старшему изъ комедіантовъ.
— Любишь, Михайло Иванычъ, водочку?— спросилъ господинъ въ венгерк.
Ребенокъ, изображавшій медвдя, зарычалъ по-звриному и началъ утвердительно трясти головой.
— Молодецъ, Михайло Иванычъ! Только рыломъ ваше благородіе не вышло,— пробасилъ усачъ и разомъ осушилъ поднесенную ему чарку, опрокинувъ ее въ ротъ.
Въ кругу дтей снова раздался хохотъ, шестилтній мальчуганъ на четверенькахъ поскакалъ къ обманувшему его усачу, вскарабкался къ нему на колни и, сердито рыча, сталъ отнимать пустую чарку.
— Папка, папка, покажи ему, какъ лягушки скачутъ!— кричали со смхомъ дти.
Усачъ изобразилъ на стол, при помощи трехъ пальцевъ, какъ скачутъ лягушки, и вызвалъ новый взрывъ хохота.
Эта сцена происходила между отцомъ и дтьми въ большой комнат помщичьяго дома въ деревн Бабиновк. Комната, гд помщалась веселая компанія, несмотря на свою обширность, представляла очень мало простора, такъ какъ она была захламощена различными, не гармонировавшими одинъ съ другимъ предметами. Повидимому, это была дтская, тутъ стояли кровати разныхъ размровъ, валялись жалкія игрушки, висли на стнахъ дтскія одежды. Но при боле тщательномъ взгляд на комнату, она начинала казаться кладовой, куда внеслись, просто за ненужностію, въ числ другихъ вещей и разныя дтскія принадлежности въ род сдланныхъ изъ бумаги киверовъ. Эти кивера, поломанныя деревянныя сабли, безногія куклы, торчали среди трехъ боченковъ изъ-подъ огурцовъ и капусты, еще сохранившихъ кислый запахъ, среди изломанной маслобойни и испорченной кофейной мельницы, среди безструнной, запачканной грязными пальцами гитары и ненужнаго ящика изъ-подъ сальныхъ свчей, сообщавшаго комнат свой ароматъ и наполненнаго стоптанными башмаками, пестрыми обрзками отъ обоевъ, нсколькими сбитыми подковами и тому подобной дрянью. Въ одномъ изъ угловъ лежалъ общипанный вникъ, а такъ какъ въ этой комнат, повидимому, никто не имлъ обыкновенія подметать соръ, да и не могъ бы подмести его этими сухими прутьями, то и они невольно наводили на вопросъ: попали ли они сюда, какъ необходимые спутники и хранители дтской жизни, или просто не выбрасываются они въ помойную яму потому, что въ этомъ дом люди имютъ обыкновеніе беречь въ кладовой всякій ненужный никому мусоръ? Въ конц концовъ, можно было прійти къ заключенію, что и дтская, и кладовая, и дти, и ненужный хламъ означаютъ въ этомъ дом одно и то же.
Но какъ бы ни были замазаны и оборваны, сколько бы толчковъ и колотушекъ ни получали при каждомъ куск хлба эти дти, они, все-таки, были веселы, бойки, даже буйны, и изъ-подъ грязи на ихъ вчно загорлыхъ лицахъ такъ и пробивался яркій румянецъ здоровья. Болзненнымъ выглядлъ только самый меньшой изъ нихъ, страдавшій англійской болзнью. Глядя на нихъ, вы безъ труда могли догадаться, что этотъ мелкій народъ растетъ на военномъ положеніи, въ вчной готовности къ самозащит и не унываетъ: ему дадутъ подзатыльника, а онъ выругается, и тмъ отведетъ свою душу, его безъ обда погрозятъ оставить, а онъ, очень хорошо зная, что такая угроза никогда не исполняется нжною матерью и нжною нянею, возьметъ да и украдетъ себ чего-нибудь изъ състного и, такимъ образомъ, не только одинъ разъ пообдаетъ, а еще и закуску неожиданную устроитъ.
— Не кричи, мошенникъ! Мы тебя выпоремъ!— орутъ ему во все горло, а онъ на сновалъ заберется, да тамъ и сидитъ и слушаетъ, какъ его ищутъ, какъ толкуютъ:
— Охъ, не поджегъ бы онъ чего, сорванецъ! Охъ, не сдлалъ бы онъ чего надъ собою, оглашенный!
Слушаетъ онъ и ждетъ, когда раздадутся желанныя слова:
— Да ужъ выходи! Гд ты тамъ застрялъ? Кто тебя, озорника этакого, счь-то будетъ? Лсу на тебя не выросло.
— А варенья дашь?— вступаетъ озорникъ въ переговори.
— Ну, такъ и есть, на сновалъ забрался! Ахъ, ли, Боже мой, наказалъ Ты насъ дтьми!
— Дашь варенья?— кричитъ озорникъ съ сновала.
— Н-тъ, ты погоди, погоди, кучеръ Никита изъ города вернется, онъ тебя веревками стащитъ. Вотъ будетъ тогда теб варенье,— отвчаютъ ему его враги, отчасти успокоеиные тмъ, что онъ живъ, и что его мстопребываніе стало извстно.
— А я сно спалю!— угрожаетъ шельмецъ, зная, что именно этого-то ‘пассажа’, и боятся его враги.
Враги снова пугаются, опять вступаютъ въ переговоры, общаютъ не вытягивать его веревками изъ засады, не счь по выход оттуда, и, наконецъ, сдаются понемногу на выдачу варенья. Шельмецъ-народъ торжествуетъ, враги ругаются:
— Отъ рукъ отбился, разбойникъ! Голову свертлъ. О, чтобъ ихъ не было! Да и отецъ-то ихъ непутящій, съ собаками его не сыщешь, а сыщешь, такъ самъ же наплачешься!
— А вотъ я отцу-то скажу, какъ вы ему бока-то моете,— угрожаетъ сорванецъ и дразнитъ враговъ.
— Погоди, погоди, въ солдаты угодишь, по владимірк уйдешь!— общаютъ ему блестящую будущность враги, то-есть люди, принявшіе, на себя обязанность воспитать его, вспоившіе его своимъ молокомъ, не спавшіе ночей во время его болзней и рыдающіе при первой его невзгод.
Пробовали они и не поддаваться ему, случалось, что сгоряча они и безъ обда оставятъ, и выскутъ его, а онъ сейчасъ физіономію умирающаго постника устроитъ, едва ноги таскаетъ, сидть не можетъ, на постель приваливается и тайкомъ гд-нибудь въ уголк реветъ на весь домъ.
— Чего ты?— сердито спрашиваютъ враги, дергая его за плечо.
— Ни-ни-че-то!— смиренно всхлипываетъ побжденный сорванецъ.— Живо-о-тикъ и го-оловка бо-лятъ!— рыдаетъ онъ.
— Экая невидаль!— небрежно замчаютъ враги и отходятъ отъ него, а у самихъ сердце сжимается отъ страху.
— Голова-то, и въ самомъ дл, горяча,— шушукаются они между собою.— А отъ щекъ-то такъ и пышетъ, такъ и пышетъ! Охъ уже, право, горе съ ними.
А умирающій смиренникъ попрежнему украдкою реветъ на весь домъ.
— Пошь, лучше будетъ,— говорятъ враги, ткнувъ его въ бокъ.
— Не-не мо-огу я сть!— рыдаетъ несчастный.
— Ну, вольному воля, спасенному рай!— отходятъ враги, все еще не теряющіе самообладанія.
— И не сть ничего!— съ ужасомъ шепчутся они между собою.— Горитъ, горитъ, точно отъ печки пышетъ! Охъ, своего ребенка уморили!..
И опять враги, попрекая другъ друга, идутъ ухаживать за умирающимъ сорванцомъ, а онъ ужъ, и въ самомъ дл, до того наревлся, что весь горитъ и сть не можетъ. Глядишь, въ дом вс впопыхахъ, вс въ тревог: кучеръ Никита въ городъ за докторомъ скачетъ, нянька Мара горчицу растираетъ, двка Машка кувшины гретъ, мать озорника, въ сущности, ничего не длаетъ, но всхъ больше мечется изъ угла въ уголъ и едва ноги волочитъ.
— Вотъ и выскла, вотъ и у праздника!— разводитъ она въ отчаяньи руками.
И ужъ посл этой исторіи надолго никто и думать не сметъ о сченьи…
Въ ту пору, съ которой начинается нашъ разсказъ, вся эта буйная братья была въ самомъ благодушномъ и веселомъ настроеніи духа по случаю выходящаго изъ ряда вонъ событія — двухмсячнаго пробыванія въ семь главы дома, самаго буйнаго изъ всхъ буйныхъ членовъ этой компаніи. Онъ прізжалъ домой только какъ-то проздомъ, какъ-то случайно, какъ на самую скучную изъ всхъ скучныхъ станцій, попадавшихся на пути его скитальческой жизни. Покуда выдумывалась новая затя, кто-то изъ ребятишекъ взглянулъ въ окно и разразился громкимъ смхомъ.
— Что? Что такое?— пристали его братья.
— Мамка, мамка-то,— захлебывающимся отъ смха голосомъ проговорилъ мальчуган:— мужика возитъ!
Этотъ возгласъ и указаніе на дорогу заставили всю ватагу подбжать къ открытому окну, и въ комнат снова послышались раскаты дтскаго смха.
— Гляди, гляди, какъ шагаетъ!
— А мужикъ-то и руки, и ноги опустилъ, такъ и болтаются!— кричали озорники, держась за бока и шаловливо карабкаясь другъ на друга, чтобы лучше видть происходившую на улиц сцену.
Сцена на дорог была, дйствительно, очень странная. Какая-то женщина, повидимому, барыня изъ небогатыхъ, шагая по грязи, тянула подъ-уздцы крестьянскую клячу. На кляч мшковато сидлъ мужикъ, болтая опущенными руками и ногами съ совершенно спокойнымъ и даже нахальнымъ видомъ. Кажется, его очень забавляло то обстоятельство, что ему не нужно правитъ лошадью, которую за него ведетъ барыня. Барыня гнвно размахивала свободной рукой и отъ времени до времени грозила мужику кулакомъ. Сквозь отворенное окно въ дтскую стали доноситься звуки голосовъ этой странной пары.
— Ты что это, по нашимъ овсамъ здить вздумалъ? а?— кричала барыня.
— Какіе овсы-то теперь!— хладнокровно замтилъ мужикъ.
— А вотъ я теб покажу, какіе!.. Да ты что сидишь-то? а?.. я иду, а ты сидишь!
— Я-то?— переспросилъ мужикъ.— Да сапоги замараешь, ишь грязь-то какая!— усмхнулся онъ, указывая кнутовищемъ на грязь.
— А! сапоги замараетъ! Я, барыня, иду, а онъ, вахлакъ, сапоговъ марать не хочетъ. Скажите, пожалуйста!— восклицала барыня, обращаясь неизвстно къ кому.
— Ваша воля идти, никто васъ тянетъ.
— Это ты что же смяться надо мной задумалъ? Погоди, погоди, за все сдерутъ, за все заплатишь?
— Платить-то за что?
— А вотъ увидишь! И овсы зачтутъ, и обиду зачтутъ… Слава Богу, хоть судъ-то на васъ, окаянныхъ, есть!
Странная пара вступила во дворъ и скрылась отъ глазъ наблюдателей. Вся веселая компанія ребятишекъ выбжала на крыльцо, чтобы посмотрть на развязку любопытной для нихъ, хотя и не очень новой, исторіи. На двор раздавались крики барыни и возраженія мужика, никакъ не соглашавшагося оставить за свою вину въ рукахъ барыни лошадь или зипунъ. Дло, наконецъ, уладилось въ нсколько минутъ, и барыня въ сопровожденіи дтей, которыхъ она ругала на ходу, явилась въ дтской съ зипуномъ въ рукахъ.
— Что ты? Что ты такое?— крикнула она, приближаясь къ господину въ венгерк.— Мужъ ты мн, или такъ, проходимецъ какой? Меня оскорбляютъ, наше добро топчутъ, а ты что? Ты съ этими шельмецами озорничаешь? А? Да ты лучше бы провалился сквозь землю! На! подавись!— кинула она въ лицо мужу мужицкій зипунъ.
— Да на что онъ мн?— спросилъ мужъ, отклоняя голову.
— А мн за что? Что я съ нимъ стану длать?— въ свою очередь спросила жена.— Узжай ты лучше отъ грха, не смущай ты меня! Изъ-за тебя я мучаюсь, изъ-за тебя покою не имю! При теб весь домъ вверхъ дномъ идетъ. Какой ты мн помощникъ? Развратитель ты! Я и гостей принимай, я и накорми всхъ, я и за хозяйствомъ смотри, я и добро свое соблюдай. Тьфу ты! Да что я, двухжильная, что ли?.. Узжай ты, говорятъ теб: узжай! Одни ребята, при теб, голову свернуть готовы…
— Уду, уду, сегодня же уду!— проговорилъ мужъ, повторявшій въ послднее время уже не разъ эту успокоительную фразу.
— Да, да, сегодня же узжай! Слышишь? Чтобы я и духу твоего не слыхала!
— Сумасшедшая ты баба, и больше ничего! Вдь отъ тебя чортъ — и тотъ убжитъ!
— И пусть бжитъ, окаянный!— плюнула жена и вышла изъ комнаты, хлопнувъ дверью.
Черезъ минуту дверь отворилась снова, и въ нее просунулась голова барыни.
— Да ты не отлынивай, а сегодня же, сегодня же узжай!— крикнула она и снова скрылась изъ комнаты, хлопнувъ дверью.
Черезъ нсколько минутъ гд-то вдали снова зазвенлъ ея раздраженный голосъ.
— Вотъ теб бабушка и Юрьевъ день!— развелъ руками господинъ въ венгерк.
Дти изумленною и безмолвною толпой окружили его.
— Папка, ты куда же подешь-то?— довольно жалобно спросилъ одинъ изъ сыновей.
— Куда?.. Да теперь надо будетъ покуда у Волкова погостить,— въ раздумьи, какъ бы про себя, проговорилъ отецъ.— Больше некуда хать… У Ивашевыхъ былъ, съ Телицыными мать тяжбу затяла… Разв къ Дубровинымъ създить?.. Да нтъ, скареды они!.. Эхъ, кабы ярмарка теперь была, махнулъ бы туда!— щелкнулъ онъ въ воздух двумя пальцами.
Въ эту минуту вошла въ комнату двушка лтъ восемнадцати. Что-то живое, веселое и подвижное было во всемъ ея миніатюрномъ, моложавомъ существ. Она была не то ребенкомъ, не то взрослою. Она походила на отца нкоторыми чертами лица. Но ея лицо было настолько же свжо, насколько его было помято. Бойкость и живость ея глазъ нисколько не походили на бойкость и живость глазъ ея отца. Ея глаза просто съ веселымъ любопытствомъ и зоркостію новичка въ жизни смотрли на все окружающее, его глаза какъ-то испуганно бгали, высматривали какую-то поживу, и въ нихъ было нчто не то заискивающее, не то лукавое.
— Ты опять узжаешь?— спросила она у отца.
— Да какой же дьяволъ уживется съ твоею матерью!— воскликнулъ онъ и вдругъ торопливо началъ передавать сцену съ мужикомъ.
Дти снова засмялись и стали наперерывъ разсказывать сестр, чмъ все окончилось на двор.
Двушка закусила губу, чтобы не разсмяться, но по ея глазамъ было видно, что природная смшливость брала свое, даже несмотря на усвоенное съ дтства убжденіе, что надъ матерью смяться нельзя и гршно.
— Что жъ, это не новость,— серьезно и холодно замтила она, безплодно стараясь подавить улыбку и скрыть свои настоящія чувства.
— Вдьма, матушка, сущая вдьма! Про нее и сказку сложили, какъ она въ аду чертей переполошила,— произнесъ отецъ.
— Какъ теб не стыдно!— упрекнула его дочь.— Слава Богу, что ты дешь… Ты только дтей портишь,— произнесла она, жаля всей душой, что бдный отецъ снова долженъ скитаться по чужимъ домамъ.
— Ну да, она не портитъ ихъ! Я, по крайней мр, ихъ невинными играми занимаю, а она являетъ ихъ очамъ картины преступленій!— съ комическою важностью продекламировалъ господинъ въ венгерк.
Двушка вдругъ нахмурилась.
— Репетируешь свою завтрашнюю роль?— сурово спросила она.
Господинъ въ венгерк сконфузился, какъ-то съежился и что-то не то робкое, не то горькое выразилось въ его лиц.
— Что длать, что длать, маточка!— заговорилъ онъ тоскливо и заискивающимъ тономъ.— Не пошутишь — не пошь!
Лицо двушки на мгновенье вспыхнуло, на глаза навернулись крупныя слезы, но она не сказала ни слова и отвернулась въ сторону. Отецъ взялъ и нжно поцловалъ ея руку. Двушка не отнимала руки, задумчиво стояла въ кругу дтей, вся ея веселость исчезла безслдно, лицо поблднло… Дти, кажется, позабыли, что отецъ узжаетъ, и снова начали приставать къ нему. Онъ слъ и сталъ командовать имъ, какъ генералъ солдатамъ.
Старшая дочь молча помстилась возл него и опустила на его плечо свою голову. Ей былъ жалокъ этотъ человкъ: она любила его, несмотря на то, что его ругали вс, любила, можетъ-быть, за т немногія минуты, когда ему становилось совстно за свою шутовскую роль въ обществ,— можетъ-быть, за нсколько добрыхъ и честныхъ порывовъ, мгновенно прорывавшихся среди его глупой и безпутной жизни,— а можетъ-быть, просто подкопали ее въ его пользу давно прошедшіе тихіе вечера ея дтской жизни, когда онъ, и только онъ одинъ ухаживалъ за ней, разсказывалъ ей разныя сказки, смшилъ ее анекдотами, ласкалъ ее, убаюкивалъ ее своею пснью… Да, значительную роль въ ея привязанности къ отцу играли эти вечера, когда ея мать, какъ сумасшедшая, неслась въ городъ, чтобы начать ни на чемъ не основанную тяжбу съ сосдомъ, или цлый день ругалась съ мастеровыми, строившими ея никогда не отстроивавшійся домъ. Живо вспомнились молодой двушк эти вечера, передъ самымъ отъздомъ отца.
Пора была послобденная, отецъ и дти сидли въ дтской, онъ долженъ былъ черезъ часъ ухать, и дтямъ какъ-то было не по себ, они не играли, не шумли и присмирвшей толпой окружали отца, сидя на полу, на стол и на его колняхъ. Разговоры шли о будущемъ, каждый высказывалъ свои желанія…
— А вотъ, когда папка богатъ будетъ,— говорилъ десятилтній мальчуганъ.
— А когда ты, папка, богатъ будешь?— спросилъ, перебивая брата, шестилтній ребенокъ.
— Когда ваша тетка умретъ и мн наслдство оставитъ,— серьезно отвтилъ отецъ, покачивая на своихъ колняхъ ребенка.— Тогда возьму я васъ и увезу отъ матери…
— Въ большомъ, въ большомъ тарантас увезешь насъ!— прервалъ сладкимъ голосомъ ребенокъ, точно этотъ большой тарантасъ былъ цлью всхъ его желаній.
— Ну да, въ большомъ тарантас увезетъ онъ насъ, и станемъ мы домъ строить,— говорилъ десятилтній мальчуганъ.— Ты, Мишка, будешь плотникомъ надъ плотниками!..
— А ты садовникомъ и огородникомъ будешь,— торопливо перебилъ брата девятилтній мальчикъ.— А Катька будетъ на насъ блье мыть за то, что мы ей въ дом комнату выстроимъ. Ванюшка за лошадьми будетъ смотрть, а сестрица Лиза царицей будетъ и станетъ она насъ кормить, когда мы съ работы придемъ, и станетъ она вамъ псни пть, хо-ро-шія псни станетъ пть,— сощурилъ, какъ котенокъ, свои глазенки мальчуганъ. Видно было, что эти мечты о спокойной и мирной жизни были ему давно знакомы и очень дороги.
— А мать насъ не найдетъ и останется здсь одна жить, совсмъ одна! И станутъ ее мужики притснять…
— Неправда, неправда! Мать соскучится и придетъ къ намъ, и мы ее кормить будемъ,— торопливо перебила маленькая Катя.— Такъ сестрица Лиза говорила,— тихо прибавила она.
— Да, да, сестрица Лиза дурного не выдумаетъ,— задумчиво проговорилъ отецъ.— Ея слушайтесь, никого не слушайтесь, а ея слушайтесь!— добавилъ онъ ласково и грустно.
— Да ты, папка, не узжай!— жалостно произнесъ одинъ изъ дтей.
Отецъ вздохнулъ, но промолчалъ. Въ комнат настала тишина. Вс, кажется, погрузились въ мечты о піанахъ будущей мирной жизни. Эти планы давно были извстны во всхъ мельчайшихъ подробностяхъ каждому изъ дтей. Отецъ — этотъ вчный изобртатель новыхъ анекдотовъ и удивительныхъ исторій, какъ-то вмсто сказки неумышленно высказалъ дтямъ эти фантазіи, и дти подхватили разсказъ, дополнили его различными подробностями, расширили картину и постоянно возвращались къ ней посл бурныхъ сценъ въ дом. Это будущее было для нихъ то же, что далекая пристань для потерпвшихъ кораблекрушеніе моряковъ. Вс они давно знали, что и кому принадлежитъ въ разсказ, знали, что добавленіе о прізд соскучившейся матери къ бжавшей отъ нея семь принадлежитъ старшей сестриц Лиз, про которую они говорили между собою: ‘Извстно, она у насъ добрая’, и которая теперь задумчиво сидла, склонивъ голову на плечо отца…
Балованное дитя родителей, любимецъ родныхъ, добродушный, но, тмъ не мене, страшный мучитель учителей и начальниковъ, съ пятнадцатаго года побдитель женскихъ сердецъ, честнйшій и преданнйшій товарищъ, защитникъ слабыхъ и открытый кошелекъ неимущихъ, гуляка тридцатыхъ годовъ, душа общества, незамнимый собесдникъ, декламирующій наизусть всего Пушкина и всего Баркова, юнкеръ въ отставк, таковъ былъ Николай Николаевичъ Баскаковъ до женитьбы. Чуть не нищій и первый врагъ своей довольно не бдной и совсмъ не образованной жены, приживалка и шутъ въ домахъ сосдей, гд проводилъ онъ цлые мсяцы, изрдка заглядывая въ родное гнздо, ярмарочный игрокъ на бильярд, при помощи котораго онъ зашибалъ кое-какія деньги на нсколько дней, любящій, но безалаберный отецъ, то проливающій слезы гршникъ, то дикій зврь въ пьяномъ вид, таковъ былъ Николай Николаевичъ Баскаковъ посл женитьбы. При первомъ удобномъ случа онъ готовъ былъ обыграть на бильярд до послдней копейки какого-нибудь купчика и, возвращаясь съ игры, съ такой же искренностію готовъ былъ дать хоть десятокъ рублей первому попавшемуся бдняку. Во время своего пребыванія у какого-нибудь грознаго сосда старыхъ временъ, онъ могъ спокойно смотрть, какъ пороли крестьянъ, и такъ же хладнокровно бжать тушить пожаръ въ избахъ этихъ крестьянъ, жертвуя даже своею жизнію. Онъ позволялъ иногда продлывать надъ собою невообразимо-пошлыя штуки и въ то же время дрался два раза на дуэляхъ за самыя невинныя шутки. Онъ любилъ своихъ дтей, но боле портилъ, чмъ развивалъ ихъ, и не умлъ отстоять ихъ передъ своею женою, убгая изъ дому, впрочемъ, онъ могъ не бояться за жизнь дтей, такъ какъ именно подъ его вліяніемъ они стали ‘озорниками’ и умли постоять за себя. Иногда онъ былъ радъ куску хлба, но подчасъ, зашибивъ копейку, вмсто порядочной одежды, вмсто хлба, накупалъ бронзовыхъ цпочекъ, духовъ и помады. Въ обществ на Николая Николаевича смотрли различно: одни называли его ‘добрымъ малымъ и широкою натурою’, другіе — ‘жалкимъ шутомъ, потерявшимъ стыдъ’, третьи — ‘хитрой бестіей и подлецомъ’. Славянофилы считали его безгршной жертвою, погибшей при введеніи къ намъ западной цивилизаціи, въ узкія рамки которой не можетъ втиснуться могучая русская натура. Западники указывали на него, какъ на ходячее доказательство неспособности русскаго человка сдлать что-нибудь безъ основательнаго знакомства съ западной наукой. Сходились люди только въ одномъ мнніи о немъ: никто не считалъ его дуракомъ и, несмотря на то, что онъ во всю свою жизнь ничего не длалъ, кром глупостей, его называли очень умнымъ человкомъ.
Супруга Николая Николаевича, Дарья Власьевна Баскакова, урожденная Бабинова, была еще боле оригинальнымъ и безтолковымъ существомъ. Мужъ разъ и навсегда охарактеризовалъ ее слдующими словами:
— Дарья Власьевна, пожалуй, иногда и можетъ разсудить что-нибудь умно, только безъ умысла… Вдь по исторіи извстно, что Богъ сподобилъ однажды и ослицу промолвить человческое слово.
Эта женщина, способная только безъ умысла обмолвиться умнымъ словомъ, вчно съ кмъ-нибудь ссорилась, что-нибудь строила и кого-нибудь рожала. Тяжбы съ сосдями у нея не прекращались никогда. Самое замчательное изъ длъ этого рода было то, когда умеръ ея крестный отецъ, и она потребовала себ долю изъ его имнія отъ законныхъ наслдниковъ. Сначала она поскакала съ просьбой въ уздный городъ, потомъ въ губернскій и, наконецъ, въ столицу. Нигд не хотли принять ея прошенія.
— Онъ вамъ не родня!— говорили ей чиновники.
— Да что вы, отцы родные? Не родня? Отецъ-то крестный мн не родня?— волновалась Дарья Власьевна.— Да если бы у него сынъ былъ, такъ я за него бы даже замужъ-то не могла бы выйти. Вотъ какая мы родня-то!— объяснила она.
На вс возраженія она только таращила глаза и выражала на своемъ лиц тупое недоумніе, за которое одна изъ ея служанокъ дала ей на своемъ жаргон кличку ‘отолпшенной’, это выраженіе постоянно являлось на ея лиц во вс трудныя минуты ея дятельной жизни.
— Да зачмъ же я здила-то, тратилась-то я зачмъ?— восклицала она.— И что это за законы такіе: то родня, то чужой, и женой не смешь быть, и наслдницей не можешь сдлаться?.. Да нтъ, батюшки, вы думаете, что на простую дуру напали? Я и до государя дойду, у меня, слава Богу, защитники есть!
Дарья Власьевна, дйствительно, имла кучу защитниковъ и протерлась въ сотни барскихъ переднихъ, двичьихъ, швейцарскихъ и, то кланяясь, то суя взятки прислуг, добивалась до лицезрнія важныхъ особъ. Но, несмотря на всхъ своихъ покровителей и защитниковъ, дло съ наслдствомъ отъ крестнаго отца, какъ и вс другія ея дла, принесло только убытки и заставило Дарью Власьевну долгіе годы роптать на наши законы.
Съ тхъ поръ, какъ ей досталась Бабиновка и четыре другія деревни, она не переставала строить свой домъ, который вчно оставался недостроеннымъ, и потому она весь вкъ возилась съ плотниками, столярами, слесарями и тому подобнымъ рабочимъ народомъ, получавшимъ съ нея деньги только при помощи суда. Но она ухитрялась устраивать свои дла такъ, что по суду ей приходилось и дороже платить рабочимъ, и давать взятки чиновникамъ, въ войн съ дтьми ей приходилось уступать имъ, посл изгнанія мужа приходилось плакаться на свою беззащитность и вдовство, такъ какъ ни на чемъ не основанныя тяжбы съ сосдями проигрывались, а это обстоятельство Дарья Власьевна приписывала только своей беззащитности. Она вчно строила свой домъ, чтобы въ немъ было какъ можно больше удобства и простора, и именно потому въ этихъ вчно недостроенныхъ сараяхъ было всмъ и тсно, и неуютно. Замужъ она вышла потому, что Николай Николаевичъ слылъ за человка ‘на вс руки молодца’, а между тмъ, съ первыхъ же дней супружеской жизни, посл перваго сраженія, даннаго мужу женой и ея родными, жившими съ нею, какъ кошки съ собакой, онъ оказался ни на что негоднымъ для нея и заставилъ ее же заплатить свои старые долги, ради чего пришлось на первыхъ же. порахъ заложить Бабиновку, а потомъ продать другія деревни. Однимъ словомъ, начавъ какое-нибудь дло, начавъ войну, Дарья Власьевна играла роль угнетенной невинности, жаловалась на судьбу и впадала въ тупое недоумніе. Въ ея дом все было въ безпорядк: гд стулъ стоялъ лицомъ къ стн, такъ какъ у него не было передней ножки, гд диванъ былъ отставленъ отъ стны, потому что на эту стну не хватило обоевъ, и ее еще будутъ оклеивать, гд банка осталась на окн въ ожиданіи варенья, которое еще намреваются варить и не варятъ потому, что крестьянскіе ребятишки поворовали вс ягоды, и по поводу этого идетъ дло. Распоротый капотъ лежалъ постоянно гд-нибудь на виду, и хозяйка указывала на него, какъ на очевидное свидтельство множества ея занятій.
— Приняться ни за что не могу,— жаловалась она гостямъ.— Капота, капота некогда перешить, столько дла. Я одна, я все длай, я за всмъ смотри!
Если при этихъ жалобахъ присутствовалъ Николай Николаевичъ, то онъ непремнно прибавлялъ:
— Да ужъ чего хуже? Моя Дарья Власьевна и не достроилась еще, и въ интересномъ положеніи опять, и новую тяжбу затяла…
Но если такъ шли ея дла во время старыхъ порядковъ, то при новомъ положеніи, при продаж половины имнія, она окончательно потеряла голову, и выраженіе недоумнія почти не сходило съ ея лица. Въ былые годы, кром матери и тетки, жили на ше Дарьи Власьевны дти ея матери, прижитыя въ первомъ брак, это были дв сестры, старыя двственницы, и братъ, горькій пьяница и задушевный пріятель Николая Николаевича. Эти семь постоянныхъ членовъ ея семьи, не считая постоянно рождавшихся, выживавшихъ два-три года и потомъ умиравшихъ дтей, могли жить въ довольств и праздности при помощи двухсотъ душъ крестьянъ, составлявшихъ около ста двадцати тяглъ. Дв трети тяглъ были посажены на оброкъ, одна треть считалась на барщин, которая отправлялась по три дня въ недлю, такъ что каждый день лтомъ приходило на работу до тридцати пяти человкъ мужиковъ и бабъ, а въ случа слишкомъ запоздавшаго снокоса или жатвы длался общій сгонъ, то-есть собирались на барскую работу вс крестьяне, и барщинные, и оброчные. Тутъ являлось до четырехсотъ человкъ мужиковъ и бабъ, можетъ-быть, не успвшихъ додлать своихъ собственныхъ работъ. Такіе сгоны длались въ лто боле десяти разъ. Въ лто, отъ 23-то апрля, когда въ деревняхъ уже начинались полевыя работы, и до 24-то ноября, когда поканчивалось молоченье, Дарья Власьевна занимала, такимъ образомъ, своею работою до десяти тысячъ даровыхъ работниковъ, считая мужиковъ и бабъ. Конечно, при всей ея безалаберности, можно было при помощи этой массы жить, уплачивать долги, строиться и тягаться. Но, кром того, на нее шло до шестисотъ лошадей въ лто, такъ какъ мужики обязаны были представлять съ каждаго тягла по лошади на пашню и на возку сноповъ, а барщинные приводили съ собою лошадей на работу для возки копенъ, такъ что ихъ было въ распоряженіи барыни каждый день отъ пятнадцати до двадцати. Кром оброка въ двадцать рублей съ тягла, состоявшаго изъ двухъ душъ, каждый крестьянинъ долженъ былъ доставлять Дарь Власьевн по четверику малины, черники, брусники, орховъ и сушеныхъ грибовъ, по десятку яицъ, по заколотому полугодовалому птуху, да по двадцати аршинъ холста изъ барскаго льну. Сверхъ того, въ лтніе дни обязаны были являться и дти крестьянъ по зову барыни для сбора ягодъ и грибовъ на разные годовые запасы. Наступала зима, оброчные совсмъ не призывались на работу, только барщинные отрабатывали два дня въ недлю, но зато, когда нужно было везти масло на ярмарку или хлбъ въ городъ на продажу, то эти обязанности падали на однихъ оброчныхъ, барщинные, справлявшіе частныя подводы, возившіе дрова, сно и хлбъ на мельницу, не принимали участія въ этой операціи. Такимъ образомъ, Дарья Власьевна имла въ своемъ распоряженіи въ годъ до тысячи трехсотъ лошадей и до двнадцати тысячъ чоловкъ рабочихъ.
Новые порядки застали ее совершенно врасплохъ и съ уменьшившимся наполовнпу числомъ крестьянъ. Она не умла обращаться съ вольнонаемными людьми:— нтъ-нтъ, да и създитъ ихъ въ рыло, а они взяли скверную привычку за всякую ничтожную пощечину жаловаться, а судъ ввелъ еще боле скверный обычай брать за все штрафы, даже за то, что какого-нибудь Митьку Шестипалаго по щек ударишь. Прежде Дарья Власьевна въ сущности ничего не длала и только распекала старостъ и дралась собственными своими ручками за плохо исполненную работу, теперь ей приходилось самой и на поляхъ побывать, и присутствовать съ утра до ночи на молоченьи, чуть не зерна считать, и съ продажей хлба возиться, и за каждую мелочь платить, приходилось или оставаться безъ малины, брусники и грибовъ, или — просто и сказать-то смшно — покупать эти продукты! Платить — это было одно изъ самыхъ страшныхъ словъ для Дарьи Власьевны.
— Да помилосердуйте, отцы родные!— восклицала она.— Я же мужикамъ, холопамъ своимъ, волю дала, да я же имъ и за работу плати! Съ одного вола дв шкуры содрать хотятъ. Да этакъ никакихъ капиталовъ не хватить.
— Но вдь ваши деньги вернутся, вы за хлбъ посл вдвое возьмете,— успокоивали ее слушатели.
— Какъ это вдвое, благодтели? Да нешто хлбъ-то вдвое вздорожалъ? Не слыхала я этого что-то! Какія прежде цны стояли, такія и теперь стоять…
— Да вы не такъ поняли, вамъ говорятъ, что вы вдвойн вернете то, что заплатите за работу.
Дарья Власьевна въ тупомъ недоумніи моргала глазами и, вздыхая, произносила:
— Ужъ точно, что этого мн и во вки вковъ не понять. А одно то я понимаю, отцы мои, что въ конецъ разорилась моя головушка: и за работу-то я заплати, и земли-то у меня убавилось, и хлба-то у меня теперь, если рубль и выручишь при продаж, такъ половину за подводы отдашь… Вотъ он цны-то двойныя каковы…
Несмотря на страшно низкія рабочія цны, она, все-таки, обсчитывала рабочихъ и нанимала ихъ до крайности мало, такъ что большая часть изъ уцлвшей земли или обработывалась плохо, или отдавалась за ничто. Стала она нанимать на все лто шестерыхъ работниковъ и двухъ работницъ, но такъ какъ это составляло въ лто только полторы тысячи работниковъ, вмсто прежнихъ десяти тысячъ, то пришлось половину снокоса отдать мужикамъ изъ половины, а землю, оставшуюся за отводомъ крестьянскаго надла, барыня ршилась отдать мужикамъ за то, чтобы они дали ей, когда потребуется, по полутораста работницъ и до девяноста лошадей въ лто, да свезли бы на мельницу хлбъ. Для работы Дарья Власьевна держала теперь только двухъ лошадей, на зиму нанимала только одного работника и одну работницу, такъ что въ годъ у нея уменьшилось рабочаго народа въ восемь разъ, а лошадей вчетверо, и приходилось отправлять и масло, и хлбъ на продажу паймами…
Кто хорошо знаетъ нашъ старый помщичій бытъ, тотъ пойметъ, что крестьяне Дарьи Власьевны находились въ лучшемъ положеніи, чмъ крестьяне сотенъ другихъ помщиковъ. Ея семья состояла только изъ девяти человкъ, а не изъ пятнадцати, у нея крестьянъ было сначала двсти душъ, а не какихъ-нибудь двадцать, она не тянула съ нихъ пяти барщинныхъ дней въ недлю, она чаще жаловалась на свою беззащитность, чмъ порола мужиковъ, и больше всего брала женскими средствами — языкомъ и руками… Но все же, разоренные почти въ конецъ предшественниками Дарьи Власьевны, имя дурную землю, не умя ее хорошо обрабатывать, да и не имя къ тому средствъ про недостатк скота, они бдствовали невообразимо. Были для нихъ не малымъ несчастіемъ незначительность Дарьи Власьевны и ся страсть къ тяжбамъ. Начальство, то-есть становые, исправники, слдователи, уздные врачи,— не уважало помщицу и было озлоблено противъ нея. Это неуваженіе и эта злоба отражались и на ея крестьянахъ, которыхъ каждое слдственное дло приводило просто въ ужасъ, А за слдственными длами недостатка не было, такъ какъ сосдніе помщики, вчно состоявшіе въ тяжб съ Дарьей Власьевной, мстили ей и ея мужикамъ. Даже сосдніе крестьяне, зная, что бабиновскій мужикъ воръ и пропойца, валили на него все: онъ и лошадь увелъ изъ сосдняго села, онъ и кабакъ спалилъ съ пьяныхъ глазъ, онъ и прохожаго на дорог убилъ… Съ горя пили бабиновцы, съ горя, вмсто работы, добывали нищенствомъ оброчныя деньги. Но мало горя прибавляло имъ и то обстоятельство, что они были подгородные. Все, что было кругомъ бабиновцевъ, относилось къ нимъ или съ презрніемъ, или съ злобой.
— Ишь, бабиновская оборванка!.. Ты съ бабиновской барыней пара!.. Держи ухо востро, не то бабиновскіе пострлята оберутъ!.. Поди-ка въ бабиновцамъ, да поучись, какъ люди кланяются!
Такія позорящія бабиновцевъ фразы слышались очень часто какъ между помщиками, такъ и между крестьянами, какъ о семь, такъ и о мужикахъ Дарьи Власьевны… Пословица ‘каковъ попъ, таковъ и приходъ’ оправдывалась вполн.
Среди подобной обстановки можно было жить только очертя голову, плюя на все, платя окомъ за око, зубомъ за зубъ, какъ жили дти и вчно пьяные, ворующіе, гд можно украсть и, все-таки, голодные крестьяне Дарьи Власьевны, или нужно было бжать отсюда, какъ бжалъ Николай Николаевичъ, какъ убгала, при первой возможности, его старшая дочь… Въ тотъ день, съ котораго начинается нашъ разсказъ, Дарья Власьевна, раздраженная мужикомъ, захавшимъ на ея поле, разсерженная бездятельностью мужа, немного утшилась тмъ, что, наконецъ, ея ‘шалопай’ снова удетъ и скроется отъ ея глазъ.
Окруженный дтьми, Николай Николаевичъ уже садился въ бричку старомоднаго фасона, какія встрчаются только въ провинціи, когда къ крыльцу дома подкатилъ щегольскій кабріолетъ. Изъ кабріолета, бросивъ вожжи стоявшему на двор работнику, легко и ловко выскочилъ человкъ среднихъ лтъ съ тонкими чертами лица, съ маленькими ручками, съ красивыми узкими ногами и съ изящными тонкими усиками. Это былъ истый франтъ, нарядившійся по послдней мод въ лтній статскій костюмъ. Гость бросилъ небрежный и разсянный взглядъ на столпившуюся на крыльц группу, кивнулъ головою хозяину дома и мелькомъ спросилъ его:
— Куда это?
— Опять въ бга!— отвтилъ Баскаковъ и, поцловавъ дтей, сталъ садиться въ бричку, но еще не халъ, повидимому, поджидая кого-то, должно-быть, старшую дочь, которой не было на крыльц.
Гость прошелъ въ господскій домъ, не обращая никакого вниманія на пятившихся отъ него ребятишекъ.
— А, Михаилъ Александровичъ, милости просимъ. Прошу покорно!— суетливо заговорила хозяйка дома и стала торопливо очищать для гостя одно изъ захламощенныхъ креселъ.
— Бла-годарю,— проговорилъ гость.— А Лизавета Николаевна?
— Дома, дома! Что-то понадобилось передать моему благоврному, побжала къ себ,— скороговоркою заговорила хозяйка.— Врно денегъ попросилъ, такъ пошла у себя вс мышиныя норки обыскивать, послднія копейки сбирать… Охъ, ужъ вы знаете наше положеніе!— точно оправдывалась въ чемъ-то заискивающимъ тономъ хозяйка.— Да Лиза сейчасъ придетъ, сейчасъ. Вотъ я ее позову.
— Я могу и подождать,— небрежно замтилъ гость, похлопывая себя хлыстомъ по сапогу.— Зачмъ спшить?
Онъ разсянно сталъ ходить по комнат, вбросилъ для чего-то въ глазъ стеклышко и подшвырнулъ ногой какую-то, попавшуюся ему подъ ноги, тряпку. Хозяйка поспшила нагнуться и прибрать эту вещь, помшавшую гостю.
— Не достроилась я, все въ безпорядк еще,— оправдывалась она, но не получила отвта.
Прошла минута молчанія. На двор загремли колеса.
— Ну, ухалъ!— обрадовалась хозяйка и крикнула:— Лиза, Лиза, Михаилъ Александровичъ пріхалъ!
— Я видла,— послышался сдержаннымъ голосомъ произнесенный отвтъ, и въ комнату вошла Лиза, она вся зарумянилась и тщетно старалась скрыть волненіе.
Скрывать свои чувства ей никогда не удавалось.
Михаилъ Александровичъ пожалъ ей руку.
— А я пріхалъ къ вамъ…— началъ онъ.
— Я уйду, я уйду! Извините, у меня дла… Но достроилась я… Я, вдь, мать семейства,— перебила его хозяйка и засовалась по комнат, захватывая съ собою что-то изъ валявшагося подъ диваномъ хлама.
Задонскій кивнулъ головой, даже не взглянулъ на нее. Она вышла.
— Свиданіе устраиваетъ!— раздражительно и съ злой ироніей произнесла Лизавета Николаевна и отвернулась лицомъ отъ гостя.
— Вы сегодня не въ дух?— спросилъ онъ.
— Да разв можно быть здсь въ дух?— строптиво спросила въ свою очередь двушка.
— Привыкнуть надо,— мягко и наставительно произнесъ онъ, потомъ нжно взялъ и поцловалъ ея руку.
Двушка стояла, но шевелясь, на мст и, сдвинувъ брови, о чемъ-то думала.
— Знаете ли, мн иногда кажется, что вы не только презираете мою семью, но сметесь и надо мной,— задумчиво, и серьезно проговорила она.
— И вы врите этимъ чернымъ думамъ?— вкрадчиво и мягко спросилъ онъ, любуясь ея прекраснымъ въ задумчивости лицомъ.
— Что толку, если бы и поврила теперь?— спросила она глубоко-печальнымъ тономъ, невольно длая удареніе на послднемъ слов.
— Да! я и прежде говорилъ, что я кажусь вамъ человкомъ слишкомъ помятымъ жизнью, для того, чтобы ваша чистая натура отдалась мн безъ сомнній, безъ подозрній, съ полной врой въ меня,— съ упрекомъ и горечью замтилъ онъ.
— Милый, что же мн съ собой длать! Это мимолетныя облака, это весенніе дожди,— страстно проговорила она, прижимаясь къ нему.
Казалось, что теперь она такъ же искренно желала удержать его возл себя, какъ за минуту ей хотлось отогнать его прочь. Что-то нервное, нетерпливое было во всемъ ея существ. Такъ выглядятъ люди, не давшіе себ яснаго отчета въ своихъ чувствахъ, не нашедшіе своего настоящаго пути и даже не знающіе, гд его искать. Они бросаются туда и сюда, удовлетворяются чмъ-нибудь на минуту и потомъ снова мечутся и волнуются нетерпливой досадой и чувствомъ неудовлетворенности.
— А теперь опять проглянуло солнце?— шутилъ съ ней прізжій, какъ съ капризнымъ ребенкомъ.
— Солнце, солнце и любовь!.. Любовь прежде всего, выше всхъ подозрній, вн всякихъ вопросовъ,— говорила она, и ея глаза вдругъ заблестли необычайнымъ огнемъ страсти, веселости и удали.
— Здсь скверно, грязно, душно, подемъ въ поле!— смло предложила она.
— Но ты забываешь, что теперь везд народъ, везд глаза… Насъ увидятъ.
— Ты трусишь?— захохотала она и прибавила вызывающимъ тономъ:— А я ничего не боюсь, ничего! Пусть смотрятъ, пусть говорятъ!.. Вдь у насъ, у кисейныхъ барышень, ни въ чемъ нтъ мры!— насмшливо закончила она.
Михаилъ Александровичъ очень боялся тхъ минуть, когда Лизавета Николаевна начинала очень горько и безпощадно подтрунивать надъ собою. Онъ почему-то угадывалъ, что въ одну изъ такихъ минутъ она разомъ взглянетъ на свое положеніе и отрезвится отъ увлеченія. Онъ поспшилъ перемнить разговоръ.
— Меня тетка ждетъ. Завтра она пришлетъ за тобой. Соскучилась… Ты прідешь?
— Да…
Въ эту минуту на двор послышатся шумъ и раздались крики ребятишекъ:
— Иванъ Григорьичъ пришелъ! Иванъ Григорьичъ пришелъ!
Черезъ нсколько времени въ гостиную, гд стояли молодые люди, явился новый гость. Это былъ не очень красивый, немного неуклюжій человкъ, не то баринъ, не то мщанинъ, на видъ ему можно было дать двадцать семь, двадцать восемь лтъ, хотя, на самомъ дл, ему едва минуло двадцать четыре года. На немъ были надты высокіе сапоги, въ которые были засунуты брюки. Ребятишки бжали за нимъ въ припрыжку, и одинъ изъ лихъ шаловливо привсился за руку гостя, тотъ, кажется, даже и не замнить этой, не совсмъ легкой и не очень удобной, ноши.
— Иванъ Григорьевичъ, здравствуйте. Давно ли пріхали?— дружески протянула гостю руку Лизавета Николаевна.
— Сегодня, по утру,— отвтилъ онъ, радушно сжимая протянутую ему руку.
— Лиза, Лиза, Иванъ Григорьичъ мн книжку съ картинками привезъ,— кричалъ одинъ мальчуганъ.
— И мн, и мн,— кричали другія дти.
— Попрежнему балуетъ ихъ,— разсмялась Лизавета Николаевна.
— Чтобъ пугаломъ учителя не считали,— усмхнулся онъ.
— Ну, васъ-то и безъ того не сочтутъ пугаломъ,— проговорила она и поспшила представить другъ другу гостей.
Они раскланялись.
— Я васъ, кажется, встрчалъ прежде, вы тогда еще семинаристомъ были,— промолвилъ Михаилъ Александровичъ.
— Да, вы тогда еще пажомъ, кажется, были,— отвтилъ съ усмшкой Иванъ Григорьевичъ.
Вс молчали посл этихъ неловкихъ фразъ. Видно было, что имъ не о чемъ говорить другъ съ другомъ.
— Такъ вы завтра будете къ тетк?— спросилъ Михаилъ Александровичъ, прерывая неловкое молчаніе.
— Пріду,— отвтила Лизавета Николаевна.
Михаилъ Александровичъ откланялся. Лизавета Николаевна вышла за нимъ. Вскор раздался стукъ колесъ его кабріолета.
— Ахъ, что это Михаилъ Александровичъ и не посидлъ, а я чай приготовила,— вбжала впопыхахъ хозяйка дома съ выраженіемъ недоумнія на лиц.
— Ну, что жъ, меня напоите,— замтилъ шутливо Иванъ Григорьевичъ, здороваясь съ ней.
— Да какъ же, я и не простилась съ нимъ,— заботилась она.— Вотъ, невжей назоветъ! Какъ бы не разсердился…
Иванъ Григорьевичъ съ любопытствомъ слдилъ за волненіемъ хозяйки. Для него, не бывшаго въ деревн всю зиму, эти ухаживанья за Михаиломъ Александровичемъ Задонскимъ были новостью. Онъ не зналъ ни о присутствіи Задонскаго въ деревн, ни о его близкомъ знакомств съ Баскаковыми, ни объ отношеніяхъ къ нему Лизаветы Николаевны.
— Вдь я мать, я обо всемъ должна подумать. У меня семеро дтей, дочь невста,— заговорила хозяйка.— У меня, просто, голова кругомъ идетъ… Мой-то соколъ опять крылья расправилъ, улетлъ…
— Куда?— почти безцльно спросилъ гость, у котораго какъ-то невольно вертлся въ голов вопросъ объ отношеніяхъ Задонскаго къ Баскаковымъ.
— Христосъ его знаетъ! Вдь онъ мн отчета не отдаетъ. Рыскаетъ, рыскаетъ по свту круглый годъ, налетитъ на недлю, на мсяцъ домой, откормится, отоспится и поминай, какъ знали, ну, а у меня, глядишь, дти.
Иванъ Григорьевичъ очень серьезно дослушалъ конецъ этой жалобы, какъ нчто давнымъ-давно извстное ему, и принялся толковать съ дтьми о будущихъ учебныхъ занятіяхъ на лто. Подали чай. Въ комнату пришла и Лизавета Николаевна. Она весело и оживленно стала разговаривать съ Иваномъ Григорьевичемъ, передала ему, какъ она занималась съ дтьми зимою. Сразу можно было замтить, что молодые люди находятся въ безцеремонныхъ, пріятельскихъ отношеніяхъ.
— Она сердите васъ, Иванъ Григорьичъ,— заговорили дти.— У-у, какая она строгая!
— Я съ вами часъ, да два занимаюсь, такъ на мудрено добрымъ, да терпливымъ быть, а ей вы, а думаю, весь день досаждаете,— усмхнулся учитель.— Вотъ погодите, и я васъ къ рукамъ приберу!
— Да, да, Иванъ Григорьичъ, строже надо быть съ ними,— сказала хозяйка.— Я ужъ вамъ ихъ съ рукъ на руки передаю, порите ихъ, сколько душ угодно!
Дти захихикали, зная, что учитель не станетъ ихъ пороть и что, напротивъ того, его присутствіе общаетъ имъ цлый рядъ разнообразныхъ удовольствій въ род уженья рыбы, ловленія бабочекъ, исканія грибовъ и тому подобныхъ занятій, во время которыхъ Иванъ Григорьевичъ любилъ и умлъ очень ловко передавать дтямъ безчисленное множество свдній по естественнымъ наукамъ.
— Ну, а больше никакихъ новостей нтъ?— спрашивалъ Иванъ Григорьевичъ у Лизаветы Николаевны.
— Нтъ, все по-старому идетъ,— отвтила Лизавета Николаевна.— Ахъ да, вспомнила!.. Наша няня Мара померла…
— Ну, что-жъ, довольно пожила,— добродушно проговорилъ учитель, точно дло шло о какомъ-нибудь до конца догорвшемъ полн.— Я думаю, за восьмой десятокъ перевалило?
— Да, восемьдесятъ-два года было… еклуша наша замужъ вышла,— продолжала вспоминать новости Лизавета Николаевца.
— А! За своего Гришутку врно?
— Да!
— Ну, дай Богъ имъ счастья! Давно слюбились,— также добродушно замтилъ онъ.
— А про Трезорку-то, про Трезорку-то ты и забыла!— торопливо заговорили дти.— Она, Иванъ Григорьичъ, Трезорка-то наша, бшеною стала и стала рычать на всхъ: подойдешь, бывало, къ ней, а она на тебя: р-р-р… Потомъ кучеръ Никита взялъ ее въ мшокъ и отнесъ съ камнемъ на ше въ Желтуху… Тамъ ее, бдную, и бросили, Трезорку нашу!— наперерывъ разсказывали дти жалобнымъ тономъ.
Иванъ Григорьевичъ и Лизавета Николаевна задумчиво слушали эту печальную исторію изъ дтскихъ воспоминаній и молчали.
— А давно Михаилъ Александровичъ переселился въ деревню?— совершенно неожиданно спросилъ Иванъ Григорьевичъ.
— Да… то-есть нтъ,— смшалась Лизавета Николаевна отъ неожиданнаго вопроса.— Онъ здсь, кажется, уже три мсяца живетъ…
Иванъ Григорьевичъ невольно взглянулъ своими добрыми и немного насмшливыми глазами на Лизавету Николаевну и удивился, увидавъ ея пылающее и смущенное лицо.
— Ну, вдь это тоже новость не хуже бшенства Трезорки, а вы eе-то и пропустили!— разсмялся онъ.
‘Сначала забыла о немъ, и потомъ, когда напомнили, смутилась. Что это значитъ?’ — подумалъ молодой пріятель Лизаветы Николаевны.
Дарья Власьевна, между тмъ, давно уже сидла молча. Молодые люди такъ заговорились, что даже и забыли о ея присутствіи, когда тихія всхлипыванія, раздавшіяся въ той сторон, гд сидла хозяйка, заставили ихъ взглянуть на нее. Она сидла за чайнымъ столомъ, скорбно наклонивъ на бокъ голову и подперевъ ее одною рукою, и заливалась самыми искренними, горькими слезами.
— Что съ вами?— заботливо спросилъ Иванъ Григорьевичъ.
— Да какъ же, отецъ мой родной, не взгрустнуться!— закачала она изъ стороны въ сторону головой, убиваясь отъ горя.— У всхъ-то мужья есть, одна я сирота горемычная вдовствую… Ухалъ, и прощай не сказалъ!.. Вдь вотъ теперь смотрла я, смотрла на васъ, и вспомнилось мн, какъ онъ утромъ еще сегодня, голубчикъ мой, на этомъ самомъ мст сидлъ, чай съ нами пилъ… Мою я стаканчикъ, а самой такъ и кажется, что не вы изъ него пили, а мой Николаша пилъ…
— Ну, авось скоро вернется!— замтилъ Иванъ Григорьевичъ, добродушно улыбаясь.
— Нтъ, батюшка, чуетъ мое сердце, что въ послдній разъ мы съ нимъ пожили… О-охъ! останусь я одна на бломъ свт,— неутшно заливалась Дарья Власьевна горькими слезами.
Иванъ Григорьевичъ поднялся съ мста и взялся за фуражку.
Вс распрощались съ гостемъ, онъ дружески пожалъ руку молодой двушки и неспшными шагами вышелъ изъ дому. Передъ нимъ, извиваясь, тянулась длинная, покрытая грязью и озаренная луннымъ свтомъ дорога изъ Бабиновки въ село Приволье. Молодой человкъ снялъ фуражку и пошелъ, опираясь на сучковатую толстую дубинку, открывъ свой лобъ встрчному свжему втру. Черезъ часъ ходьбы онъ увидалъ въ полутьм блестящую змйку родной Желтухи, и вскор вдали заблли освщенныя луной стны каменной церкви села Приволья, которое, разбросавшись по берегу Желтухи, доходило до самаго угла, образуемаго Желтухою и большой судоходной ркой, и шло дале по берегу этой большой рки пестрымъ и плотнымъ рядомъ красивыхъ избъ, амбаровъ, ригъ и тому подобныхъ построекъ. Церковь на берегу Желтухи, окруженная кладбищемъ, какъ-то отдалилась отъ прочихъ построекъ, и около нея жался только чистенькій, городской постройки домикъ священника, гд уже было совсмъ темно, и куда направлялся Иванъ Григорьевичъ.

II.

Даровой лтній учитель, студентъ кедининской академіи и сынъ священника изъ села Приволья, Иванъ Григорьевичъ Борисоглбскій, возвратясь изъ Бабиновки, лежалъ съ сигарою въ зубахъ въ своей комнатк въ дом отца. Ему не хотлось спать, какія-то смутныя, не то тоскливыя, не то сладкія чувства наполняли все его существо. Онъ снова былъ на родин, въ своемъ отчемъ дом, ‘подъ тми самыми березами, съ которыхъ, по его выраженію, рвали сучья для его порки’, передъ нимъ въ этотъ, день прошли вс лица, мелькнули вс картины, съ которыми тсно и неразрывно связывалась вся его прошлая, то скорбная, то задушевно и тепло пережитая жизнь.
Онъ родился на томъ краю села Приволья, гд начинаются владнія Баскаковыхъ. Эти два помстья, Бабиновка и Приволье, столь близкія другъ къ другу, представляли рзкій контрастъ, и на ихъ судьб, какъ это всегда бываетъ, вполн отразилась судьба ихъ владльцевъ. Мы видли, что за жизнь шла въ Бабиновк, теперь мы должны заглянуть въ Приволье, тмъ боле, что характеры и жизнь нашихъ дйствующихъ лицъ сложились всецло подъ вліяніемъ этихъ деревень.
Село Приволье издавна принадлежало князьямъ татарскаго происхожденія Мурзатовымъ и только въ послднее время перешло въ руки графини Серпуховской, послдней дочери послдняго изъ князей Мурзатовыхъ. Въ давно-былыя времена Мурзатовы жили въ столиц и играли значительную роль при двор. Не имя никакой возможности управлять лично своимъ имніемъ, они посылали туда управителей, приказчиковъ, конторщиковъ и тому подобный, наживавшійся въ деревн, людъ. Тогда это село помщалось еще за нсколько верстъ отъ большой рки и носило названіе ‘Никитинскаго погоста’. Крестьяне, кром взноса оброка, отработывали чуть ли не пять дней въ недлю на барщин и были разорены въ конецъ. Не мене гибельно дйствовало на нихъ сосдство города Никитина съ его кабаками и мелкими заработками. Додлаетъ, бывало, крестьянинъ что-нибудь въ город, добудетъ грошъ и снесетъ его тутъ же въ кабакъ. Жены почти не видали своихъ мужей и отбывали за нихъ всю домашнюю работу въ небарщинные дни. Не богатли и Мурзатовы. Имъ то-и-дло доносили изъ деревни, что мужики пьянствуютъ и не могутъ выплачивать оброковъ. Негодуя на управляющихъ, видя, какъ они богатютъ, Мурзатовы смняли ихъ почти ежегодно, и каждый новый управитель приносилъ съ собою свой взглядъ на дло, свои порядки и еще боле путалъ и разорялъ крестьянъ. Изъ преданій видно, что жители ‘Никитинскаго погоста’ нердко убивали управителей, поджигали ихъ жилища, или просто бжали на большія дороги и въ лса промышлять разбоемъ. Наконецъ, одному изъ Мурзатовыхъ пришла въ голову благая мысль: онъ ршился не тратить денегъ на жалованье управляющимъ, призвалъ къ себ старосту, выругалъ его мошенникомъ, оттаскалъ за бороду, и посл этого поощрительнаго приступа приказалъ хоть родить, а доставлять въ годъ извстную сумму оброка. Староста почесалъ въ затылк и общалъ свято и нерушимо исполнять волю барскую. Мужики, узнавъ отъ старосты, сколько съ нихъ требуютъ, стали толковать, что они не могутъ платить оброка. Только одинъ изъ нихъ, старый, хитрый раскольникъ, замтилъ, что онъ, хоть убей его, не можетъ платить требуемой суммы, а что, пожалуй, онъ и больше бы заплатилъ, если бы его совсмъ освободили отъ барщины.
— Выселился на Приволье, такъ и сталъ богачомъ,— укоряли его другіе мужики.— Теб все въ руки плыветъ, а мы гд денегъ-то возьмемъ?
— Проситесь избы переносить, такъ и вамъ не худо будетъ,— отвтилъ богатый мужикъ, какъ бы позабытый всми въ своемъ привольскомъ уединеніи и уже давно добывавшій со своею многочисленною семьею деньги на этомъ мст.
Мужики потолковали, что не легкая штука переселяться на новое мсто, что, пожалуй, и баринъ не позволитъ. Нкоторые твердо ршились оставаться на своихъ мстахъ, не видя никакой пользы въ томъ, что они будутъ жить на нсколько верстъ дальше отъ города и ближе къ рк, другіе склонялись на переселеніе. Староста написалъ объ этомъ барину и получилъ отвтъ, что мужики могутъ хоть къ чорту переселиться, но должны оброкъ сполна выплачивать. Тотчасъ же, по полученіи этого отвта, нсколько семей перенесло свои избы на другое мсто, на ‘Приволье’. Тутъ была подъ рукой судоходная рка, богатая рыбой, тутъ ежедневно тянулись лтомъ барки, сплавлялся лсъ, перевозился хлбъ, нердко случались несчастія во время бурь или обмелнія рки, постоянно требовались здсь рабочія руки. Пугало выселившихся мужиковъ одно обстоятельство: они не надялись на первый годъ выработать столько денегъ, чтобы внести сполна оброкъ. Но хлопотавшій боле всего объ этомъ переселеніи раскольникъ, давно жившій на Приволь и ‘мутившій православный народъ’, отстранилъ и это сомнніе. Онъ съ таинственнымъ видомъ объявилъ, что есть у него на примт такіе благодтели, которые дло-то могли бы уладить, да только какъ бы не провдалъ кто этого. Посл многихъ приступовъ и переговоровъ дло уладилось, и мужики попали въ кабалу къ своему же брату-крестьянину. Настала для переселенцевъ новая жизнь. Работы было на первыхъ порахъ больше, чмъ во время барщины. Приходилось работать на себя, да кром того старый раскольникъ выжималъ свои деньги.
Но какъ бы ни прижималъ онъ мужиковъ, въ его сношеніяхъ съ ними была и хорошая сторона: онъ показалъ имъ, что можно извлечь изъ счастливаго положенія ‘Приволья’, и отучилъ ихъ здить въ близкій отъ нихъ городъ.
— Либо къ рк, либо къ городу, либо къ Богу, либо къ чорту,— говаривалъ онъ.
И скоро вс поняли, что ‘тянуть къ рк выгодне’. Прошло не очень много лтъ, и переселившіеся мужики разбогатли, приманили къ себ новыхъ переселенцевъ и пріобрли какую-то особенную физіономію. Это былъ суровый, ‘забубенный’ народъ, передъ которымъ, такъ сказать, проплыла на судахъ вся Россія. Видалъ онъ и бурлака, и татарина, и каторжниковъ, и высшихъ сановниковъ. Ловилъ онъ отважно рыбу въ бурное время, да не трусилъ и тогда, когда ночною порой вылавливалъ тайкомъ грузъ затонувшей барки. Наживался онъ гд правдой, а гд и неправдой. Прозжать мимо Приволья было не всегда безопасно. Не шелъ онъ въ городъ на мелкіе заработки по совту стараго раскольника, да не шелъ и въ церковь ‘Никитинскаго погоста’: ‘далеко, молъ, ходить, часъ проводишься, а пятъ прошляешься’.
Это было въ конц двадцатыхъ годовъ. Князь Мурзатовъ попалъ въ немилость и считалъ себя счастливымъ, что долженъ былъ удаляться въ деревню, а не куда-нибудь подальше. Его барскій домъ стоялъ на берегу большой рки, на значительномъ разстояніи отъ Приволья. Выстроенный во дни Екатерины, этотъ домъ не безъ основанія назывался ‘дворцомъ’. Роскошный, обширный, онъ былъ окруженъ садами, тутъ были бесдки, гроты, статуи, такъ-называемый эрмитажъ, то-есть просто уединенный домикъ съ комнатою изъ сплошныхъ зеркалъ, обвитыхъ искусственными цвтами, цвты, кажется, готовы были упасть и засыпать пуховые турецкіе диваны, обитые блымъ съ розами атласомъ и отражавшіеся въ зеркальномъ потолк и въ каждой изъ зеркальныхъ стнъ. въ этомъ домик, какъ говорить преданіе, происходили самыя грязныя и ужасающія сцены, оканчивавшіяся нердко смертью несчастныхъ жертвъ разврата, и самъ домикъ былъ построенъ именно для этой цли… Барскія палаты какъ-то сторонились какъ отъ ‘Никитинскаго погоста’, такъ и отъ ‘Приволья’. Перехавъ въ деревню, князь Мурзатовъ сразу почувствовалъ нчто непріятное, нчто зловщее въ положеніи своего дворца. Онъ зналъ, что одинъ изъ его предковъ во времена Анны Іоанновны занимался разбоемъ, грабилъ и дворянъ, и мужиковъ, и потому выстроилъ себ притонъ среди лса на берегу рки, отъ которой отдалилъ своихъ крестьянъ, зналъ онъ также, что этотъ разбойничій вертепъ въ начал царствованія Екатерины вдругъ превратился въ какой-то русскій братскій тріанонъ, превратился при помощи громадныхъ издержекъ, и только для того, чтобы самъ помщикъ прожилъ въ немъ два года, но зато какіе два года! Все это припомнилъ опальный баринъ, пріхавъ въ свой дворецъ, и ему стало скверно въ этомъ отдалявшемся отъ крестьянъ и отъ помщиковъ пріют. Онъ увидалъ бдность и пьянство въ ‘Никитинскомъ погост’, и довольство и трезвость въ ‘Приволь’, и ршился переселить всхъ крестьянъ изъ ‘Никитинскаго погоста’ въ ‘Приволье’. Посл двухлтняго его пребыванія въ деревн, около его дворца уже красовались выстроенныя на его деньги избы послднихъ переселившихся жителей ‘Никитинскаго погоста’. ‘Приволье’ представляло теперь сплошное село’ заканчивавшееся съ одной стороны барскимъ домомъ, а съ другой — новою каменною кладбищенскою церковью, кром которой были еще деревянная ‘лтняя’ церковь, да такъ-называемая дворцовая церковь, находившаяся въ барскомъ дом. Въ ‘Никитинскомъ погост’ уцлли только небольшая полуразвалившаяся часовня съ кладбищемъ, да постоялый дворъ съ кабакомъ на большой дорог, помщавшійся недалеко отъ врзавшейся угломъ въ мурзатовское имніе Бабиновки.
Городъ Никитинъ находился теперь въ четырнадцати или въ двнадцати верстахъ отъ мурзатовскихъ крестьянъ, тогда какъ прежде они жили отъ него въ пяти или въ четырехъ верстахъ. Но дло было не въ разстояніи, а въ стремленіи мужиковъ къ рк. Вновь переселенные крестьяне стали кое-какъ поправляться, хотя и не могли сравняться въ довольств съ первыми поселенцами. Они долго отличались отъ нихъ и характеромъ, чаще ходили въ церковь, были мене предпріимчивы, больше пили и считали, можетъ-быть, не безъ основанія, всхъ старыхъ жителей Приволья раскольниками или, по крайней мр, людьми, сочувствующими расколу и очень холодно смотрящими на православіе. Можетъ-быть, тутъ не было ни раскольничества, ни православія, а былъ просто индифферентизмъ народа, разжившагося и закалившагося въ неусыпномъ труд и въ вызванномъ обстоятельствами мошенничеств. Но богатые мужики неохотно говорили объ этомъ предмет, еще неохотне говорили они о своемъ денежномъ положеніи и имли привычку прикидываться очень небогатыми людьми.
— Что сработаешь, то и прошь. Какіе у насъ капиталы могутъ быть!— говорили они.
А въ народ ходили слухи, что у старыхъ мужиковъ Приволья водится деньга и большая деньга, только это кулакъ-народъ.
— Много ли, мало ли, а все же хоронить на черный день надо,— отвчали они уклончиво, если къ нимъ очень приставали съ вопросами объ ихъ матеріальномъ положеніи, и тутъ же подсмивались надъ другими мужиками.— А вы деньги-то на улицу выложите, авось добрые люди припрячутъ.
Въ начал пятидесятыхъ годовъ жители Приволья окончательно сжились, и остались только едва уловимыя отличительныя черты въ ихъ характерахъ. Это было село торговое, дятельное, съ большимъ трактиромъ и постоялымъ дворомъ на берегу рки, съ нсколькими лавками, не только не уступавшее ни въ чемъ, но даже превосходившее во многомъ Никитинъ, откуда часто прізжали горожане за товарами въ село, не находя этихъ товаровъ въ город. Ободранные, придавленные чиновничествомъ былыхъ временъ, городскіе мщане-лавочники, чиновничество, берущее мелкія взятки и трепещущее передъ ревизіями губернскаго начальства, одна церковь, десятокъ кабаковъ и трактиръ, поглощающіе послднія деньги у мщанъ и все нажитое грошевыми взятками у чиновниковъ, жалкія поползновенія на полицейскій надзоръ,— все это придавало какой-то скорбный видъ городу, построенному по чьему-то приказанію, Богъ знаетъ для какихъ цлей, среди нагихъ и плоскихъ полей. Стоя незначительно выше мужиковъ по образованію, никитинскіе жители утратили всякую возможность работать такъ, какъ работали привольскіе мужики, чиновники стыдились явно плотничать, сапожничать, портняжничать, мщане привыкли къ городской торговл, то-есть къ отупляющей, праздной и сидячей жизни, и не работала отчасти и потому, что никитинское народонаселеніе очень мало потребляло на мст, а заказывало одежду и даже обувь въ губернскомъ город, хлбъ, масло, яйца покупало изъ деревень, иные товары закупало прямо въ Приволь. Отставъ отъ привольскихъ мужиковъ на этомъ поприщ, отстали никитинцы отъ нихъ и на поприщ наслажденій жизнію. Она еще не доразвились, не добогатли настолько, чтобы завести собранія, библіотеку, театръ, но уже зашли за ту черту, гд люди начинаютъ гнушаться мужикомъ и стыдиться его удовольствій, хороводовъ, посидлокъ и тому подобнаго. Сплетни, карты, пьянство и вчный сонъ наполняли все свободное время ихъ жизни. Совсмъ иначе выглядли жители Приволья. Долгое знакомство съ прозжающимъ со всей Россіи людомъ значительно развило ихъ, довольно значительные торговые обороты пробудили смтливость, отчасти кулачество и способность надуть хоть родного брата, постоянная работа на сердитой рк придавала имъ смлости и умнья пользоваться чужимъ несчастьемъ, какъ въ былые годы пользовались другіе люди ихъ бдственнымъ положеніемъ, отсутствіе управителей и полиціи, господъ и барщинныхъ дней пробудило въ нихъ какую-то гордость, самоуваженіе, отчасти самодурство, эти люди, кажется, могли постоять за себя, уже многіе изъ нихъ, имя родню въ сел, сдлались значительными купцами и кормили не только какихъ-нибудь ‘канцелярскихъ’ своими обдами, а и самихъ губернаторовъ. Вс помнятъ, какъ на одномъ изъ своихъ обдовъ купецъ Туговъ представилъ гостямъ и посадилъ за столъ на первое мсто своего отца, простого мужика привольскаго. Эта выходка надлала шуму даже въ столиц. Имя такихъ родственниковъ и милостивцевъ, гордившихся и коловшихъ разнымъ баричамъ глаза своимъ происхожденіемъ, привольскіе мужики смотрли дерзко и смло на мелкихъ властей. Рзко стали они отличаться отъ всхъ своихъ сосдей, жившихъ вдали отъ рки, ‘тянувшихъ къ городу’. Послдніе снимали шапку передъ каждымъ бариномъ, но никогда не длалъ этого привольскій житель. Правда, жители Приволья и не были такъ добродушны, какъ ихъ сосди. Надуть они были готовы всякаго.
— На то Богъ и дурака создалъ, чтобы умные на немъ здили,— смялись они.
— Проходи, проходи, Богъ подастъ!— говорили оня по большей части нищимъ вмсто подаянія и разсуждали между собою: — На всхъ не напасешься, ишь ты, чмъ бы работать, а они шляются.
Неохотно впускали они на ночлегъ прохожихъ, дорожа трудно нажитымъ богатствомъ и говоря, что ‘Богъ его знаетъ, какой это человкъ, еще, пожалуй, и село спалить, шляется, значитъ непутящій’.
— Постоялый дворъ на то есть, братецъ. Проваливай!— захлопывали они двери передъ странникомъ.
Страха передъ становыми и тому подобными властями у нихъ почти не было никакого, и они очень хладнокровно смотрли на ихъ пріздъ.
Но чмъ богаче становилось Приволье, тмъ бдне становились Мурзатовы. Правда, въ первые годы богатства въ Приволь, Мурзатовы вдругъ поднялись и ожили. Ихъ фамилія сдлалась одною изъ самыхъ богатыхъ, и они стали жить широко: бросили службу, ухали за границу. Чмъ шире шла жизнь, тмъ боле требовали они съ мужиковъ, тмъ боле длали долговъ и безобразій… Мужики стали пользоваться положеніемъ господъ и выкупались за большія деньги цлыми семьями… Надъ князьями назначили опеку… Года черезъ два посл этого событія умеръ послдній изъ нихъ, и имніе досталось графин Серпуховской, родной тетк Михаила Александровича Задонскаго, поселившейся посл смерти своего мужа въ деревн.
Вотъ почва, на которой выросъ Иванъ Григорьевичъ Борисоглбскій въ дом бднаго сельскаго священника, обремененнаго выжившимъ изъ ума отцомъ, матерью съ отнявшимися ногами и множествомъ дтей, полуобразованнаго, немного опустившагося отъ бдности и отсутствія всякихъ сношеній съ образованною средою. Въ этомъ старик, рядомъ съ горячею любовью къ дтямъ, уживались мелочные, скряжническіе расчеты нищаго о томъ, что дти должны кормить его подъ старость, рядомъ съ трезвымъ практическимъ взглядомъ на жизнь гнздились самыя странныя идеи невжды обо всемъ, что стояло вн узкаго круга его дйствій, то онъ напускалъ на себя важность и хотлъ явиться проповдникомъ среди ‘мошенниковъ’ привольскихъ, то кланялся въ поясъ этимъ ‘мошенникамъ’, потому что и онъ хотлъ сть… Его сынъ, Иванъ Григорьевичъ, перетерплъ бурсацкую жизнь, грязь, мелкое базарное мошенничество и нищету, перенесъ побои и проклятія отца за отказъ отъ дьяконства и за поступленіе въ медицинскую академію, пережилъ цлый годъ въ столиц, въ угл, иногда ночуя на нарахъ за дв копейки, не додая днемъ, не досыпая ночью, сколачивая наперекоръ своей натур гроши, чтобы привезти ихъ отцу, купить этою цною примиреніе съ нимъ и провести у него лто. Зачмъ примиряться? зачмъ проводить лто въ его дом? Объ этомъ Иванъ Григорьевичъ почти и не разсуждалъ, и просто поддавался какому-то инстинктивному стремленію на родину, подъ родную крышу, къ родной рк. Даже планы сдлаться земскимъ врачомъ въ Приволь были скоре слдствіемъ этого стремленія, чмъ одною изъ его причинъ. Съ дтства передружился онъ тутъ со всми мужиками, со всми ихъ ребятишками. Игралъ онъ съ ними въ бабки, ночевывалъ у нихъ, когда отецъ слишкомъ сильно нападалъ на него. Въ первое лто, проведенное въ Приволь по прибытіи изъ академіи, Иванъ Григорьевичъ еще боле скрпилъ свою дружбу съ крестьянами, покумился съ нкоторыми, у другихъ привилъ оспу ребятишкамъ, далъ два-три совта болзнымъ бабамъ. Все, начиная со стараго бобыля Тараса, въ деревн Рябиновв, занимавшагося издліемъ затйливыхъ тавлинокъ и бураковъ, и кончая старою богомолкою графинею Серпуховскою, владтельницей Приволья, считали Ивана Григорьевича за своего человка. Его простот не удивлялись, потому что въ ней и не было ничего удивительнаго: держитъ себя человкъ, какъ и слдуетъ человку держать себя, его не цнили, какъ какую-нибудь рдкость, не превозносили его, какъ выдающееся явленіе, потому что и примелькался онъ всмъ, и казалось каждому, что ужъ онъ постоянно у батюшки священника проживать лто долженъ, и что некуда ему дватся. Такъ вообще привыкаютъ люди ко всякой необходимой, но сросшейся съ ихъ жизнью, вещи или личности. Оцниваютъ они эту вещь или личность только посл утраты ее, только тогда начинаетъ мозолить имъ глаза оставленная ею пустота, только тогда говорятъ они, эхъ, вотъ и видно, что ея нтъ! Эти вещи, эти личности — любимые наши старые халаты, сторожившія насъ собаки, врныя наши слуги, заботившіеся о насъ друзья дтства. Такія отношенія людей къ Ивану Григорьевичу были особенно по сердцу ему самому. Онъ зналъ, что онъ не пятая спица въ колесниц въ жизни этихъ людей, что онъ такъ же необходимъ для ея полноты, какъ какой-нибудь Дмитрій Сысоевъ, содержатель трактира, или, какъ какой-нибудь выборный Иванъ Михевъ, сознавалъ, что онъ такъ же необходимъ въ этой жизни, какъ какой-нибудь винтъ въ машин, а не служилъ въ ней какою-нибудь блестящею бляхою, яркимъ украшеніемъ, которое, можетъ-быть, и краситъ машину, но о которомъ никто и не вспомнитъ, если его не будетъ. Его умъ, подъ вліяніемъ бдности, притсненій, хитрой изворотливости, вызванной необходимостью, и многихъ разочарованій, всегда соединенныхъ съ бдностію, сложился довольно своеобразно: Онъ съ какою-то добродушною ироніей и недовріемъ относился ко всему. Явятся у него золотыя мечты или надежды, онъ поддастся имъ, а уже черезъ минуту самъ подсмивается надъ собою. Назовется къ нему въ друзья какой-нибудь восторженный юнецъ, онъ честно отвтитъ на дружбу, а потомъ какъ-то иронически говоритъ о своихъ ‘чувствительныхъ’ отношеніяхъ къ этому юнош… Случится въ обществ какая-нибудь пакостная исторія, придавитъ его самого кто-нибудь,— онъ вспылитъ, бсится, а черезъ день уже говоритъ со своей добродушной насмшливостью:
— Все это оттого случается, что мы, какъ Дарья Власьевна, все еще не достроились, а если что и было выстроено, такъ пришлось перестраивать. Ну, вотъ однимъ какая-нибудь упавшая балка кости переломала, другіе ругаются, что лса худо подведены., Третьи — мусоръ, да матеріалы до поту должны таскать, четвертымъ угла нтъ, гд бы прилечь да отдохнуть, и въ тишин насладиться семейнымъ счастіемъ… Въ сущности, это славная жизнь, бранятся ли, падаютъ ли, угла ли себ ищутъ люди — везд движеніе и бодрость чуется… Вонъ въ Кита, такъ все достроено, все прилажено, хлопотать не о чемъ, покойся себ, какъ праведникъ въ гробу… Это, можетъ-быть, и спокойне, да жизни тутъ нтъ, желаній, надеждъ не можетъ быть. Это навваетъ тоску, какъ плохой конецъ хорошо начатаго романа.
Во всемъ этомъ были видны слды горькаго прошлаго и усилій смхомъ заглушить слезы, ироніей подавить отчаянье. Такой характеръ складывается нердко у сильныхъ и трезвыхъ по натур бдняковъ изъ молодежи.
Иванъ Григорьевичъ не задумался надъ вопросомъ: почему онъ стремится каждое лто въ родныя мста? Но если бы онъ и задумался надъ этимъ вопросомъ, то увидалъ бы, что обойтись безъ этой потребности ему трудно. По крайней мр, разъ онъ ршился не хать домой, а отправился къ одному помщику въ учителя. Помщикъ былъ баринъ обходительный, благовоспитанный, но какъ-то особенно изысканно вжливо и предупредительно относился къ учителю, какъ относятся люди къ новому, совершенно чуждому имъ лицу. Дти въ дом въ повиновеньи растутъ, причесанныя, кроткія, тихія, ко всякому слову ‘съ’ прибавляютъ, не спорятъ съ учителемъ, но какъ-то, оторопвъ, запуганно смотрятъ ему въ глаза и словно ртомъ ловятъ каждое его слово. Барышни, дочери помщика, потупляютъ глазки передъ учителемъ, не смются, а только краснютъ, если онъ смшное что-нибудь скажетъ, вечеромъ он на фортепьяно играютъ въ четыре руки. Ровно въ двнадцать часовъ общій завтракъ, ровно въ четыре часа общій обдъ, ровно въ девять общій ужинъ, на этихъ собраніяхъ идутъ толки о политик, о геніальномъ Наполеон, о геніальномъ Гарибальди, о геніальномъ Мадзини, о геніальномъ Бисмарк. Барыня-помщица старается учителю чай и кофе пересластить и все такіе томные глазки длаетъ. Скука! Попробовалъ Иванъ Григорьевичъ съ мужиками душу отвести — они передъ нимъ шапки снимаютъ, онъ говорить съ ними хочетъ, а они только отвчаютъ или слушаютъ и соглашаются, а онъ для нихъ баринъ, притомъ баринъ чужой и, сверхъ того, получающій плату отъ ихъ господъ, то-есть, вроятно, поддлывающійся къ господамъ. Опять скука и тоска. Пожилъ учитель недлю, другую и является однажды къ помщику.
— Я ду-съ домой,— сказалъ онъ, сконфуженно глянувъ въ сторону и кусая губу.
— Что вы не довольны чмъ-нибудь,— удивился помщикъ.
— Нтъ, всмъ доволенъ…
— Такъ что же?
— Да жить я здсь не могу, по родной сторон соскучился…
Помщикъ вжливо усмхнулся, полагая, что это одна изъ тхъ простыхъ отговорокъ, которыми прикрываются боле серьезныя причины.
— Вамъ, вроятно, кто-нибудь надлалъ непріятностей. Мн очень…
— Никто мн ничего не сдлалъ,— перебилъ Иванъ Григорьевичъ, для котораго вся эта сцена была крайне тяжела.— Просто ду, вотъ и все. Я вамъ другого учителя доставлю, гораздо лучшаго, чмъ я…
— Какъ вамъ угодно, насильно милъ не будешь!— обидчиво промолвилъ помщикъ.— Только надо было сперва подумать о своихъ нжныхъ чувствахъ къ роднымъ полямъ и не здить на мсто, имя такое мягкое сердце,— колко добавилъ онъ.
— Да я ужъ за это прежде васъ себя выругалъ,— усмхнулся учитель.— Я чуть-было потихоньку не удралъ… Ошибаться свойственно человку, вотъ я и ошибся.
Такъ онъ и ухалъ, повеселлъ даже, когда чужая деревня скрылась изъ глазъ. Подъзжаетъ онъ къ Приволью, толкуетъ съ знакомымъ ямщикомъ, тотъ его выспрашиваетъ, надолго ли онъ на побывку къ отцу детъ, гд онъ теперь въ ученьи. Вотъ въхалъ и въ село, навстрчу мужики идутъ.
— Постой-ка, Матвй,— крикнулъ одинъ изъ мужиковъ ямщику.
Ямщикъ остановился.
— Здравствуй, Иванъ Григорьевичъ, а я ужъ о теб у попа справлялся. Съ бабой моей что-то сдлалось, вторую недлю на печи лежитъ, встать не можетъ…
Расплатился Иванъ Григорьевичъ съ ямщикомъ, веллъ отвезти къ отцу чемоданъ, а самъ пошелъ къ мужику, посмотрлъ на больную бабу, сказалъ, что нужно длать, и какъ вышелъ изъ избы, такъ вдругъ ему показалось, что онъ никогда и не вызжалъ изъ родного Приволья, или что, если и вызжалъ, то пріхалъ сюда не сейчасъ, а когда-то давно, давно… Никто не смотритъ на него съ удивленіемъ и любопытствомъ, ребятишки не прячутся отъ него, какъ въ чужой деревн, каждый ему поклонится, какъ cвоему человку, поговоритъ съ нимъ и идетъ своею дорогой. Вошелъ онъ въ свой домъ, вчно запуганная мать и плачетъ, и смется, отецъ подтруниваетъ надъ ней, а самъ, нтъ-нтъ, да и взглянетъ до сына, любуясь имъ, маленькіе ребятишки, братья и сестры, смотрятъ на erо чемоданъ съ любопытствомъ, ждутъ не привезъ ли старшій брать чего-нибудь изъ столицы.
Свтло стало на душ у Ивана Григорьевича, вошелъ онъ въ отцовскій садикъ, тянувшіся къ береговому скату до самой рки, легь на песокъ у берега, солнце его гретъ, вдали широкая рка виднется, барки тянутся, чьи-то голоса раздаются въ воздух,
— Ишь ты, Ваня, дни-то какіе Богъ нонче дастъ хорошіе,— послышался позади его голосъ матушки-попадьи, не утерпвшей и забжавшей въ садъ за ненагляднымъ сынкомъ.
— Да, матушка, хорошіе дни стоятъ!— отвтить сынъ, поддаваясь полной душой хорошему настроенію.
А тутъ батюшка вышелъ въ подрясничк, съ заплетенной назади жиденькой косичкой въ род мышинаго хвостика, бороду широкимъ гребнемъ расчесываетъ, смотритъ любовно на своего сына.
— Поставь-ка намъ самоваръ, мать-попадья,— говоритъ онъ жен,— соловья баснями не кормятъ. Ишь, любо теперь, что сынъ-то выросъ?
Сли чай пить, закуску подали.
— Мы, Ваня, по рюмочк пропустимъ?— съ добродушнымъ подмигиваньемъ спросилъ священникъ.
— Отчего не пропустить съ дороги,— разсмялся сынъ.
— Ну что, какъ у васъ тамъ насчетъ Польши слышно, — началъ священникъ, стараясь на первыхъ порахъ занять сына городскими умными разговорами.
— Ничего, теперь тихо все!— отвтилъ сынъ.
— Охъ, не врится мн что-то,— съ сомнніемъ покачалъ головою священникъ.— Врага мы себ въ ней нажили. Только убытки она намъ приноситъ, да козни строитъ. И отчего бы не написать имъ въ Европу письмо, чтобы хоть англичанинъ взялъ ее на аренду? А чтобы они насъ и тогда не безпокоили, выставить бы на границу три милліона войска, ну, тогда и тягайся съ нами.
Иванъ Григорьевичъ усмхнулся,
— Ну, теперь авось и такъ обойдется?
— Дай Богъ, дай Богъ!
— Ну, а что ректоръ семинаріи все тотъ же?спросилъ сынъ.
— Охъ, я не говори!— вздохнулъ отецъ и началъ горячо и толково разсказывать сыну про ректора семинаріи, про благочиннаго, да про вс свои нужды и заботы. Такъ о Польше и не вспоминали боле…
Напились чаю и вс улеглась спать съ птухами, а Ивану Григорьевичу и спать не хотлось. Вышелъ онъ опять на берегъ, легъ на песокъ и впалъ въ невольное раздумье. Вспомнилось ему все пережитое, перенесенное, вспомнилось, какъ онъ горевалъ, не имя гроша за душою въ годы дтства, какъ его, сына бднаго попа, пороли въ бурс, какъ избилъ его голякъ-отецъ, когда онъ задумалъ отказаться отъ выгоднаго дьяконства и сталъ продолжать ученье, пришелъ на память сегодняшній ласковый пріемъ отца и радость матери, увидавшей, что батюшка совсмъ пересталъ гнваться на сына,— и какъ-то грустно и въ то же время легко стало у него на душ. Вдругъ онъ какъ будто простилъ всмъ, забылъ все и помнилъ только одно, что если его гнула въ бараній рогъ нищета, то гнула она еще боле, еще дольше и этихъ мужиковъ-плутовъ, и этихъ отупвшихъ профессоровъ семинаріи, и его отца, и его запуганную, глуповатую, но полную любви мать, не было въ его сердц ничего, кром теплой и полной любви. Иванъ Григорьевичъ былъ скупъ на ловкія фразы, на нжныя чувства.
— Какъ живого человческаго мяса поржешь на своемъ вку, какъ больной человкъ у тебя подъ ножомъ умретъ, оттого что у тебя рука дрогнула, да захала въ сторону,— говаривалъ онъ:— такъ тугъ не до нжныхъ чувствъ, да не до точеныхъ фразъ.
Ну, а въ этотъ вечеръ лежалъ онъ на песк въ такомъ настроеніи, что, кажется, обнялъ бы весь живой міръ, подставилъ бы свою грудь за каждаго изъ ближнихъ, и впервые понялъ онъ всю силу своей любви къ роднымъ мстамъ и родному народу.
— Ахъ ты, моя родина, бдная!— прошепталъ онъ, а по лицу тихо, одна за другой, скатились теплыя слезы.
И, подсмивающійся надо всмъ, скептически относящійся ко всему, никогда не смялся Иванъ Григорьевичъ, вспоминая эту сцену на берегу рки. Расчувствуйся онъ въ этотъ вечеръ по поводу какого-нибудь другого событія, а не по поводу встрчи съ родными мстами и роднымъ народомъ, то онъ врно въ ту же минуту, слдомъ за изліяніемъ нжнаго чувства, промолвилъ бы:
— Подгулялъ, значитъ, человкъ на радостяхъ, ну и расчувствовался.
Такова ужъ натура была…
Теперь онъ снова былъ дома, снова готовился приняться за свое обычное лтнее дло, учить дтей Баскаковыхъ, крестьянскихъ ребятишекъ, своихъ братьевъ и сестренокъ, лчить лихорадки, пораненныя на работ руки и ноги, крестить дтей, ходить на охоту. Жизнь по сердцу, по влеченью готовилась начаться во всей своей полнот, не оставляющей ни минуты для скуки или тоски. Размышляя о своихъ встрчахъ, Борисоглбскій невольно вспомнилъ о своей встрч съ Михаиломъ Александровичемъ, и его занялъ вопросъ: въ какихъ отношеніяхъ находится къ семь Баскаковыхъ этотъ новый въ деревн человкъ, этотъ ‘столичный гусь’, какъ называлъ его мысленно Иванъ Григорьевичъ? Давно Борисоглбскій привыкъ смотрть на семью Баскаковыхъ, и въ особенности на Лизавету Николаевну, какъ на родню. Онъ зналъ до мельчайшихъ подробностей ихъ бытъ, ихъ радости и ихъ печали, и интересовался всмъ, что касалось ихъ, точно такъ же, какъ интересовался радостями и печалями каждаго изъ мужиковъ Приволья. Ему не для чего было анализировать, какія это чувства, не вызываетъ ли ихъ какая-нибудь другая причина, кром простой привычки. Гораздо боле страннымъ и требующимъ анализа показалось бы ему противоположное явленіе, то-есть, если бы онъ, интересующійся бытомъ всего окрестнаго народа, ни съ того, ни съ сего, не сталъ бы интересоваться только жизнью однихъ Баскаковыхъ. Вслдствіе этого и теперь, погрузившись въ думы о семейныхъ длахъ Баскаковыхъ, Иванъ Григорьевичъ не видлъ ничего особеннаго въ своемъ любопытств…
Рано утромъ онъ вышелъ къ чаю.
— Ну, что у Баскаковыхъ вс ли здоровы?— спросилъ отецъ.
— Вс здоровы… Самъ опять удралъ куда-то.
— Непутящій, право непутящій!.. Чмъ бы за семьей присмотрть, а онъ по свту рыскаетъ, словно и не знаетъ, что жена — дура-баба! Тоже вдь и дти малыя, и дочь за возраст: однихъ обучить нужно, за другой глаза нужны… Вдь тоже мало ли что люди-то могутъ наплести про нее.
— А разв что-нибудь дурное говорятъ?— уже съ любопытствомъ спросилъ Иванъ Григорьевичъ, сначала едва поддерживавшій разговоръ.
— Ну, да вдь люди всяко говорятъ: и дурное, и хорошее, а дурного больше,— отвтилъ отецъ, оттопыривая губы и подувая на чай, налитый на блюдечко.
Иванъ Григорьевичъ помолчалъ.
— Я тамъ Михаила Александровича встртилъ,— началъ онъ черезъ минуту и зорко взглянулъ на отца.
— Ну да, извстно, гд же ему и быть, какъ не около бабъ! Дла нтъ, такъ ничего другого на умъ я не идетъ… Двушку-то только мараетъ,— сердито замтилъ отецъ.
— Да онъ зачмъ сюда пріхалъ? Мало публичныхъ домовъ въ столиц показалось?
— Больной,— усмхнулся отецъ.— Лчиться пріхалъ… Должно-быть, въ отставку вышелъ… Да что-то я въ толкъ не возьму, зачмъ онъ здсь лчится, а не за границей… Вдь тамъ-то по нихъ, чай, французенки плачутъ… Прокутился врно!.. И что это, подумаешь, бездлье-то изъ людей длаетъ!— оставляя блюдечко, глубокомысленно произнесъ священникъ.— Правда, что лнь мать всхъ пороковъ, и что верблюду легче пройти въ игольное ухо, чмъ богатому въ рай… За всми бабами гоняется. Вонъ сталъ и на постоялый дворъ къ Марь Мироновой захаживать. Бабенка она шустрая, съ прозжими купчиками все водилась…
— Да съ ней-то онъ какъ познакомился?— спросилъ сынъ.— Демократомъ, что ли, хочетъ сдлаться, что за простой бабой ухаживаетъ?
— Ну, они давно знакомы. Я помню, ты еще маленькій былъ — ему лтъ этакъ пятнадцать было, такъ онъ ей косу обрзалъ!
— Какъ такъ?
— Да такъ, началъ онъ за нею бгать. Она ему согрубила что-то… Въ двичьей она жила у ея сіятельства… А онъ забрался къ ней ночью, да косу ей и обрзалъ въ отместку. Только это у нихъ и на ум. Юбочники, право юбочники!
— Такъ, значитъ, она теперь не молода?
— Да такъ, годикомъ помоложе его… Ничего, красивая баба, въ соку…
Иванъ Григорьевичъ нахмурился, и еще сильне сталъ занимать его вопросъ объ отношеніяхъ Баскаковыхъ и Задонскаго.
— Ну, у Баскаковыхъ-то онъ зачмъ бываетъ?— продолжалъ онъ разспросы.
— Господь его знаетъ!.. Слухи недобрые ходятъ. Ну, да всякому слуху врить нельзя. Вотъ ты поговори съ Лизаветой-то Николаевной… Двушка хорошая, ее жаль. Онъ поиграетъ, да и броситъ ее, а ей горе!
— Жениться, можетъ-быть, хочетъ,— усмхнулся Иванъ Григорьевичъ.
— Ну, тоже не радость, — возразилъ священникъ.
— Не радость-то, не радость, да вдь насильно не оттащишь, если она его любить.
— Охъ, грхи, грхи!— вздохнулъ отецъ, вставая съ мста, чтобы идти въ свой огородъ.— Любовь-то что? Такъ, мечтаніе одно. Скучно человку, дла у него нтъ, дома содомъ, молодъ онъ, кровь у горячая, подвернулось смазливое личико, вотъ онъ и говорятъ, я, молъ, люблю? Ну, а тамъ ребята, заботы, дрязги, мужъ въ одну сторону, жена въ другую, развратъ!
Иванъ Григорьевичъ молчаливо слушалъ, какъ философствовалъ его отецъ. Его умъ всецло поглотили мысли о Лизавет Николаевн. Онъ не удивлялся, что она могла увлечься отставнымъ петербургскимъ героемъ. Отвратительная обстановка въ семей, полное отсутствіе опредленной дятельности, грязь и недостатки, скука и рядомъ съ нею молодая кипучая кровь, простодушная бойкость неопытности, все это, дйствительно, могло толкнуть двушку къ первому попавшемуся навстрчу смазливому человку, съ вкрадчивыми рчами любви, съ блестящимъ образованіемъ, съ острымъ умомъ, съ хорошей обстановкой… Иванъ Григорьевичъ зналъ лучше, чмъ кто-нибудь, что Лизавета Николаевна была просто типомъ деревенской барышни и не могла сдлаться ничмъ инымъ подъ вліяніемъ окружающей ее среды и глупаго воспитанія. Но онъ зналъ, что эта барышня не глупа, настойчива и смла, и потому отчасти надялся на счастливый исходъ ея увлеченія, если оно и было въ дйствительности,
— Ну, да увидитъ, что это за гусь, и все пройдетъ,— замтилъ онъ, сходя съ крыльца вмст съ отцомъ.— Можетъ-быть, и этотъ опытъ пойдетъ въ пользу. Говорятъ же умные люди, что кто не отвдалъ горькаго, тотъ не узнаетъ и сладкаго. Вотъ, бдняковъ и кормятъ все горькимъ, вроятно, для того, чтобы посл имъ сладкое слаще было,— усмхнулся онъ своей добродушно-насмшливой улыбкой.
— Такъ-то такъ, только иногда столько горькаго наглотаешься, что потомъ и сладкаго не станешь стъ,— промолвилъ отецъ.— Далеко ли зашло, вотъ что надо спросить. Иногда и вернуться нельзя.
Иванъ Григорьевичъ мгновенно весь вспыхнулъ и сердито нахмурился.
— Глупости!— рзко проговорилъ онъ: — всегда можно вернуться!.. Ну, а не вернется, такъ туда и дорога.
Онъ вышелъ изъ дома, направляясь къ селу. Побывавъ у нсколькихъ мужиковъ, потолкавшись на берегу между рабочимъ людомъ, давъ нсколько медицинскихъ совтовъ, Иванъ Григорьевичъ, проголодавшійся и успокоенный, поспшно и бодро возвращался домой, когда на большой дорог, по направленію ко дворцу, пронесся экипажъ графини Серпуховской. Борисоглбскій увидалъ дружески и весело кланяющуюся ему головку: это была Лизавета Николаевна.
— А вдь, дйствительно, надо будетъ все разузнать,— подумалъ онъ, входя въ жилище своего отца.

III.

Передъ Лизаветой Николаевной широко и шумно распахнулась дверь привольскаго ‘дворца’ и щегольски, по-столичному, наряженный во фракъ и блый галстукъ лакей поддерживалъ ее подъ руку при вывод изъ экипажа. Она стала подниматься по широкой, роскошно украшенной статуями, колоннами и цвтами лстниц. Вся эта роскошь, весь этотъ блескъ, весь этотъ просторъ были давнымъ-давно извстны ей, извстны не мене, чмъ грязь ея родныхъ, вчно-строившихся бабиновскихъ сараевъ, только носившихъ названіе жилыхъ комнатъ. Здсь былъ тоже ея домъ, здсь тоже были прожиты ею многіе дни и притомъ счастливые, а не скорбные, какъ дни, прожитые въ Бабиновк…
Взглянемъ на это прошлое…
Среди роскоши привольскаго ‘дверца’ постилась на стерляжьей ух и молилась за мягкихъ коврахъ и бархатныхъ подушкахъ графиня Серпуховская. Это была высокая, худощавая, темноволосая женщина съ густыми, сурово-сдвинутыми бровями, когда-то привлекавшими къ ней сотни поклонниковъ, а теперь пугавшими дтей своей строгостью. Говорятъ, что она была когда-то красавицей, была несчастна съ мужемъ-самодуромъ, развратникомъ и мотомъ, что она ни разу не измнила этому мужу вплоть до его смерти, и тмъ боле посл его смерти. Когда онъ умеръ, она удалилась въ свое имніе поправлять дла, воспитывать въ благочестіи свою дочь и оплакивать грхи всего міра, она молилась и за мужа, много нагршившаго въ жизни, и за брата, перешедшаго къ ужасу всхъ родныхъ въ католичество, и за свою сестру, погибшую среди блестящаго и циническаго разврата. Она не пропускала случая обращать на путь истинный заблудшія души. Вела переписку со многими замчательными людьми и любила вспоминать, какъ ей удалось повліять на одного талантливаго человка, обративъ его къ религіи и покаянію, хотя онъ посл поздняго обращенія и потерялъ свой талантъ и немного помшался, но все-таки умеръ истиннымъ христіаниномъ. Она не окружала себя глупыми приживалками, грязными юродивыми, не любила пресмыкающихся личностей и не терпла, чтобы люди унижались передъ нею, такъ какъ это подло и совсмъ не нужно,— да, не нужно,— вдь прожила же она весь свой вкъ, не унизившись ни разу? Но, не любя униженія, она въ то же время не выносила противорчій своимъ убжденіямъ, не потому, конечно, что противорчіе оскорбило бы ее, но потому, что оно оскорбило бы т святыя истины, о которыхъ она говорила и противъ которыхъ не можетъ быть спора. Но такъ какъ вс ея разговоры вертлись около этихъ предметовъ, то вс ея знакомые и длались почтительными слушателями. Каждый новый губернаторъ считалъ своимъ долгомъ явиться къ ней, вс окрестные помщики считали за честь побывать у нея въ дом. Митрополиты, архіереи, игумены были самыми обычными ея корреспондентами и постителями. Незначительные монахи-сборщики и сельское духовенство являлись къ ней только въ пріемную, только съ прошеніями, и только на минуту. Члены послдняго относились къ ней съ благоговніемъ, зная ея вліяніе на значительныя лица изъ духовенства, но она, себя держала съ ними, какъ истинная христіанка, и показывала, что они все-таки по своему пастырскому сану стоятъ выше нея. Вс помнятъ одну изъ ея замчательныхъ фразъ, сказанныхъ по этому поводу. Старикъ Борисоглбскій явился въ ней однажды съ просьбою объ опредленіи въ семинарію своего сына Ивана, старикъ совсмъ растерялся, когда графиня смиренно поцловала его руку, и торопливо наклонился, чтобы, въ свою очередь, облобызать ручку ея сіятельства. Графиня быстро отдернула свою руку и замтила священнику:
— Батюшка, служитель Бога не долженъ унижаться до цлованія рукъ гршниковъ.
Никогда ни съ кмъ не ссорилась графиня. Затетъ съ ней кто-нибудь, хотя это и рдко случалось, тяжбу, она спокойно напишетъ губернатору и ужъ больше даже не говоритъ объ этомъ дл: непремнно ршится оно въ ея пользу. Провинится, бывало, у нея слуга, она ему не даетъ выговора, а просто удаляетъ его изъ дому, даетъ ему паспортъ, если онъ крпостной, отказываетъ отъ мста, если онъ вольный. Она это длала, не сердясь, не унижая человка, что было бы противно съ ея христіанскимъ взглядомъ на людей.
— Не можемъ ужиться — такъ надо разъхаться,— разсуждала она въ этихъ случаяхъ.
Вслдствіе этого гуманнаго правила слуги боялись ея до невроятной степени. У нея имъ жилось хорошо, работы было мало, жалованье большое, квартира, столъ, всего было вволю. Но чтобы сохранить за собой вс эти блага, которыми не могли не дорожить люди, испытавшіе и голодъ, и холодъ, нужно было быть безусловно хорошимъ слугой въ барскихъ покояхъ. На сторон можно было пьянствовать, развратничать, но слдовало только исполнять свое дло во время службы. Частная жизнь не касалась графини: она считала сплетни грхомъ, зная свою дальновидность, не терпла вмшательства въ свои дла, исправлять людей хотла только своею примрною жизнію и не считала возможнымъ внушать этой несчастной неразвитой черни, которую она не забывала въ своихъ молитвахъ, великія истины, доступныя только развитому уму… Отъ нея, отъ ея комнатъ, отъ ея слугъ, когда они являлись въ этихъ комнатахъ, вяло холоднымъ спокойствіемъ и непоколебимою строгостью…
— Въ вашемъ дом что-то такое святое чуется,— говорили ей люди, потому что имъ становилось холодно и жутко отъ этой безмятежности, какъ отъ заупокойнаго пнія: ‘во блаженномъ успеніи’…
Кром высокопоставленныхъ личностей, кром заслуженныхъ стариковъ, кром своего вдоваго управляющаго изъ чиновниковъ, взявшаго недавно къ себ двухъ дочерей изъ столичнаго института, она любила видть у себя молодыхъ гостей и молодую прислугу. Воспитанницъ она не держала, потому что считала обязанностъ воспитывать человка не по своимъ силамъ и даже говорила, что она почти радуется потери дочери и неимнію другихъ дтей, такъ какъ Богъ знаетъ, что было бы изъ нихъ. Но молодые люди, прізжавшіе иногда къ ней гостить, были ей просто милы, какъ цвты, какъ попугаи.
— Это моя послдняя слабость,— говорила она.
Дйствительно, пребываніе въ ея дом молодежи было такъ же не нужно, какъ появленіе роскошныхъ- бронзовыхъ и фарфоровыхъ украшеній, какъ появленіе всего этого блеска для нея, для женщины, проповдывавшей аскетизмъ и воздержаніе, молитву и смиреніе. Чаще всхъ другихъ двушекъ появлялись здсь невинныя, наивныя, всему изумлявшіяся дочери управителя и Лиза Баскакова. Послдняя когда-то росла съ покойной дочерью Серпуховской, и графиня чувствовала что-то въ род холодной привязанности къ молодой двушк. Она ласково цловала ее въ лобъ при встрч, спрашивала, здорова ли она, давала ей полную свободу ходить по комнатамъ, читать духовныя и нравственныя книги, играть на фортепьяно, и въ день отъзда спрашивала ее, не нужно ли ей чего-нибудь. Хотя всегда получался отрицательный отвтъ, графиня все-таки дарила что-нибудь Баскаковой, прибавляя:
— Это дтямъ отъ меня!
Иногда графиня, окончивъ свои бесды съ управителемъ и часть своей душеспасительной переписки, входила неслышными шагами по мягкимъ коврамъ въ залъ, гд стоялъ рояль, и опускалась на какое-нибудь кресло въ темномъ углу комнаты. Не замчая присутствія графини Баскакова продолжала играть. Эта задушевная игра не для публики, игра мечтающей въ сумеркахъ и въ одиночеств двушки, то веселая, бойкая и бурная, какъ сама молодость, то едва-слышная, замирающая и страстная, какъ какое-то безотчетное стремленіе къ неизвстной, созданной воображеніемъ жизни, эта игра странно дйствовала на графиню. Она задумчиво опускала голову на руки и не шевелилась въ своемъ кресл по цлому часу. Но едва только замиралъ послдній звукъ, какъ только вставала Лиза, какъ тотчасъ же понималась и графиня.
— А я взошла взглянуть, дитя, не скучаете ли вы. Сегодня мы какъ-то одн остались — говорила она, длая видъ, что едва-едва успла переступить черезъ порогъ въ эту комнату.
— Нтъ, мн не скучно. Вы знаете, я люблю музыку, мн такъ хорошо здсь,— отвчала и дйствительно, ей легко дышалось среди этой тишины, посл бурь и крикoвъ, оглашавшихъ бабиновское жилище.
Графиня тихо цловала въ лобъ молодую двушку и тихо удалялась въ свои покои. Лиза даже и не подозрвала, что ее долго слушали, что звуки ея музыка пробуждали нчто въ род чувства въ вчно невозмутимой душ набожной женщины, безропотно покорившейся своей судьб…
Въ такомъ-то дом Лиза провела, почти безвыздно пять лтъ жизни, начиная съ десятаго года. Въ это время, въ ея собственномъ дом, ей житья не было, отецъ воевалъ съ матерью и ея родными, имніе закладывалось и продавалось для ушаты его долговъ, вчныя постройки остановились, и бдной двочк не только нельзя было учиться, и даже некуда было пріютиться. Графиня въ эту пору неожиданно предложила Дарь Власьевн отпустить въ ея ‘дворецъ’ маленькую Лизу ‘погостить’.— Дарья Власьевна даже прослезилась, я облобызала ручку ея сіятельства, несмотря на вс возраженья графини, Лизу тоже заставили поцловать эту щедрую руку, и съ этой минуты графиня сдлалась благодтельницей Баскаковыхъ. Въ сущности, она совсмъ не думала о благодяніи, приглашая на время въ свой домъ дочь небогатыхъ сосдей. У нея была болзненная, скучавшая въ одиночеств дочь, ровесница Лизы, и ей нужна быта подруга. Такимъ образомъ, въ дйствительности Лиза должна была принести пользу только дочери графини, извлечетъ ли она какую-нибудь выгоду изъ этой роли для себя — объ этомъ, разумется, и не думала Серпуховская. Но такъ все ведется на свт, Лизу вс стали считать облагодтельствованною воспитанницею графини, и никто и не думалъ, что ей благодтельствуютъ для своихъ цлей, для своихъ выгодъ, и что о ней и не позаботились бы, если бы она не была нужна самимъ благодтелямъ. Не думала объ этомъ какъ графиня, такъ и Лиза, привыкшая видть въ Серпуховской свою покровительницу. Прошло пять лтъ, успла Лиза оплакать свою зачахнувшую въ богатомъ парник подругу, переселилась она въ родной постылый домъ, такъ какъ ея ученіе окончилось въ день смерти молодей Серпуховской, и навсегда сохранила свтлыя воспоминанія о дворц, гд каждая вещь тшила глаза, гд все шло чинно и прилично, гд и виды были лучше, и люди довольне, и не было ни дрязгъ, ни ссоръ. Да и изъ-за чего было тутъ ссориться? Всмъ доставало хлба, вс привыкли повиноваться за деньги графин. Теперь этотъ дворецъ сталъ еще дороже Лиз. Въ немъ жилъ тотъ, кого она помнила, какъ веселаго друга дтства, кузена своей покойной подруги, кого она теперь любила, правда немного странною любовью, но все же любила.
Михаилъ Александровичъ Задонскій служилъ еще недавно въ столиц, захворалъ, вышелъ въ отставку и пріхалъ въ деревню. Говорятъ, онъ ухалъ изъ столицы потому, что долженъ былъ бжать отъ кредиторовъ, говорятъ, онъ ухалъ въ деревню, а не за границу, потому что у него не было средствъ на поздку за границу, и была надежда выпросить денегъ у тетки на уплату долговъ. Тетка обрадовалась ему своею набожною, невозмутимою радостью и попросила пожить съ нею. Намеки о деньгахъ оставались покуда безъ всякаго положительнаго отвта. Встрча Лизы съ Михаиломъ Александровичемъ была странная: онъ удивился, увидавъ хорошенькое и бойкое личико простенькой деревенской барышни, она сконфузилась и боялась его. Но въ первые же дни у Лизы проснулись воспоминанія, она опять стала видть въ Михаил Александрович рзваго и удалого пажа Мишеля, украдкою цловавшаго ее въ былые годы въ дтское плечико. Михаилъ Александровичъ сталъ ухаживать за нею, иногда они играли въ четыре руки, иногда весело болтали о разныхъ пустякахъ, подчасъ онъ плъ страстныя псни, порою становился задумчивъ, выражалъ мысли о своемъ разочарованіи, о своей тоск,— все это понемногу сближало съ нимъ Лизу. Дешевенькое, салонное остроуміе, хорошій голосъ, ловкость, хитрость, все это уже не разъ пускалось въ ходъ Михаиломъ Александровичемъ, когда ему хотлось побдитъ какое-нибудь молодое женское сердце, и почти всегда черезъ недлю или черезъ дв настойчивая атака оканчивалась побдой. Уже пажомъ онъ насмотрлся на скандалезную жизнь своей матери, покойной сестры графини Серпуховской, уже шестнадцати лтъ онъ былъ неизмннымъ постителемъ балета, близкимъ знакомымъ танцовщицъ, постояннымъ членомъ на кутежахъ своихъ пріятелей, онъ, въ сущности, не зналъ ничего основательно, былъ вполн однимъ изъ тхъ блестящихъ неучей, которые нахально и свысока болтаютъ обо всемъ въ нашихъ мало-образованныхъ гостиныхъ. Стоя по умственному и нравственному развитію, подобно многимъ изъ своихъ друзей, крайне низко, онъ не могъ приняться ни-за какую дятельность, всякое занятіе, начиная съ составленія канцелярскихъ бумагъ, до занятій агрономіей, торговлей или ремесломъ, было не по силамъ ему, такъ какъ онъ изъ всего зналъ только какіе-то кончики, отрывки и ненужности, онъ могъ только красоваться на лошади, гремть саблей на публичныхъ гуляньяхъ, свысока смотрть на несравненно боле, чмъ онъ, нравственную и развитую массу и пользоваться значеніемъ, покуда въ его карман оставалась послдняя копейка, которую можно было поставить ребромъ. Но эти копейки скоро исчезаютъ у людей, умющихъ проживать и не умющихъ работать, эти люди постоянно должны заглушать звономъ золота ничтожество высказываемыхъ ими идей, должны покупать себ за деньги друзей и поклонниковъ, такъ какъ въ нихъ самихъ нтъ ничего, что привлекаетъ къ человку. Покуда они богаты, надъ ними вс смются только за глаза, когда они бднютъ — вс явно отворачиваются отъ нихъ. Но таково свойство неразвитого, стоящаго по уму на самой низшей ступени человка, что онъ, сдлавъ ошибку, будучи наказанъ за нее, не можетъ сознаться въ ошибочности своихъ дйствій и приняться за исправленіе себя. Нтъ, онъ разыгрываетъ роль угнетенной невинности, онъ ругаетъ вссь свтъ, онъ воображаетъ себя умирающимъ подъ ослиными копытами львомъ, тогда какъ у него если и была когда-нибудь львиная грива, то она была взята напрокатъ за деньги и теперь красуется у какого-нибудь ростовщика вмст съ другими его украшеніями, продающимися съ аукціоннаго торга и готовыми придать временное значеніе какому-нибудь новому шуту… Пора такого безцльнаго, безсодержательнаго озлобленья и разочарованья наступила и для Задонскаго, когда онъ домоталъ послдній грошъ на кормленіе праздной толпы столичныхъ лизоблюдовъ и ухалъ въ деревню. Уже черезъ дв или три недли онъ началъ все ясне и ясне высказывать Лиз довольно странныя идеи о непрочности всего существующаго и о ничтожеств всхъ людскихъ стремленій къ хорошему.
Сначала Лизу, бойкую и по своей живой, подвижной натур, и по полнйшей деревенской неопытности, нисколько не трогали и даже смшили эти стованья.
— Ну, вы опять принялись за свои жалобы,— смялась она вызывающимъ смхомъ.— Да если бы я была мужчиной, тогда я бросила бы, на край свта ушла бы, а сыскала бы свое счастье.
— Въ томъ-то и дло, что я знаю каждый край свта и знаю, что такъ идетъ та же жизнь, какая идетъ и у насъ,— возражать отставной герой.
— Да вы ровесникъ Мафусаилу, что ли, что все знаете?
— Не знаю, какъ старъ былъ вашъ сказочный Мафусаилъ,— пожималъ плечами Задонскій:— но и сколько бы онъ ни жилъ, я все-таки и опытне его.
— Книжкамъ врите, такъ и думаете, что опытны…
Невинный управительскія барышни, присутствовавшія иногда при этихъ бесдахъ, краснли за необразованность Лизы и, называя ее деревенщиной, строили какіе-то очень выгодные для себя планы насчетъ Задонскаго.
— Въ васъ говорить настойчивость неопытнаго ребенка,— замчалъ онъ сухо Лиз:— а во мн убжденіе опытной зрлости.
— Да Богъ съ нею, съ такою опытностью!— восклицала Лиза.— Что я изъ нея сдлаю?
— Ничего!.. Но и изъ своей настойчивости вы ничего не сдлаете, разв только себя поскоре загубите… Впрочемъ, и то благо въ этомъ мір…
Лиза бойко смялась. Управительскія барышни длали презрительныя гримаски и по своей невинности и неопытности ждали, что вотъ-вотъ душка Задонскій перестанетъ говорить съ дурой Лизой. Но Задонскаго раздражала поддразнивала упорная настойчивость деревенской барышни, и онъ настойчиво шелъ къ своей цли, торжествуя, если по этому вчно веселому лицу пробгали минутныя облака грустнаго раздумья.
— Вы счастливы,— повторялъ онъ однажды во время отсутствія управительскихъ барышень свою обычную псню:— вы полны вры въ людей, вы надетесь на будущее. Жизнь для васъ — рядъ новыхъ блестящихъ представленій.
— А для васъ будто бы въ ней нтъ ничего новаго, ничего привлекающаго?— спросила она.
— Ничего… я слишкомъ рано началъ жить и понялъ жизнь.
Михаилъ Александровичъ задумался и замолчалъ.
— Я впередъ знаю, встрчаясь съ человкомъ, что онъ или гадокъ, или сдлается гадкимъ вслдствіе нужды или вслдствіе богатства, вслдствіе излишняго самолюбія, или вслдствіе недостатка самолюбія, вслдствіе всегда плохо направленнаго образованія, или вслдствіе полнйшаго повжества… Я знаю впередъ, что самый честный человкъ потому честенъ, что ему еще ни разу не пришлось поставить свою честность на большую карту,— предлагали взятку въ рубль, ну, а онъ дороже цнитъ свою честность, предложить ему двсти, триста тысячъ — можетъ-быть, и продастся… И вдь дойдетъ до такой подлости, что станетъ уврять даже себя, что онъ и взятку эту взялъ ради великихъ цлей, ради какого-нибудь святого дла… Самые ярые либералы при малйшемъ противномъ втр всегда пли гимны своимъ недавнимъ врагамъ, а когда втеръ перемнялся, они оправдали свою подлость желаніемъ продолжить служеніе святому длу. ‘Мы сдлали уступку,— говорили они:— чтобы спасти свою жизнь и продолжать свой трудъ’… Ложъ! Уступили потому, что честности не хватило, и подлый страхъ потерять земныя блага закрался въ ихъ душонки!.. А что это за святыя дла! Вотъ образованіе народа — чего прекрасне? А взгляните, сдлается мужикъ грамотнымъ и сдлается или плутомъ, или погибнетъ самъ отъ пьянства съ горя…
— Да что съ вами сегодня?— невесело улыбнулась Лизавета Николаевна.— Образованіе должно длать плутовъ или пьяницъ!
— Не должно, но длаетъ,— это неотразимый фактъ. Взгляните у насъ въ Приволь, да и гд угодно: что грамотный, то плутъ. Они вс хоть и считаются зажиточными, остаются въ сущности бдняками, и потому считаютъ, должны считать позволительнымъ каждое средство для пріобртены денегъ. Грамотность даетъ имъ одно изъ средствъ обманывать неграмотныхъ простяковъ, ну, они и обманываютъ. Это изворотливыя натуры. Но есть и въ народ идеалисты, непрактическіе люди, самородки честности, эти не воспользуются грамотой и образованіемъ, какъ средствомъ для плутовства и мошенничества. Но образованіе приподнимаетъ передъ ними такъ или иначе хоть кончикъ завсы, за которою таится иная, лучшая жизнь, и они длаются еще боле несчастными, еще боле недовольными своею жизнью. Но выйти изъ нея у нихъ нтъ ни силъ, ни средствъ, и вотъ они пьянствуютъ съ горя…
Лизавета Николаевна чуяла во всемъ этомъ какую-то ложь, но у нея не было средствъ обличить Михаила Александровича въ подтасовк картъ.
— Но все же образованіе, какое бы зло оно ни приносило, можетъ уничтожить, въ конц концовъ, нищету,— замтила она.
— Не думаю. Въ Пруссіи почти весь народъ грамотный, а нищета все та же и даже еще хуже. Фабричные во Франціи тоже большею частію грамотны,— но это самые бдные изъ бдныхъ людей.
— Не знаю, правда ли все это, что вы говорите,— замтила Лизавета Николаевна, которой становилась тяжела эта неспособность къ серьезному спору.— Можетъ-быть, если бы я больше знала, я сумла бы возразить вамъ. Но, во всякомъ случа, мн кажется, если вы и правду говорите, то это только правда относительно настоящаго времени…
— То-есть какъ это? Я васъ не совсмъ понимаю.
— Да такъ, что теперь худо людямъ, покуда они не вс образованы, но когда будутъ вс образованы, то никто не будетъ имть больше средствъ, чмъ другіе, для надуванья другъ друга. Что теперь и грамотнымъ фабричнымъ худо живется, это правда, но они добьются чего-нибудь и устроятъ свою жизнь какъ-нибудь иначе.
— Вотъ эта-то вра ваша и приводить меня въ зависть,— разсмялся Михаилъ Александровичъ.— Устроятъ свою жизнь какъ-нибудь иначе, добьются чего-нибудь! Тысячи лтъ устраиваютъ они свою жизнь, добиваются чего-нибудь лучшаго и ничего не могутъ подлать. Сперва были на Запад рабы de jure и de facto, теперь de jure — они свободны, но de facto — т же рабы. Это улучшеніе такого рода, какъ если бы узникъ сперва носилъ названіе преступника, а потомъ получилъ бы названіе невиннаго, но попрежнему содержался бы въ цпяхъ и въ тюрьм. Сперва ихъ держали въ рабств физическою силою, теперь имъ дали свободу, но только за тмъ, чтобы они сами покорно сдлались рабами капитала.. Все та же роковая необходимость… Много создавалось системъ и теорій для счастія человчества, но вс он были только системами и теоріями и распадались прахомъ при первомъ практическомъ примненіи. И что же тутъ мудренаго? Теорія, можетъ-быть, совершенно врна, какъ теорія, но гд ее нужно примнить къ длу? Среди испорченныхъ вками людей, зараженныхъ наслдственными пороками и предразсудками, привыкшихъ къ праздности или къ излишеству, къ рабству или властвованію… Одна теорія говоритъ: всякому по его потребностямъ, всякому по его трудамъ,— продолжалъ Задонскій, помолчалъ минуту.— Но какъ уравняете вы плату? Самые неспособные люди будутъ въ выгод, потому что ихъ потребности могутъ равняться съ потребностями способныхъ. Опять будутъ труженики и тунеядцы… Другая теорія говоритъ: всякому по его таланту, труду или капиталу. Прекрасно. Но у меня идіоты и нищіе родители, и я родился идіотомъ и нищимъ, силъ у меня мало на физическій трудъ, талантовъ нтъ, богатства тоже — и вотъ мн по достается ничего. Вотъ вамъ опять нищіе и богачи. Говорятъ, что съ распространеніемъ богатства, съ развитіемъ науки, человческія способности будутъ нормальне распредляться, что уродовъ и идіотовъ будетъ меньше. Согласенъ. Хотя я могу замтить, что тутъ множество неблагопріятныхъ и неустранимыхъ условій: расположеніе родителей въ минуту зачатія ребенка, вншнія обстоятельства, въ род испуга, горя и тому подобнаго, случайное паденіе матери, все это вліяетъ на рождающагося человка, какъ какой-нибудь толчокъ на образованіе кристалловъ. Но, положимъ даже, что все это устранится: родители будутъ здоровы, женщины не будутъ пугаться и падать, и все пойдетъ прекрасно. А климатическія условія? Какъ вы избгнете того, чтобы житель крайняго Свера былъ такимъ же пламеннымъ, чтобы онъ былъ такою же подвижною натурою, какъ итальянецъ? Но разъ будутъ существовать эти различія — и одинъ народъ непремнно будетъ преобладать надъ другимъ, а будетъ преобладаніе народовъ — будетъ и преобладаніе отдльныхъ личностей.
Лиза, стиснувъ губы, упорно молчала. Если бы тутъ были невинныя барышни, то он, врно, шепнули бы одна другой: ‘Что, теперь пришлось и ей язычокъ прикусить! Туда же съ умными людьми говорить хочетъ!’ Но ихъ не было здсь, и Михаилъ Александровичъ, видя упорное желаніе своей собесдницы молчать, продолжать свою рчь:
— Но, если бы эти вс великія теоріи были даже примнимы къ практик,— говорилъ онъ:— то имъ бы повредило ужо одно то, что он появляются только черезъ долгіе промежутки времени и потомъ замираютъ, уступая поле битвы враждебному лагерю. Оптимисты видятъ въ этомъ добрый знакъ, говорятъ, что это періодическое возникновеніе однхъ и тхъ же идей свидтельствуетъ о ихъ живучести и будущемъ торжеств. Это ошибка. Если эти теоріи и возникаютъ постоянно черезъ извстные періоды времени, то враждебныя имъ теоріи не замираютъ совсмъ и существуютъ безъ перерывовъ. Послднія вводятъ въ жизнь свои идеи, покуда первыя бездйствуютъ, а когда первымъ приходить время ожить снова, тогда имъ нужно начинать свое дло съ начала, съ азбуки: он не успютъ еще доучить общество складамъ, когда враги снова отодвинутъ ихъ на задній планъ. И что можетъ руководить общественнымъ прогрессомъ? Искусства, литература, промышленность… Но живопись производитъ тысячи мадоннъ, вакханокъ, батальныхъ картинъ, голенькихъ амуровъ и тому подобную дрянь, захламощая ею насколько дйствительно полезныхъ по содержанію картинъ. И, къ несчастію, эти картины по исполненію самыя плохія, потому что додуматься до потрясающихъ и реальныхъ сюжетовъ можетъ только художникъ-голякъ, не имвшій, быть-можетъ, средствъ ни для хорошаго образованія, ни для покупки хорошихъ красокъ, ни для долгой обработки взятаго сюжета… Театръ развращаетъ балетомъ, портить смыслъ нелпымъ водевилемъ, вноситъ буржуазную, самодовольную мораль драмою и комедіей… Литература дошла до ремесла, выдумываетъ или небывалые ужасы для потрясенія притупленныхъ воловьихъ нервовъ сытаго мщанства, или кропаетъ фривольные стишки, или скандалезныя повсти для угожденія вкусамъ развращенной молодежи и ослабвшихъ старцевъ… Наука находится въ рукахъ чиновныхъ профессоровъ, и ей выгодно бороться противъ новыхъ идей, она полагаетъ въ этомъ свою задачу, роется въ архивной пыли, разъясняетъ какія-нибудь древнія рукописи, считаетъ зубы какихъ-нибудь допотопныхъ зврей и предлагаетъ, какъ послднее средство спасенія, масс, не имющей за душой гроша, откладывать на черный день капиталъ или не жениться, чтобы не распложать нищихъ… Промышленность — это современный бичъ рабочихъ — почти вся пошла на производство и усовершенствованіе предметовъ роскоши, то-есть на поглощеніе у общества и безъ того скудныхъ матеріальныхъ средствъ… Съ такими помощниками плохо подвигаться впередъ, съ такими гигантами трудно бороться…
Эта смсь лжи и правды, нахватанныхъ знаній о полнйшаго отсутствія серьезнаго образованія въ промотавшемся кутил странно начала дйствовать на Лизу. Двушка инстинктивно понимала, что во всхъ этихъ рчахъ кроется много неправды, что свтъ не можетъ быть такъ гадокъ, что положеніе людей не можетъ бытъ такъ безнадежно. Но что могла она возражать? Она ничего не знала. Каждая ея мысль опровергалась имъ съ такою твердою самонадянностью, что ей приходилось только молчатъ и слушать. Она могла сердиться на этого человка за его стремленіе убить вс ея надежды, или жалть его, какъ существо, утратившее свтлые взгляды на жизнь. Онъ говорилъ такъ горячо, такъ искренно увлекался, что сердиться на него было невозможно. ‘Разв онъ виноватъ, что жизнь сгубила въ немъ вру во все доброе? Нтъ, онъ просто несчастный человкъ, его надо жалть, его надо ободрять’, думалось Лизавет Николаевн. Да, такая роль и свойственна боле всего деревенской барышн-простушк, хотя и бойкой, и веселой, но, тмъ не мене, чувствительной и мягкой. Недаромъ же работали ея чувства въ теченіе столькихъ лтъ умственной спячки, почти не нарушаемой никакими вопросами, никакими событіями, никакими дльными книгами.
— Вы, должно-быть, страшно страдаете,— замтила Лиза посл долгихъ изліяній Михаила Александровича.— Я, кажется, не пережила бы и дня, если бы исчезли моя веселость, мой свтлый взглядъ на будущее, моя любовь къ людямъ.
— Да, для свжаго человка потеря вры въ людей, въ возможность честнаго дла — истинное страданіе, невыносимое, убивающее страданіе,— отвтилъ онъ задумчивымъ тономъ и тутъ же прибавилъ съ горькой ироніей:— ну, а для меня прошли и эти годы. Я теперь не страдаю. Я вижу, что люди гадки, вижу, что каждое честное дло только свтлая мечта неопытнаго идеалиста, погибающая при первомъ столкновеніи съ дйствительностью,— вижу и ее страдаю. Для меня насталъ холодъ трезвости.
Это было очень чувствительно.
— Что же это, смерть заживо?— спросила Лиза.— Жить и ни во что не врить. Не врить ни во что и не чувствовать отъ этого страданія. Нтъ, это хуже страданія, это какой-то тупой ужасъ передъ жизнью,— невольно вздрогнувъ, проговорила она.— Знаете ли,— продолжала она въ раздумьи:— я сравнивала это съ положеніемъ похороненнаго заживо человка, и это такъ! Правда, онъ можетъ, думать, что его крики не помогутъ среди могилъ, онъ можетъ думать, что вс его стремленія, радости и надежды должно отложить въ сторону, что теперь ему остается задыхаться и разрушаться, онъ не борется, покоряется своей участи, но вдь онъ страдаетъ, страшно страдаетъ!.. Нтъ, пусть онъ кричитъ, пусть бьется, кто-нибудь, можетъ-быть, задетъ случайно на кладбище, кто-нибудь, можетъ-быть, спасетъ его, кто-нибудь, можетъ-быть, докажетъ ему, что, покуда въ человк есть жизнь, бьется хоть одна жилка, онъ долженъ надяться!
Молоденькая двушка говорила горячо и съ полной искренностью. Ея лицо и глаза горли отъ невольнаго увлеченья. Задонскій задумчиво слдилъ за выраженіемъ этого оживленнаго, дтскаго лица, и что-то знойное пробжало по его тлу. Впервые, посл десятилтняго холоднаго разврата, на него пахнуло свжею страстью и смлостью, на какую способна только неопытность, еще и не подозрвающая никакихъ опасностей въ жизни.
— Да, если бъ въ жизни часто попадались и спасали заживо похороненныхъ людей такія страстныя спасительницы, какъ вы,— проговорилъ онъ и тихо, но крпко и медленно пожалъ руку молодой двушки.
Въ его глазахъ блеснулъ какой-то зловщій, непріятныя огонекъ. Такой, на мгновенье вспыхивающій огонь можно подмтить въ глазахъ неподвижно сидящей кошки, завидвшей мышь: она присмирла, она не пошевельнетъ и однимъ членомъ, она выражаетъ собою олицетворенную невинность, но вотъ мышь сдлала одно неосторожное движеніе, и вдругъ въ кроткихъ кошачьихъ глазахъ, какъ электрическая искра, быстро сверкнулъ и сразу потугъ зловщій огонекъ, хитрая тварь снова спокойно и какъ-то дремотно сидитъ и почти не слдитъ за своею жертвою.
Богъ знаетъ, подмтила ли Лизавета Николаевна этотъ зловщій огонекъ въ глазахъ своего собесдника, просто ли испугалась слишкомъ крпкаго пожатія руки, но она вся вздрогнула и инстинктивно отняла свою руку. Это невольное и безотчетное движеніе не ускользнуло отъ опытнаго наблюдателя, и онъ воспользовался этимъ движеніемъ, какъ воспользовался бы и всякимъ другимъ движеніемъ въ свою пользу и для своихъ цлей.
— Видите ли, страстныя-то спасительницы всегда готовы отдернуть руку, если ее возьмутъ даже не для своего спасенія, а просто для теплаго пожатія, подобные мн, заживо похороненные, люди,— иронически проговорилъ онъ.— Все дло въ томъ, Лизавета Николаевна, что разныя спасенія и геройскіе подвиги хороши только на словахъ, а на дл бываетъ иначе. Иная филантропка только и мечтаетъ объ этихъ несчастненькихъ нищенкахъ, бдненькихъ падшихъ двушкахъ и о помощи имъ. А приведите ее въ ихъ притоны, покажите ей этихъ зараженныхъ и испорченныхъ — и нравственно, и физически,— созданій, дайте время имъ, привыкшимъ къ обману и воровству, разъ или два обмануть свою благодтельницу, и вы увидите, что вчерашняя платоническая любовница погибающаго человчества превратятся въ его неумолимаго врага… Все мечты!.. Вотъ потому-то нтъ спасенья и такимъ людямъ, какъ я. Многіе будутъ, подобно вамъ, говорить мн успокоительныя фразы, а подойдешь къ нимъ поближе, сейчасъ же отойдутъ на благородную дистанцію: ‘ахъ, что это вы! вамъ надо спастись, только мы не ршимся спасать васъ’… Да и на что? Проживемъ и такъ!
Михаилъ Александровичъ бойко встряхнулъ головой.
— Да что мы похоронные разговоры ведемъ?— неожиданно произнесъ онъ дрожащимъ голосомъ, смясь удушливымъ смхомъ.— Музыки, псенъ, и будемъ веселиться, смяться!
Онъ быстро слъ къ роялю и заигралъ одну изъ удалыхъ русскихъ псенъ.
Лизавета Николаевна, опустивъ на колни руки и склонивъ на грудь голову, сидла въ какомъ-то чаду. Она сама не знала, почему ея сердце замерло, почему ей стало какъ-то жутко. Ей казалось, что ее вызываетъ на какую-то борьбу человкъ, обладающій вдвое большими силами, чмъ ея силы. Ей хотлось бжать отъ этого человка, бжать далеко и навсегда. Михаилъ Александровичъ еще плъ, когда она встала и тихо прошла въ кабинетъ графини.
— Я узжаю,— проговорила она въ смущеніи.
Графиня взглянула на мое ласковымъ взглядомъ и удивилась блдности ея лица.
— Вы больны, дитя?— спросила она.
— Нтъ, но мн нужно побывать дома,— отвтила Баскакова.— Съ дтьми заняться нужно…
— Но вдь вы всегда даете имъ каникулы въ эту пору вмсто лта, когда они учатся съ Борисоглбскимъ?— возразила удивленная графиня.
Лизавета Николаевна смутилась.
— Нынче надо заняться… Да, сверхъ того, мн хотлось бы взглянуть на своихъ.
— А, да, это естественно… Създите. Но я беру съ васъ слово, что вы дня черезъ два вернетесь… Теперь у насъ такъ хорошо…
Графиня поцловала Лизавету Николаевну и позвонила.
— Лизавета Николаевна детъ долой, заложите экипажъ,— проговорила она лакею.
Тотъ молча поклонился и вышелъ почти въ одно время съ молодою двушкою. Графиня снова принялась за письма…
Михаилъ Александровичъ просидлъ довольно долго въ гостиной, потомъ походилъ по комнат и, наконецъ, не дождавшись возвращенія Лизы, пошелъ въ свой кабинетъ. Его лицо было какъ-то самодовольно, въ голов мелькала мысль, что Лиза удивительно мила, и что его слова произвели на нее впечатлніе. Проходя мимо одного изъ слугъ, онъ небрежно спросилъ:
— Лизавета Николаевна у графини?
— Никакъ нтъ-съ. Изволили домой ухать,— отвтилъ лакей.
Михаилъ Александровичъ съ недоумніемъ посмотрлъ на лакея, постоялъ передъ нимъ съ минуту, потомъ быстро прошелъ въ свой кабинетъ, вроятно, что-нибудь сообразивъ. Онъ былъ въ самомъ веселомъ настроеніи духа.
— Бгутъ — значитъ боятся, боятся — значить есть причины для страха,— разсуждалъ онъ мысленно.— А вдь, право, это первая двушка, которая можетъ серьезно увлечь меня. Чортъ знаетъ, какая смлость, какая искренность въ каждомъ ея движеніи!
Черезъ полчаса, попробовавъ полежать и почитать, онъ взялъ фуражку и отправился на постоялый дворъ къ Марь Мироновой.
Лиза, между тмъ, пріхала домой.
— Ну, мало мелюзги, такъ на! еще и большая нахлбница пріхала,— встртила Лизавету Николаевну ея мать.— Мста, что ли, недостало для тебя у графини-то? Ты бы хоть одно то подумала, что мн теперь одинъ отецъ твой всю жизнь отравитъ… У меня постройка, у меня дти, а тутъ еще этотъ пьяница глаза мозолилъ!..
— Отецъ дома,— обрадовалась Лиза.
— Дома! Чему радуешься!— раздражительно замтила мать.— Обтрепался, по гостямъ шляясь, домой откармливаться пріхалъ…
Лизавета Николаевна молча прошла въ дтскую, гд обыкновенно помщался ея отецъ во время своего пребыванія дома. Онъ былъ, дйствительно, какъ-то помятъ, попрежнему плоско шутилъ, тянулъ по рюмочк водку, носился съ дтьми, забавляя ихъ нелпыми играми, и жаловался на жену. Этотъ разоренный домъ, грязь, хламъ, оборванныя и грязныя дти, отецъ въ шутовской роли, мать, съ вчною бранью на язык вдругъ обдали, какъ холодною водою, Лизавету Николаевну, посл блеска и мира въ привольскомъ дворц. Кажется, она была готова въ омутъ броситься, такъ ей опостылть этотъ домашній адъ.
— Ну, а что Михаилъ Александровичъ подлываетъ? Здоровъ ли?— разспрашивала у нея мать за вечернимъ чаемъ.
— Что ему длается!— серьезно проговорила дочь.
— Фыркаешь-то ты съ чего? А?— спросила мать.
Лизавета Николаевна промолчала.
— Вы ужъ не съ нимъ ли повздорили, барышня?— съ укоризною и насмшливостью замтила мать.
— Изъ-за чего мн съ нимъ ссориться?
— Да кто васъ знаетъ! Вс вы у меня какіе-то шальные, да верченые,— проговорила Дарья Власьевна, указывая на ребятъ.— А ты помни, что теб восемнадцать стукнуло, что ты у меня седьмая, а достатковъ у насъ нтъ. Просидишь въ двкахъ,— подъ старость по-міру нашляешься, гд-нибудь на дорог съ голоду издохнешь. Братья теб не кормильцы, сами угодятъ на каторгу.
Лизавета Николаевна нахмурилась.
— Полноте вы глупости-то говорить.— сказала она.— Ну, можетъ ли онъ на мн жениться?.. Коли и полюбить, такъ поиграетъ, обманетъ и бросить.
— Ну, матушка, за обманы-то и къ суду притягиваютъ!
Лиза съ негодованіемъ отвернулась въ сторону и промолчала.
Черезъ три для графиня пристала за ней экипажъ. Не минуты не думая, молодая двушка написала къ Серпуховской письмо, гд отговаривалась отъ поздки въ Приволье неожиданнымъ пріздомъ своего отца.
— Да ты съ ума сошла, что ли?— кричала мать — Да ты какъ смла не похать, когда тебя благодтельница наша зоветъ?
— Не похала, значитъ, надо не хать,— отрывисто отвтила Лиза.
— Ну, матушка, я терплю-терплю, да когда-нибудь и лопнетъ терпніе. Вы вс отъ рукъ отбились, такъ я васъ опять къ рукамъ приберу!
Раздраженная дочерью, Дарья Власьевна бушевала весь день и поколотила одну изъ служанокъ. Та убжала съ жалобой на барыню.
— Ну, опять дло затялось! Раскошелится наша Дарья Власьевна,— хохоталъ Николай Николаевичъ.— Ишь, руки-то старыя, помщичья остались и удержу имъ нтъ.
Лиза сердито насупила брови.
— Чего ты радуешься?— проговорила она.— Удержать ее не можешь.
— Мамочка, да я самъ радъ, что меня не бьютъ,— жалобно отвтилъ отецъ.— Мн самому скоро мста не будетъ, Дома, что въ аду, а бжать некуда. Куда ни прідешь, везд косятся, вс дуются, со всми мать въ ссор… Да ты-то что у меня нынче такая скучная?
— Теб-то что до моего горя?— спросила строптивымъ топомъ дочь.— Поможешь ты мн? Научишь ты меня чему-нибудь?.. Самого-то тебя только безрукій не бьетъ…
— Маточка, и ты-то меня обижаешь!— со вздохомъ произнесъ отецъ, успвшій пропустить лишнюю чарку водки.
Онъ нагнулся и поцловалъ руку дочери.
Дочь отвернулась въ сторону. Ей было жалъ отца и въ то же время ей было гадко, ее сердило его безсиліе… Дла нея прошла еще недля, тяжелая, полная домашнихъ дрязгъ и непріятностей. Посл каждой изъ грязныхъ сценъ семейнаго раздора Лиза хмурилась и невольно приходило ей въ голову:
— Да зачмъ я здсь живу, зачмъ терплю эту муку? Гостила бы у графини, такъ, по крайней мр, хоть не видала бы, что за жизнь идетъ дома, сердце бы не болло. Такъ нтъ, Михаила Александровича испугалась! И чего было бояться его? Ну, любитъ онъ меня, такъ была бы и сама счастлива, и его осчастливила бы. Повеселлъ бы онъ со мною. Недаромъ у меня характеръ веселый, да живой. ‘Вашего смха на двоихъ станетъ’, говаривала мн Маша… Да, станетъ!.. А если онъ обманулъ бы? Ну, такъ что жъ? Хоть день пожила бы счастливо, хоть разъ пожила бы на вол, а бросилъ бы, такъ хуже не стало бы, чмъ теперь… Да если бы и хуже стало, ну, руки бы на себя наложила. Терпть бы не стала… Недаромъ же мать меня верченою, да шальною зоветъ!.. Вотъ вдь домовыхъ не боюсь, въ лсъ одна хожу, разъ побилась объ закладъ съ Машей, что по кладбищу ночью пройду, и прошла, а человка испугалась!
Не давали покою Лиз эти мысли, но она настойчиво гнала ихъ прочь, не сознавая, почему она ихъ гонитъ. Однажды ей было очень тяжело, когда неожиданно къ ихъ дому подъхалъ кабріолетъ Михаила Александровича.
Хозяйка, по обыкновенію, засуетилась передъ гостемъ и поспшила сказать:
— Извините, мн по хозяйству надо! Вы ужъ съ Лизой переговорите!
Задонскій молча поклонился. Дарья Власьевна скрылась, думая про себя: ‘Они побранились, они помирятся. Оно лучше, посл ссоры-то миле другъ другу будутъ!’
— Извините меня, Лизавета Николаевна,— начатъ вжливымъ топомъ гость, державшій себя какъ-то сдержанно и холодно:— вы ухали отъ насъ вслдствіе неосторожныхъ фразъ съ моей стороны. Я поступилъ опрометчиво. Я самъ очень хорошо знаю, что мн не слдуетъ искать вашего участія, вашего сочувствія. Я для этого слишкомъ изломанъ, слишкомъ испорченъ жизнью.
Лизавета Николаевна, дослушавъ эти жалостныя, чопорно произнесенныя фразы, подняла на Михаила Александровича свои большіе, откровенные глаза: они были полны слезъ и словно молили о пощад. Михаилъ Александровичъ длалъ видъ, что не замчаетъ этого скорбнаго выраженія лица своей собесдницы.
— Что же вамъ надо отъ меня?— спросила она такимъ спокойнымъ тономъ, который былъ какъ-то потрясающимъ своею безнадежностью.
— Я пріхалъ по порученію тетушки, она проситъ васъ, къ себ,— холодно и вжливо отвтилъ Задонскій.
— Я сейчасъ напишу ей нсколько словъ.
Лизавета Николаевна вошла къ себ въ комнату и сла писать письмо. Еи руки дрожали. На бумагу падали рдкія, крупныя слезы. Лизавет Николаевн казалось, что стоитъ сдлать еще одно усиліе, написать еще нсколько словъ — и побда надъ собою будетъ окончена. И въ то же время въ голов двушки невольно возникали смутные вопросы: ‘Да для чего эта борьба? Кто выиграетъ отъ этой побды? Не будетъ ли жизнь еще тяжеле?’. Письмо писалось медленно…
— Ну, что же ты копаешься? Долго ли тебя ждать-то будутъ?— крикнула мать, входя въ ея комнату и дергая ее за рукавъ.
— Сейчасъ, только письмо допишу,— отвчала дочь, вздрогнувъ всмъ тломъ.
Ея думы мгновенно разсялись, и ей сразу вспомнился весь отвратительный семейный быть въ родномъ дом.
— Къ кому это?— спросила мать про письмо.
— Къ графин…
— Да ты не думаешь ли опять не хать?
— Да, не ду…
— Что-о! Да какъ ты смешь? Да ты знаешь ли, что я тебя веревками стащу туда!
Въ комнат поднялась буря.
Лиза, блдная, гнвная, поднялась во весь ростъ и остановилась передъ Дарьей Власьевной. Она злобно скомкала письмо и швырнула его въ лицо матери.
— Вотъ такъ, можетъ-быть, меня скомкаютъ!.. Я этого не хотла, вы настаивали… Я хоть минуту, да буду счастлива, а вы весь вкъ плакаться будете,— задыхаясь, проговорила она и, оттолкнувъ мать, съ бойкимъ и ршительнымъ видомъ вышла изъ комнаты…
Черезъ минуту, по дорог къ Приволью, несся щегольской кабріолетъ, въ немъ сидли Михаилъ Александровичъ и Лизавета Николаевна. Навстрчу имъ попался управляющій графини на бговыхъ дрожкахъ и пристально посмотрлъ на весело разговаривавшихъ молодыхъ людей.
— Вотъ пойдетъ разсказывать своимъ ангельчикамъ, что я зжу съ вами одна,— разсмялась Лиза.
— Это васъ смущаетъ?— спросилъ Михаилъ Александровичъ довольно холодно.
— Я теперь ничего не боюсь!— бойко отвтила она — Да и чего бояться? Вдь вс не лучше насъ! Они про насъ говорить станутъ, а мы про нихъ,— засмялась она.
Михаилъ Александровичъ зорко посмотрть на свою разгорвшуюся спутницу, и въ его голов промелькнула мысль, что эта двушка принадлежитъ теперь ему всецло…

IV.

Задонскій не ошибся въ своихъ расчетахъ: молодая двушка отдалась ему всецло.
Да какъ можно было и ошибиться-то? На двор стоитъ теплая, чудесная весна. Рка изломала послдніе остатки своихъ ледяныхъ оковъ и широко и свободно разлилась, какъ море, по окрестнымъ полямъ, сверкая своими волнами подъ яркими лучами солнца въ знойные дни и подъ кроткимъ свтомъ луны въ блыя, прозрачныя ночи. Въ лсу и въ саду слышится оживленный и веселый шумъ, изрдка гд-то соловей начинаетъ пощелкивать. Народъ въ движеніи, повыползъ изъ своихъ воръ и трущобъ, на берегу и въ поляхъ закипаетъ работа, везд голоса слышатся тревожные, и звуки какъ-то рзко несутся въ чистомъ воздух. Жизнь и дятельность разлиты повсюду, этотъ шумъ словно опьяняетъ человка, не нашедшаго себ ни опредленнаго труда, ни опредленной цли, не знающаго, гд ему искать счастья. А молодая кровь кипитъ и принуждаетъ броситься на какой-нибудь путь тревожной жизни, если нтъ впереди никакихъ, боле широкихъ и смлыхъ, задачъ, если нтъ въ будущемъ иного идеала счастья, молодость проситъ хотя личной любви, наслажденія вдвоемъ, А тутъ, подъ ухомъ нжныя, вкрадчивыя рчи слышатся, вспоминается безъ любви, безъ покоя проведенное прошлое, настойчиво отгоняются вс опасенія за будущее, является безшабашная отвага, и человкъ ловить мгновенье страстнаго порыва. Лизавета Николаевна находилась именно въ этомъ положеніи. Ее давила и возмущала домашняя грязная жизнь, гд сердце не находило ни ласки, ни покоя и вчно ныло и болло отъ брани и возмутительныхъ сценъ. Молодая двушка чувствовала потребность вырваться изъ этого омута, но не знала, куда и зачмъ. У нея не было составлено никакого идеала лучшей жизни, хотя ее и давила та жизнь, которую вела она. Трудъ самъ по себ не манилъ ее, да она и не знала, за что бы могла она приняться. Первыя горячія слова страстной любви, сказанныя ей, первая возможность спасти отъ отчаянья, отъ гнетущихъ мыслей, отъ пороковъ одного изъ ближнихъ, возможность, пробудившая въ голов молодой двушки радужныя грёзы, вдругъ открыли ей какой-то еще смутный, но привлекательный міръ счастья. Съ инстинктивной двической боязнью она то врила, то не врила снова этимъ словамъ и грезамъ, и съ невольнымъ трепетомъ сознавала, что она заходитъ все дальше и дальше по этому пути. Иногда ей хотлось бжать, но куда и зачмъ?— домой, на прежнюю муку?.. Не та ли же это гибель? Искать счастья на другомъ пути? Но кто объяснить ей, что это за счастье, къ которому инстинктивно стремится человчество, и гд путь къ этому таинственному счастью?..
— Не обманите меня!— говорила она Задонскому, когда онъ рисовалъ передъ ней картины ихъ будущей свтлой жизни и эти слова звучали мучительной боязнью.
Въ теченіе цлаго мсяца продолжалось полное счастье Лизы. Она съ непонятной удалью, съ полнымъ самозабвеніемъ пошла по новому пути, разъ повривъ Михаилу Александровичу. ‘Хоть день, да мой!’ думалось ей, и мысли о будущемъ упорно отгонялись прочь. Она — то рзвилась, какъ пригртый солнцемъ котенокъ, то вдругъ длалась серьезной, говорила, что Михаилъ Александровичъ долженъ служить, долженъ работать, что она составитъ его счастіе въ часы его отдыха отъ трудовъ, то внезапно для нея наступали минуты раздумья, и она съ болзненной ироніей говорила Задонскому, что она знаетъ, какъ скоро онъ ее забудетъ и броситъ, но что ей все равно, что и безъ того пришлось бы погибнутъ дома, что она суметъ и умереть. Иногда она при людяхъ прикидывалась холодной, даже подтрунивала надъ Михаиломъ Александровичемъ и относилась къ нему чуть не съ пренебреженіемъ, иногда ей приходила въ голову мысль гулять и кататься съ нимъ вдвоемъ по берегу рки, гд сновалъ народъ, гд вс обращали на нее вниманіе, и она хохотала и говорила: ‘Пусть смотрятъ!’ Это было что-то лихорадочное, что-то ненормальное.
— Ты нездорова?— говорилъ ей Задонскій.
— Что-жъ, этого надо было ожидать!— отвчала она, и вдругъ ея веселость иропадала, она со страхомъ и трепетомъ заглядывала въ неотразимо приближавшееся будущее.
А потомъ опять встряхнетъ бойкой головкой и смло глядитъ на Задонскаго.
— Ну, что будетъ, то будетъ!— говоритъ она.— Только ты не бросай меня.
Михаилъ Александровичъ если не былъ дтски счастливъ, то былъ доволенъ новымъ развлеченіемъ. Въ первое время онъ даже забылъ начатую имъ интрижку на постояломъ двор и очень серьезно смотрлъ на свои отношенія къ Лизавет Николаевн. Но чмъ боле проходило дней, чмъ чаще волновалась Лизавета Николаевна за неотразимое ‘будущее’, тмъ тревожне сталъ смотрть на своя отношенія къ ней, тмъ чаще сталъ уходить на постоялый дворъ Задонскій. ‘Забыться хочется!’ думалось ему. ‘Не умю я разъяснить это дло тетк, а надо. Не губить же эту двушку! Это будетъ подло! Да и для чего? Я ее люблю, я могу быть счастливымъ съ нею. Отъ нея свжестью ветъ, это не то, что наши пансіонерки, пріучившіяся въ платоническому разврату даже въ пансіон. Одинъ ея поцлуй говоритъ, что она любитъ впервые, что она даже не играла въ любовь съ какой-нибудь сентиментальной подругой. Но что тетка скажетъ? Чортъ возьми, не могъ всего обдумать и подготовить прежде. Поиграть съ огнемъ вздумалъ. Это вдь не одна изъ петербургскихъ барышень, тамъ только глазки сдлать, а он теб сейчасъ: ‘Ахъ, спросите у маменьки, можетъ-быть, она отдастъ вамъ мою руку!’ Все законнымъ бракомъ хотятъ насладиться. Но съ теткой, съ теткой-то какъ объясниться?’
Дйствительно, вопросъ былъ важный: что скажетъ тетка? Графиня, какъ мы сказали, не любила сплетенъ, не любила указаній и наставленій, она знала свою проницательность, свое умнье понять все, что длается кругомъ нея, потому никто не смлъ указать ей на отношенія Лизаветы Николаевны и Задонскаго. Довольно долго она не замчала ничего, попрежнему удерживала Лизу въ своемъ дворц, иногда поручая ей вечеромъ почитать вслухъ какую-нибудь нравственную книгу, иногда приглашая ее съ собою покататься, и забавлялась ея болтовнею. Но нсколько фразъ въ род того, что ‘Михаилъ Александровичъ вспомнилъ старину и все съ Лизаветой Николаевной гуляетъ’, что ‘Лизавета Николаевна удивительно развилась и бойка сдлалась въ послднее время’, фразъ, сказанныхъ мелькомъ, невзначай, съ выраженіемъ отеческой любви къ молодымъ людямъ, заставили дальновидную графиню посерьозне взглянуть на дло и предупредить заране племянника, чтобы онъ не увлекся.
— Мишель, теб, дйствительно, недурно бы създить за границу, ты засидишься здсь въ глуши,— говорила однажды тетка Задонскому, зашедшему къ ней въ кабинетъ.
— Мн здсь не скучно,— возразилъ Михаилъ Александровичъ.
— Ну, скучно-то — скучно. Я сама соскучилась бы здсь безъ дла… Но твои обстоятельства, кажется, немного разстроены? Можетъ-быть, это причина…
— Да, мои денежныя средства находятся не въ блестящемъ положеніи.
Графини вздохнула.
— Ты весь въ мать и дядю Алекся… Я ихъ не обвиняю… Теперь поздно обвинять ихъ, мы можемъ только молиться за прощеніе ихъ ошибокъ… Но я не могу не замтить, что они также запутали безъ всякаго смысла свои дла… И до чего ихъ довели стсненныя обстоятельства?.. Не сыну стану я напоминать, какъ кончила свою жизнь его матъ,— но возьмемъ дядю Алекся. Онъ домоталъ въ Париж послднія деньги, чуть не попалъ за долги въ тюрьму, долженъ былъ прибгнуть къ милостын — да, иначе я не могу назвать сбора, сдланнаго въ его пользу русскими, проживавшими въ Париж,— потомъ онъ скитался по свту съ какой-то женщиной. Что это было — я не знаю, но, во всякомъ случа, это было даже и не увлеченіе, а что-то позорное: онъ былъ безъ денегъ, она была стара. Я знаю, какъ страшно было его положеніе, какъ его грызла тоска, какъ ему хотлось выпутаться изъ опутавшихъ его стей… И гд онъ нашелъ спасеніе? Іезуиты, видя его умъ, его знанія, его ловкость, вырвали его душу изъ одной пропасти, чтобы погрузить его въ еще боле страшную бездну. Они общали ему много и здсь, и въ будущемъ, онъ давно мучительно рвался къ чему-нибудь новому, хотлъ сразу покончить со всмъ прошлымъ, и вотъ онъ сталъ католикомъ, іезуитомъ, врагомъ нашей церкви, нашей родины…
Графиня замолчала въ скорбномъ раздумьи о судьб брата Алекся, наклонивъ голову на руки. Черезъ минуту она заговорила снова:
— Да, человку нуженъ трудъ, нужна серьезная дятельность на пользу ближнихъ… Деньги должны быть только средствомъ къ этой дятельности… Иначе он одно изъ самыхъ страшныхъ золъ… Нельзя врне погубить человка, какъ сдлавъ его богатымъ и не пріучить къ труду… Въ этомъ наказаніе богачей. За временныя блага они продали свою душу… Боже мой, какъ вс эти истины врно и давно высказаны въ святомъ писаніи и какъ мало обращаютъ на нихъ вниманія эти умные безумцы — люди!— графиня снова задумалась о священномъ писаніи и о людяхъ.— Надо намъ будетъ выбрать свободное время и обсудить вопросъ о твоемъ будущемъ,— продолжала она черезъ минуту.— Кстати, ты слышалъ, мн совтуютъ хать на зиму въ Ниццу, или, во крайней мр, въ Швейцарію?
— Да,— отвтилъ Задонскій, почтительно слушая тетку.
— Я не похала бы. Ты знаешь, какъ я любилю нашу святую Москву, наше мирное Приволье, нашъ бдный, добрый народъ. Но, Боже мой, наша зима такъ убійственно дйствуетъ на меня, и докторъ опасается, что я не легко перенесу ее и, можетъ-быть, окончательно убью себя, если не подкрплюсь нынче за границей.
Графиня нахмурила брови и помолчала.
— Если бы а знала наврное, что все обойдется безъ серьезныхъ послдствій, что опасность не большая, то, конечно, я не похала бы. Но вдь можетъ случиться, что и дйствительно эта зима убьетъ меня. Что-жъ, это будетъ просто самоубійство, если я откажусь предупредить опасность во-время и умру… Грхъ не заботиться о ближнихъ, но грхъ забывать и свою жизнь, играть съ нею… Тмъ боле мн нужно дорожить собою, что я надюсь еще принести посильную пользу ближнимъ…
Эти смиренные, христіанскіе взгляды на свою жизнь, посвященную служенію ближнимъ, уже три раза принуждали несчастную женщину ршаться на дорогостоящія поздки за границу. При ея любви къ родин, это было, дйствительно, тяжело для нея, и не вознаграждало ее даже то положеніе, въ которомъ она стояла за границей въ сред русскихъ ‘ниццардовъ’. Тамъ она пользовалась почетомъ, какъ самая богатая, умнйшая и нравственнйшая русская женщина, около нея собирался кружокъ отставныхъ знаменитостей, хлопотавшихъ о постройк за границею русскихъ церквей, руссофиловъ, толковавшихъ о народности, замышлявшихъ подавить въ Россіи западничество, составлявшихъ планы различныхъ миссіонерскихъ обществъ для борьбы съ католическими миссіонерами. Графиня становилась во глав ихъ, длала сборы въ пользу промотавшихся заграницей личностей, давала этимъ личностямъ высоконравственныя наставленія, даже устраивала русскія литературныя чтенія, на которыхъ, собравъ съ постителей десяти- и двадцати-франковыя монеты, могла хозяйничать, какъ ей угодно, и говорить при всемъ обществ которому-нибудь изъ чтецовъ: ‘Ну, довольно, довольно, вы устали. Мы будемъ вамъ благодарны, если вы намъ прочтете теперь одно изъ ненапечатанныхъ стихотвореній графа Тугоуховскаго’. Чтецъ прекращалъ начатое чтеніе и принимался за декламированіе ненапечатаннаго произведенія графа Тугоуховскаго — этого колкаго остряка былыхъ временъ, сердитаго за свою старость, порицателя всего молодого, грубаго обличителя современной Россіи, выражавшаго въ топорныхъ стихахъ, поддлываясь подъ мужицкую рчь, идеи крайняго обскурантизма. Посл чтенія ненапечатаннаго произведенія графа Тугоуховскаго, графиня вставала, любезно благодарила чтеца и удалялась, а люди, заплатившіе за свои мста, съ почтеніемъ уступали ей дорогу, и потомъ, такъ какъ чтеніе боле не продолжалось, также расходились, можетъ-быть, жаля, что заплатили даромъ деньги… Впрочемъ, за эти деньги они имли счастіе посидть въ одной комнат съ графиней… Но даже этотъ почетъ и уваженіе, конечно, не могли вознаградить графиню за разлуку съ милой для нея родиною.
— Я додумаю, можетъ-быть, мы подемъ вмст,— заговорила снова графиня, обращаясь жъ племяннику.— Теб тоже будетъ полезна эта поздка. Ты посмотришь на истинно-русскихъ людей, которымъ, при современномъ настроеніи нашего общества, не даютъ у насъ мста, ты серьезне взглянешь на свои обязанности и, кром того, разсешься… Да! кстати, я хотла теб сказать насчетъ Лизы…
Задонскій весь превратился въ слухъ.
— Держи, пожалуйста, себя подальше отъ нея. Я знаю: васъ связываютъ воспоминанія дтства, вы все еще смотрите другъ на друга какъ дти, но она теперь въ такихъ лтахъ, что можетъ увлечься…
Михаилъ Александровичъ закусилъ губу и, сдлавъ усиліе надъ собой, шутливо замтилъ:
— Что же тутъ страшнаго, если увлечется? Она и сама можетъ вызвать увлеченіе.
Графиня строго посмотрла на племянника.
— Такими вещами не шутятъ! Увлеченіе, любовь должны имть послдствіями женитьбу. А я надюсь, что ты понимаешь невозможность своего брака съ ней.
— Отчего же?
— Пожалуйста, оставимъ этотъ разговоръ,— серьезно произнесла тетка.— Ты знаешь, что есть предметы, о которыхъ я или не говорю совсмъ, или говорю съ благоговніемъ. Играть святыней я не привыкла и не умю.
Графиня стала раскладывать на стол письменныя принадлежности и дружески кивнула головой племяннику.
— Извини, дружокъ, мн надо написать нсколько писемъ,— ласково сказала она и занялась своей безконечной перепиской.
Михаилъ Александровичъ понялъ, что оставаться въ кабинет тетки было невозможно и не зачмъ. Онъ вышелъ отъ нея въ смущеніи и тревог. Передъ нимъ была дв дорога: пойдешь по одной — разсердишь тетку, останешься чуть не нищимъ, будешь принужденъ жениться на нищей и попадешь за долги въ долговое отдленіе, пойдешь по другой — угодишь тетк, заплатишь долги и вольный, какъ птица, обманувъ бдную двушку, съ комфортомъ проживешь нсколько мсяцевъ среди блестящаго общества за границей. Задонскій не могъ ршиться ни на то, ни на другое, а между тмъ выбрать третью дорогу было не только трудно, но почти невозможно. Впервые онъ началъ мысленно проклинать и свое знакомство съ Лизой, и свое увлеченіе ею. ‘А что тутъ станешь длать съ своею натурою, если не можешь пройти мимо подобнаго цвтка?’ съ досадой топнулъ онъ ногою.
Раздраженный, прохавшись верхомъ, онъ пришелъ въ комнату, гд сидла Лиза за роялемъ, и въ разсянности не отвтилъ на ея вопросъ: гд онъ былъ? Лиза удивилась этому молчанію и взглянула на Задонскаго, онъ угрюмо ходилъ по комнат, съ досадой похлопывая себя хлыстомъ ко ног.
— Что съ тобой?— спросила она.
— Ничего!— раздражительно отвтилъ Задонскій.— Тетка сдлала намекъ, что ей было бы непріятно, если бы мы сблизились другъ съ другомъ.
— Ну, и Богъ съ ней! вдь мы ее въ долю не примемъ,— засмялась Лизавета Николаевна.
— Ее не примемъ, но намъ нужно принять въ долю ея деньги,— сердито проговорилъ Михаилъ Александровичъ.
— Э, Боже мой, мы и безъ нихъ проживемъ! Еще лучше будетъ…
— Да, дйствительно, лучше будетъ: ты здсь будешь у матери въ каторг жить, а я буду въ столиц, въ долговомъ отдленіи сидть!
Лизавета Николаевна съ удивленіемъ обратилась лицомъ съ Задонскому, повернувъ свой стулъ спинкой къ роялю.
— Какъ такъ?.. Я тебя не понимаю…
— Да, вдь я долженъ, и много долженъ. Меня и изъ города выпустили только потому, что знали, какъ богата тетка…
— Я этого не знала…
— Мало ли ты чего не знала!
По лицу Лизы проскользнуло какое-то болзненное, тоскливое выраженіе.
— За что же ты на меня-то сердишься?.. Отъ этого легче не будетъ… Но какъ же ты бралъ въ долгъ, не имя средствъ отдать?
Михаилъ Александровичъ началъ снова нервно и злобно стегать себя хлыстомъ по ног.
— Какъ это я сошелся съ тобой, не зная наврное, можно ли будетъ жениться? Какъ это ты отдалась мн, зная, что мужчин не слдуетъ отдаваться до свадьбы?— раздражительно говорилъ онъ съ насмшкой и упрекомъ въ голос.
— Что же это, упреки?— поднялась съ мста Лиза, вся блдная и строгая.— Я тебя не стсняю…
Она, едва переступая, пошла прочь. Ее до глубины души оскорбили эти необдуманныя и нахальныя слова. Она еще не знала, какъ обращаются люди съ своими любовницами и женами. Она показалась Задонскому въ эту минуту вдвое прекрасне, чмъ когда-нибудь. Онъ удержалъ ее.
— Полно, Лиза, что съ тобой! Я раздражился, а ты сейчасъ и бросаешь меня.
Михаилъ Александровичъ обнялъ за талію, плачущую двушку.
— Полно! Вотъ ты, малютка, какая! Я говорилъ, что спасать и прощать трудне на дл, чмъ въ мечтахъ… Ну, разбрани меня, отведи душу, и конецъ весь!
— Что толку-то?— тихо и грустно прошептала Лиза.
Задонскій продолжалъ утшать ее. Мало-по-малу она немного поуспокоилась, и на ея лиц опять появился румянецъ и заиграла полугрустная улыбка. Лиза, попрежнему, начала строить различные планы насчетъ будущаго.
— Ты говоришь, что намъ безъ помощи тетки нельзя, жить,— разсуждала она.— Но разв мы оба не молоды, не имемъ силъ? Ты еще служить можешь, я буду работать. Правда, мы будемъ бдны, мы будемъ тяжело пробивать свой путь, но зато, какъ сладко будетъ намъ сознавать, что мы пробили его сами, не кланяясь никому, не нуждаясь ни въ комъ.
— Дитя, дитя, мечты-то какія у тебя свтлыя!— ласкалъ ее Задонскій, какъ ребенка.— Только какъ это мы долги-то заплатимъ изъ своихъ трудовыхъ денегъ? Тутъ вдь тысячи отдать надо. И какую это работу возьметъ моя крошка? И что я могу длать?
Лиза снова нахмурилась.
— Такъ ты думаешь, что и ты, и я, мы оба можемъ жить только на содержаніи у другихъ людей?
— Не на содержаніи, но, все-таки, на первое время намъ нужна посторонняя помощь.
— Ты также увренъ, что я не могу работать?— еще серьезне допрашивала Лиза.
— Ну, конечно!.. Я знаю, что ты не привыкла къ труду, и не хочу длать изъ тебя чернорабочей…
— Значитъ, все, что я постоянно говорила о будущей нашей жизни, о твоемъ честномъ труд, о своей усиленной работ — ребячество?
— Мечты!
— Зачмъ же ты не сказалъ мн этого раньше? Зачмъ соглашался со мной прежде?
— Дитя, я такъ люблю, когда ты мечтаешь…
— Мы вдь, кажется, не въ куклы играемъ!
Лиза встала.
— Ты былъ правъ, говоря, что спасать людей трудно,— проговорила она.— Но, кажется, это не потому трудно, что у спасителей нтъ желанія помочь падшимъ, а потому, что падшіе не хотятъ сдлать ни одной попытки къ своему спасенію… Если ты будешь сидть на мст, и все, что я предлагаю попробовать, будешь называть ребяческими мечтами, то, конечно, тутъ и толковать не о чемъ.
— Ты опять разсердилась!— сказалъ Задонскій.
— За что мн сердиться? Мн, просто, грустно,— проговорила Лиза.— Ты называешь ребяческими мои планы, но ты самъ не пробуешь составить боле зрлыхъ…
— Ошибаешься! Я надюсь, что тетка поможетъ мн выпутаться изъ долговъ и дастъ мн средства прожить первое время… Ну, а потомъ подумаю я о служб и о труд, конечно, не о твоемъ, ты-то не можешь и не должна трудиться…
— Я за себя, вдь, и не прошу думать,— вскользь замтила Лиза.— Буду въ Петербург, найду работу.
— Ну, не такъ-то скоро это длается!
— Ахъ, оставь, пожалуйста, эти злыя пророчества!— строптиво произнесла Лиза.— Спасай только себя, а я или спасусь, или погибну, но, все-таки, о помощи не попрошу…
Она выглядла совсмъ серьезно. Ея лицо было очень энергично, и только въ стиснутыхъ губахъ было еще замтно что-то болзненное. Задонскій снова хотлъ обнять ея талію, она тихо высвободилась изъ его рукъ и пошла изъ комнаты.
— Ты сердишься!— упрекнулъ онъ ее.
— Неужели ты не понимаешь, что есть минуты, когда человкъ можетъ не сердиться, и, все-таки, ему совсмъ не до обниманій?— отвтила она на ходу и быстро вышла вонъ.
Вечеромъ въ этотъ же день и на слдующій день утромъ она была, повидимому, спокойна, хотя и не такъ оживлена, какъ во вс другіе дни. На нее очень сильно подйствохала вчерашняя сцена. До сихъ поръ Задонскій соглашался со всми планами Лизаветы Николаевны, какъ взрослые соглашаются съ дтскими фантазіями изъ желанія не заставлять дтей капризничать, теперь Михаилъ Александровичъ невольно открылъ молодой двушк свой настоящій взглядъ на дло, и этотъ взглядъ непріятно встревожилъ ее. Впервые ей показалось, что онъ смотритъ на нее, сакъ на игрушку, что онъ дастъ ей роль своей спасительницы, какъ взрослые въ шутливой борьб съ ребенкомъ поддаются ему и признаютъ его своимъ побдителемъ. Эта роль пробуждала въ молодой двушк не боль, но страхъ за свое будущее. Задонскій счелъ необходимымъ, при первомъ удобномъ случа, еще разъ извиниться передъ нею. Она грустно улыбнулась.
— Что это ты, милый, извиняешься, какъ школьникъ!— говорила она.— Я и не думаю сердиться. Меня, просто, серьезныя мысли осаждаютъ… Справиться съ ними не могу сразу.
Вслдъ за этимъ Лиза поспшила перемнить разговоръ и начала черезъ силу смяться и подтрунивать надъ управительскими ‘ангелочками’.
А управительскіе ‘ангелочки’, эти наивныя и невинныя пансіонерки, уже давно все сильне и сильне косились на Лизу и какъ-то ухитрялись мгновенно вспыхивать краской стыдливости при встрчахъ съ нею. Он старались уходить изъ дома графини тотчасъ посл обда, чтобы ‘не мшать Лизавет Николаевн и Михаилу Александровичу’. Он вскрикивали ‘ахъ!’ при встрч съ влюбленной парой въ саду и старались избгать этихъ встрчъ, холя злая судьба, постоянно искушающая невинныхъ младенцевъ и праведниковъ, длала именно такъ, что ‘апгелочки’ везд и всюду налалкиванісь на падшую двушку и ея друга… А он такъ боялись этихъ встрчъ! Но что вы подлаете противъ судьбы?.. На другой или на третій день посл непріятнаго объясненія двухъ молодыхъ людей, ‘ангелочки’ хотли, по обыкновенію, уйти посл обда съ грустными и очаровательно-стыдливыми лицами, но Задонскій, боявшійся остаться въ этотъ день съ-глазу-на-глазъ съ Лизой, замтилъ имъ.
— Вы, врно, какой-нибудь подарокъ папаш вышиваете, что постоянно такъ сильно спшите домой?
Ангелочки покраснли и засмялись.
— Нтъ… право, мы ничего не вышиваемъ… но…
Барышни конфузились все боле и боле. Задонскій въ душ хохоталъ надъ ними и даже подумалъ: ‘а вдь вы преразвращенныя двчонки!’
— Что же это за но?— допрашивалъ онъ.
— Мы здсь лишнія!— потупили он глаза и зардлись до самыхъ ушей.
— Вы — лишнія?— съ комическимъ ужасомъ воскликнулъ Задонскій.— Помилуйте, мн всегда такъ грустно, что вы пролетаете и скрываетесь, какъ весеннія бабочки.
Барышни еще боле смутилось.
— Да., вамъ… но…— снова залепетали он.
— Опять но! Боже мой, сколько у васъ этихъ но?— смялся Задонскій.
— Но, можетъ-быть, Лизавет Николаевн будетъ непріятно, если мы станемъ оставаться здсь,— застнчиво прошептали невинныя простушки.
— Помилуйте, я увренъ, что Лизавета Николаевна будетъ очень рада вашему присутствію здсь,— проговорилъ Задонскій.— Неправда ли, Лизавета Николаевна?— обратился онъ къ Лиз.
Она сидла у рояля и, нахмуривъ брови, разсматривала какія-то ноты. Это шутовство было ей непріятно. Казалось, она ожидала, что дло не кончатся добромъ. При вопрос Задонскаго она какъ-то горько улыбнулась и неожиданно подняла свою голову, такъ что ея ясные и еще спокойные глаза прямо устремились на смущенныя лица двухъ невинныхъ двицъ. Въ теченіе минуты Лиза не произносила ни слова. Ей было почему-то отрадно насладиться смущеніемъ невинныхъ ‘ангелочковъ’, постаравшихся тонко намекнуть гршниц, что она гршница, и этимъ намекомъ уколоть ее.
— Почему же вы думаете, что мн непріятно ваше присутствіе?— спокойно спросила она черезъ минуту, и по ея губамъ скользнула презрительная усмшка.
Повинныя созданія потупили глазки и съежились.
— Можотъ-быть, мы мшаемъ,— начали он.
— Чему?— спросила Лиза, настойчиво преслдуя ихъ насмшливымъ взглядомъ.
Въ этомъ взгляд уже сверкалъ едва замтный огонекъ злорадства. Казалось, что эта гршница хотла показать ‘ангелочкамъ’, что он совсмъ не такъ безгршны въ душ, какъ выглядятъ.
— Ахъ, Боже мой!.. Просто мшаемъ вамъ говорить съ Михаиломъ Александровичемъ,— отвтили барышни.
— А разв вамъ мшаютъ посторонніе люди говорить съ мужчинами?— допрашивала Лиза, заставляя невинность высказывать гршные помыслы.
— Нтъ! намъ!— обидчиво произнесли наивныя двицы.— Намъ никто не мшаетъ…
— Почему же вы думаете, что мн могутъ мшать, если вамъ не мшаютъ посторонніе свидтели вашихъ разговоровъ съ мужчинами?.. Объясните, пожалуйста, это… Слышать подобное объясненіе очень любопытно, особенно отъ васъ.
Лиза продолжала преслдовать своими насмшливыми и уже совсмъ злыми глазами смущенныя лица барышень. Къ ея величайшему изумленію, он вдругъ захныкали.
— Вы насъ оскорбляете!.. Мы… мы не позволимъ смяться надъ собой… Мы честныя двушки!— заговорили он прерывающимися голосами.
Лиза поднялась съ мста и быстро подошла къ нимъ.
— Вы жалкія, а не честныя двушки! Если бы вы были честныя двушки, то вы не подозрвали бы ни въ чемъ дурномъ другихъ людей, ничмъ не заслужившихъ этого,— рзко проговорила она, сверкнувъ глазами, и вышла изъ комнаты.
Вся эта сцена произошла такъ неожиданно для всхъ дйствовавшихъ въ ней лицъ, что они не могли сразу опомниться.
Давно уже невинныя барышни хотли уколоть и оскорбить Лизу за ея ‘позорное для всхъ двицъ’ поведеніе, давно Лиза негодовала на нихъ за ихъ постоянное смущеніе, за ихъ постоянныя вскрикиванія при встрчахъ съ ней, но никто изъ нихъ даже и не подозрвалъ, что дло разыграется такъ неожиданно и такъ непріятно. Вообще большая часть рзкихъ стычекъ между людьми происходить не вслдствіе заране подготовленныхъ и обдуманныхъ плановъ, а является случайно, въ пылу увлеченія. Иногда человку приходится горько раскаяться за горячее слово, не приносящее никому пользы и надлавшее много вреда. Но слово, какъ птица, вылетитъ, не поймаешь… Лиз оставалось только ожидать новыхъ сценъ за свою невольную смлость, барышнямъ оставалось только пожаловаться папаш на оскорбившую ихъ негодницу. Отчасти, чтобы избжать возможныхъ объясненій съ графиней, которой управляющій могъ пожаловаться, отчасти, чтобы успокоиться отъ несвоевременныхъ ухаживаній Михаила Александровича, Лиза ухала въ Бабиновку.
Дома она застала одну изъ сосднихъ помщицъ, захавшую къ нимъ случайно. Это удивило Лизу, такъ какъ къ нимъ рдко зазжали сосди, бывшіе въ ссор съ ея матерью. Лиза видла въ этомъ посщеніи нчто особенное, нчто выходящее изъ ряду вонъ и имющее какія-нибудь боле серьезныя причины, чмъ простое желаніе повидаться съ сосдями. Разговоры между Дарьей Власьевной и ея гостьей шли очень незначительные и вообще не клеились. Наконецъ, гостья обратилась съ сладенькимъ лицомъ къ хозяйк.
— А васъ можно поздравить, Дарья Власьевна?— спросила она вкрадчивымъ голосомъ.
— Съ чмъ, матушка, Марья Ивановна?— изумилась хозяйка.
Гостья-помщица замялась.
— Можетъ-быть, это нескромность… Можетъ-быть, это одни слухи,— начала она.— Вы, пожалуйста, не сердитесь за мой вопросъ!.. Я такъ люблю ваше семейство!.. Но я слышала, что наша милая Лизавета Николаевна замужъ выходитъ за племянника нашей графини.
— А-а!— произнесла Дарья Власьевна и постаралась сдлать равнодушное лицо.— Это слухи, слухи!.. Наврное еще ничего нельзя сказать… Правда, Михаилъ Александровичъ хорошій человкъ и, можетъ-быть, Лиза ему нравится, и къ семейству нашему онъ расположенъ… Но вдь десять разъ примрь, а одинъ отржь… Лиза у насъ еще молода!.. И я вдь мать! Мн тяжело разставаться съ нею, мн полюбоваться на нее хочется!.. Конечно, противъ судьбы со пойдешь, дочь при себ на вкъ не оставишь…
Дарья Власьевна говорила очень гордо и серьезно. Лиза, отвернувъ голову къ окну, молча смотрла на дорогу.
— Дай Богъ, дай Богъ!— вздохнула гостья.— Только какъ на это графиня посмотритъ, вдь родъ-то ихъ…
— Ахъ, Владыко Небесный!— вспылила хозяйка.— Да разв мы-то мщане, что ли? Что намъ въ роду-то ихъ? Наши отцы и дды тоже дворянами были и царю врой и правдой служили! Да мой отецъ крестный самъ генераломъ былъ! Вотъ что!.. И къ тому же графиня такъ насъ любитъ, Лизу она и теперь за дочь считаетъ, ну, и мн постоянно поклонъ, и то, и се, пято и десято пришлетъ… Не зжу я къ ней,— такъ вдь я еще не достроилась, вдь я матъ семерыхъ дтей, я не могу, какъ другія, по гостямъ рыскать, чужіе пороги обивать.
‘Мотай себ на усъ, матушка, мотай себ на усъ’,— мысленно произносила Дарья Власьевна.
Лиза не выдержала доле этого разговора и разомъ ршилась превратить толки. Она не знала, что съ подобными вопросами къ ея матери уже прізжали человкъ пять-шесть, и думала, что, зажавъ ротъ этой сплетниц, можно окончательно превратить и вс дальнйшіе толки.
— Михаилъ Александровичъ и не подумаетъ на мн жениться, и я сама никогда не пошла бы за него замужъ,— рзко сказала она, поднимаясь со стула.— Я попрошу васъ,— обратилась она прямо къ гость: — говорить всмъ, что эти слухи ложь и что не хорошо и не честно мшаться въ чужія дла.
Лиза вышла изъ столовой.
— Да что же это она у васъ! Еще графиней не сдлалась, а съ благородными людьми, какъ съ холопьями обращается,— обозлилась гостья.— Ну, замужъ не идетъ, такъ еще хуже — любовницей слыветъ… Объ этомъ весь уздъ толкуетъ!.. Вдь я только изъ вжливости предупредитъ васъ намеками хотла. А вы и уши развсили, поврили, что когда-нибудь племянникъ графини можетъ жениться на вашей дочери!.. Да вы на себя, на свой домъ-то только взгляните!
Хозяйка и гостья сцпились, какъ дв дворовыя голодныя собаки, которымъ бросили кость. Лиза слышала половину всей этой грязной брани и трепетала всмъ тломъ. Для нея ясно стало, что она сдлалась сказкой, предметомъ пересудовъ и толковъ для всхъ окрестныхъ жителей.
— Что-жъ, за чмъ пошла, то и нашла!— горько усмхнулась она.— Цлый мсяцъ зато была счастлива.
Она задумалась объ этомъ счастьи, почему это даже и оно казалось ей теперь не счастьемъ, а тяжелымъ, горячечнымъ бредомъ, опьянніемъ отъ горя.
— Нтъ, этого мн мало, мн чего-то другого нужно,— шептала она и скорбно опустила голову на руки.
Въ этомъ забытьи она просидла до поздней ночи. Богъ знаетъ, что она думала, что придумала.

V.

Невинныя управительскія барышни, между тмъ, явились въ слезахъ къ своему папаш посл сцены съ Лизой.
— Что это вы, мои цыпочки, расплакались?— приласкалъ ихъ нжный отецъ, котораго он очень тяготили своею пансіонерскою неспособностью ни къ какому длу.— Ну, стоитъ ли вамъ связываться съ этой двчонкой. Ее вамъ ничмъ нельзя пристыдить, у нея весь стыдъ давно потерянъ. А она вамъ всегда можетъ непріятностей надлать.
— Да зачмъ же она насъ оскорбляетъ, мы честныя двушки!— восклицали, всхлипывая, невинныя барышни.
— А, все-таки, надо терпть и молчать,— наставительно говорилъ отецъ.— Вы можете и Михаила Александровича вооружить противъ себя, связываясь съ ней, потому что онъ увлеченъ ею. ‘Не борися съ сильнымъ’, сказалъ премудрый Соломонъ,— окончилъ управляющій, не зная точно, говорилъ это Соломонъ, или не говорилъ.
— Намъ обидно, что онъ эту низкую двчонку выше насъ ставитъ.
— Не выше васъ, нисколько не выше, чистыя мои птички! Онъ, просто, играетъ съ нею, потому что съ такими двчонками можно играть молодымъ людямъ. Хорошо она поетъ, только гд-то сядетъ. Будетъ время, и близко это время, когда онъ ее броситъ, какъ выжатый лимонъ. А вы молчите и ждите. Блаженъ мужъ, иже не иде на совтъ нечестивыхъ. Помните, что это въ священномъ писаніи сказано… Графиня стара, не сегодня, завтра умретъ,— тогда Михаилъ Александровичъ самъ себ господинъ будетъ и о какой-нибудь Лизавет Николаевн и думать не станетъ. Ему будетъ нужна невста со средствами… Ну, тогда и мы подумаемъ, что длать, и мы лицомъ въ грязь не ударимъ. Кто знаетъ, можетъ-быть, тогда Бабиновка-то и съ молотка продастся, можетъ-быть, и мы помщиками будемъ… Будущее только одинъ Богъ знаетъ. Въ руцхъ Его сердце… Нтъ, это не то!— махнулъ управляющій рукою, неудачно подобравъ текстъ.— А и не сдлается ничего, такъ все же Михаила Александровича намъ раздражать не слдуетъ, потому что не самъ же онъ управлять имніемъ станетъ, и намъ же выгодне, если онъ другого управляющаго не возьметъ.
Отецъ поцловалъ дочерей и еще разъ замтилъ имъ, что надо молчать и терпть, что вс честные и невинные люди всегда молчали и терпли, что это и въ священномъ писаніи сказано. Въ подтвержденіе послдняго, управляющій привелъ цитату изъ заповдей блаженства и, вполн довольный и самимъ собою, и своими текстами, сталъ пить чай.
Управляющій графини, надворный совтникъ Андрей Андреевичъ Терпуговъ, кругленькій, какъ арбузъ, жирненькій, какъ сало, выглядвшій какимъ-то куцымъ херувимчикомъ съ вербы, былъ человкъ сдержанный, онъ какъ кротъ рылся гд-то незамтно, во мрак, скопилъ многое невдомо для людей, постоянно обладалъ манерами смиреннаго кота, незамтно выпускающаго свои когти изъ мягкихъ лапъ, онъ всегда говорилъ: ‘Моя изба съ краю — ничего не знаю!’ Люди называли его — то примрнымъ и набожнымъ человкомъ, то продувною бестіею, то добрымъ простякомъ, то кремнемъ и кулакомъ, такія разнорчивыя мннія зависли вполн отъ того, кто говорилъ про него, такъ же, какъ и его образъ дйствій завислъ отъ того, съ кмъ онъ велъ дло. Только въ двухъ случаяхъ оставался онъ неизмннымъ въ сношеніяхъ съ людьми различныхъ званій и состояній, это въ непреодолимой страсти говорить не то, что думаетъ, и думать не то, что говоритъ, да въ любви опираться во всемъ на священное писаніе, которое онъ коверкалъ безъ всякой пощады. Онъ ухитрялся какъ-то такъ подбирать его тексты, существовавшіе иногда только въ изображеніи Андрея Андреевича, что оно давало ему возможность и учить повиновенію слугъ, такъ какъ власти отъ Бога, оно же давало ему возможность холодно относиться къ страданію ближнихъ, такъ какъ мзда ихъ будетъ великою на небесахъ, оно же мотивировало его взяточничество, такъ какъ онъ признавалъ, что всякое даяніе благо и всякъ даръ совершенъ, однимъ словомъ, Андрей Андреевичъ выворотилъ наизнанку всякое библейское выраженіе, да этимъ и оградилъ свою совсть отъ всякихъ нападеній… Говоря не то, что онъ думаетъ, Андрей Андреевичъ очень часто говорилъ невообразимо глупо, но поступалъ чрезвычайно умно. Иногда онъ прикидывался такимъ дурачкомъ, что люди, изъ сожалнія, начинали поучать его, а онъ, похлопывая въ умиленіи глазками, выслушивая ихъ умныя рчи до конца, узнавалъ до тонкости умственныя способности своего собесдника, такъ сказать, раскусывалъ его, да потомъ и нападалъ на него съ самой слабой стороны, если ему приходилось столкнуться на практической почв. Теперь онъ ршился не вмшиваться въ отношенія Лизы и Задонскаго, чтобы не раздражать послдняго, и надялся, что время сдлаетъ свое. Планы его невинныхъ дочерей насчетъ любви Задонскаго къ которой-нибудь изъ нихъ не имли въ его глазахъ почти никакого серьезнаго значенія, и поэтому онъ длалъ видъ, что они имютъ для него значеніе, но очень большое значеніе придавалъ онъ своему плану забрать въ руки Задонскаго и, главнымъ образомъ, его имніе, когда умретъ графиня, и потому никогда не высказывалъ этихъ надеждъ. Иногда онъ даже улыбался, помышляя о томъ, что первые будутъ послдними, а послдніе — первыми, и почему-то ему казалось въ эти минуты, что не Задонскій, а онъ самъ, Андрой Андреевичъ Терпуговъ, будетъ хотя не номинальнымъ, но зато фактическимъ наслдникомъ Серпуховской, то-есть приберетъ къ рукамъ все Приволье.
Ршимость Терпугова молчать и терпть спасла Лизу отъ непріятныхъ послдствій ея необдуманной ссоры съ невинными двицами. Графиня ничего не узнала объ этой исторіи и снова прислала за Лизой экипажъ. Это было на другой день посл прізда Ивана Григорьевича въ Приволье. Онъ, какъ мы видли, ршился узнать подробно объ отношеніяхъ Лизы и Задонскаго, и потому дня черезъ три завернулъ въ управляющему. Невинныя барышни обыкновенно имли привычку ‘презирать’ поповича и говорили съ нимъ только изъ снисхожденія къ его студенческому сюртуку. Но въ настоящее время, сверхъ всякаго ожиданія, он очень обрадовались молодому гостю. Это немного удивило Ивана Григорьевича, и онъ сталъ тщательно доискиваться причинъ такой неожиданной привтливости. ‘Врно что-нибудь сообщить хотятъ!’ — подумалось ему. Сначала разговоры шли о столиц, барышни охали и вздыхали о столичномъ обществ, котораго он никогда не видали во время пансіонской жизни, он жаловались на деревенскую скуку и на провинціальныхъ жителей, съ которыми еще не были знакомы, и, наконецъ, перешли къ боле интересному предмету.
— А вы были у Баскаковыхъ?— вдругъ спросили он въ одинъ голосъ.
Иванъ Григорьевичъ насторожилъ уши и сразу почувствовалъ въ этомъ вопрос желаніе барышень разсказать ему нчто интересное.
— Былъ,— отвтилъ онъ.
— Ну, какъ нашли у нихъ все? Не замтили ли какихъ перемнъ?
— Нтъ, кажется, ничего не замтилъ…
— Ахъ, что вы!— воскликнули разомъ об сестры.— А Лизу вы видли?
— Видлъ.
— Ну, такъ какъ же не замтить перемны!
— Право, я никогда не могу ничего сразу замтить. Ужъ вы лучше сами объясните мн, какая тамъ перемна случилась,— улыбнулся онъ, догадываясь, что именно возможность сообщить объ этой перемн заставила барышень разсказать даже ему, презрнному поповичу.
Дйствительно, барышни, красня и потупляя глазки, таинственно прошептали:
— Да вдь она влюблена!
За этими стыдливо произнесенными словами вдругъ полился цлый потокъ такихъ же таинственныхъ разсказовъ, какъ ‘они’ сидли вечеромъ въ саду, какъ ‘они’ катались вдвоемъ, какъ ‘они’ играли въ четыре руки на фортепіано, какъ ‘они’ избгали общества, и тому подобное, все въ томъ же род. Иванъ Григорьевичъ чутко слушалъ невинную болтовню и старался составить по ней кое-какія заключенія о степени серьезности дла. Наконецъ, эта болтовня была прервана появленіемъ Андрея Андреевича
— А, это он вамъ про наши сельскія исторіи разсказываютъ,— засмялся Андрей Андреевичъ жирнымъ смхомъ.— Какъ же, какъ же, и у насъ своя романы затваются. Только глупости все это, шалости… Вотъ, къ концу лта удутъ наши за границу, и конецъ весь!
— Кто это удетъ за границу?— спросилъ Иванъ Григорьевичъ.
— Да ея сіятельство съ Михаиломъ Александровичемъ.
— Какъ? онъ узжаетъ?— тревожно поднялся съ мста Иванъ Григорьевичъ.
— Да. Что же тутъ удивительнаго?— равнодушно спросилъ Андрей Андреевичъ.— Не все же въ вашей глуши жить, надо и на свтъ посмотрть.
— Но она-то знаетъ ли это?
— Кто это? Лизавета-то Николаевна?.. Нтъ, должно-быть, не знаетъ… Это ей маленькій сюрпризъ будетъ… къ именинамъ,— снова засмялся жирнымъ смхомъ Андрей Андреевичъ и шутливо ущипнулъ отъ нечего длать за щеку одну изъ своихъ розовенькихъ дочерей.
Ивана Григорьевича точно чмъ-то пришибло. Онъ торопливо взялся за фуражку и, несмотря на упрашиванья остаться, ушелъ, почти убжалъ изъ дому управляющаго.
Нсколько минутъ онъ быстро шагалъ во дорог безъ всякаго сознанія и безъ всякой цли. ‘Однако, куда же я бгу? Ужъ не къ графин ли?.. Чортъ побери, надо предупредить Лизавету Николаевну… Но какъ ее поймать!..’ Иванъ Григорьевичъ ршился попытаться подстеречь ее и переговорить съ нею въ графскомъ саду, онъ боялся, что подастъ поводъ къ толкамъ, если просто велитъ слугамъ графини вызвать къ себ Лизу, такъ какъ подобное необычайное свиданіе непремнно заставило бы графиню спросить у Лизы, зачмъ онъ вызывалъ ее… Главнымъ же образомъ заставляло его дйствовать такъ желаніе сообщить Лизавет Николаевн свое извстіе между прочими разговорами, не придавая ему особеннаго значенія, чтобы не стать въ смшное положеніе, если Лизавета Николаевна знала и прежде о намреніяхъ графини и Задонскаго.
Дня черезъ два Ивану Григорьевичу удалось встртиться съ Лизой въ привольскомъ саду. Передавъ ей нсколько извстій о ея домашнихъ, которыхъ онъ видлъ ежедневно, онъ замтилъ вскользь:
— А вы нагуляться здсь досыта хотите, покуда не опустютъ палаты.
— Отчего же имъ опустть?— удивилась Лиза.
— Да вдь графиня осенью узжаетъ за границу,— отвтилъ Борисоглбскій, видя по лицу своей собесдницы, что она ничего не знаетъ объ этихъ предположеніяхъ.
— Можетъ-быть, это только слухи,— усомнилась Лиза.
— Нтъ, это дло ршеное,— утвердительнымъ тономъ отвтилъ Борисоглбскій.— Она, по словамъ Андрея Андреевича, въ сопровожденіи Михаила Александровича хочетъ прохать въ Ниццу и…
— Что это вы за слухи разносите! Я ничего не знаю, а вы знаете…
— Да мало ли чего вы не знаете, а я знаю,— шутливо замтилъ Борисоглбскій.
— Этого не можетъ быть… Михаилъ Александровичъ не можетъ ухать…
— Не можетъ?— переспросилъ Борисоглбскій, пристально взглянувъ на Лизу.
— Да… то-есть… У него есть въ Петербург обязательства,— смущеннымъ голосомъ произнесла молодая двушка, замтивъ свою опрометчивость и стараясь поправиться.
— Все-то у нихъ долги, и все-то неоплатные!— усмхнулся Борисоглбскій.
Лиза промолчала.
Въ это время на алле показался Задонскій. Онъ удивился, увидавъ съ Лизой Борисоглбскаго, и сухо поклонился ему.
— Я вамъ не помшалъ?— спросилъ онъ Лизу.
— Напротивъ того, я рада, что встртила васъ,— отвтила она.— Я, вотъ, хотла васъ поздравить съ вашею будущею поздкой за границу…
— Кто это вамъ сказалъ такую штуку?— засмялся Задонскій, стараясь подавить смущеніе.
Лиза указала на Борисоглбскаго.
— Вы, однако, больше меня самого знаете о моихъ планахъ,— насмшливо проговорилъ Михаилъ Александровичъ.
— Вашихъ плановъ я не знаю, а вотъ планы вашей тетушки случайно сдлались мн извстными,— спокойно и холодно отвтилъ Борисоглбскій.— И я счелъ своею обязанностью сообщить ихъ Лизавет Николаевн… Неожиданности и сюрпризы иногда нездоровы…
— Ну, до меня планы моей тетки не касаются, къ тому же я вышелъ изъ тхъ лтъ, когда люди подчиняются чужой вол,— презрительно замтилъ Задонскій.
— Лта-то тутъ ни при чемъ. Все зависитъ отъ того, кто намъ выражаетъ свою волю,— усмхнулся Борисоглбскій.
Задонскій строго и надменно посмотрлъ на него.
— Что вы этимъ хотите сказать?— угрожающимъ тономъ промолвилъ онъ и, кажется, однимъ взглядомъ хотлъ уничтожить Борисоглбскаго.
— Да то, что бываютъ и такіе случаи: мы служить хотимъ, а начальнику нашъ носъ не нравится, ну, вотъ, онъ и посылаетъ насъ, не спрашивая о нашемъ желаніи, отдыхать отъ трудовъ служебныхъ… Бываютъ и другіе случаи, когда мы по чужой дудк пляшемъ, да вы, Михаилъ Александровичъ, ихъ и сами подобрать можете.
Борисоглбскій говорилъ твердо и не спша. Его лицо не выражало ни гнва, ни раздраженія, но выглядло сухо и черство въ эту минуту. Въ его голос не слышалось ни насмшливости, ни угрозы, но слова выговаривались до того отчетливо и рзко, что Задонскій не ршился отвтить достойнымъ образомъ на дерзость ‘поповича’. Въ его голов почему-то промелькнула ни съ того, ни съ сего, мысль, что такіе люди,— обломы,— не имютъ привычки стрляться, а, въ крайнемъ случа, просто бьютъ своихъ вздорныхъ противниковъ.
Иванъ Григорьевичъ пожалъ руку Лизы и неторопливо завернулъ въ другую аллею.
Молодая двушка въ недоумніи смотрла на Задонскаго. Онъ молчалъ, ощипывая сорванную съ дерева втку.
— Неужели въ этихъ слухахъ есть хоть доля правды?— спросила, наконецъ, Лизавета Николаевна.
— Ни малйшей!.. Тетка, можетъ-быть, и собирается за границу, но я-то не поду,— отвтилъ Задонскій.
— Она, однако, говорила теб объ этомъ?
— Нтъ… Сперва были предположенія, но потомъ объ этомъ и забыли…
Лнаа недоврчиво смотрла на Михаила Александровича.
— И кто это ему передалъ эти извстія?— спросилъ онъ.
— Андрей Андреевичъ…
— А-а! мстить за дочерей! хочетъ этимъ путемъ разссорить насъ… Наивный человкъ!— засмялся Задонскій и сталъ острить насчетъ управляющаго.
Лиза задумчиво, безъ улыбки слушала остроты. Ей было не по себ. Въ душу начинало закрадываться сомнніе.
Прошло немного времени, во ‘дворц’ графини произошла новая, непріятная для Лизы исторія. У графини обдало нсколько человкъ гостей. Это былъ день именинъ графини. Бесда шла по обыкновенію монотонно, графиня говорила съ авторитетомъ и почти одна, гости почтительно соглашались и удивлялись. Лиза давно привыкла къ этимъ офиціальнымъ обдамъ и скучнымъ разговорамъ, а потому не обращала особеннаго вниманія на то, что говорилось около нея. Вдругъ ея слухъ былъ пораженъ особенно возвысившимся голосомъ графини.
— А я вотъ все прихварываю,— говорила она, такимъ тономъ, какъ будто желала, чтобы вс слышали каждое ея слово.
Лиза взглянула на нее и удивилась, замтивъ, что глаза графини смотрятъ прямо на нее.
— За границу докторъ совтуетъ хать на зиму,— продолжала графиня, не спуская глазъ съ Лизы.— Тяжело мн разставаться съ Привольемъ и, еще, слава Богу, что я не одна поду, что Мишель детъ со мною…
Въ комнат, среди всеобщей тишины, звонко прозвенла, какъ оборвавшійся колокольчикъ, упавшая на полъ серебряная вилка. Лакей подбжалъ и наклонился, чтобы поднять ее и подать Лизавет Николаевн. Графиня пристально, испытующимъ взглядомъ, смотрла на смущенную двушку. Лиза сдлала надъ собой нечеловческое усиліе и улыбнулась.
— А я проиграла пари,— обратилась она, со. смхомъ на посинвшихъ губахъ, къ сидвшему возл нея Андрею Андреевичу: — я пророчила Михаилу Александровичу, что онъ съ ума сойдетъ отъ скуки въ нашемъ Приволь…
Управляющій какъ-то глупо осклабилъ зубы.
— Я первый разъ слышу отъ васъ, дитя, что въ Приволь вамъ кажется такъ скучно,— строго и серьезно замтила графиня.
— О, я думаю, везд скучно безъ дла, а въ Приволь боле, чмъ гд-нибудь, такъ какъ здсь вс, начиная съ васъ и кончая послднимъ мужикомъ, заняты работой.— бойко проговорила Лиза, едва переводя дыханіе.— А Михаилъ Александровичъ такъ молодъ, что ему должно быть не только скучно, но даже стыдно сидть безъ дла…
Графиня была совсмъ сбита съ толку. Она заговорила о поздк за границу именно только для того, чтобы узнать, какъ приметъ эту новость Лиза. Оброненная вилка въ одну минуту объяснила графин все. Но смхъ Лизы, тотчасъ же бойко заглушившій жалобный звукъ скатившагося на полъ серебра, но ироническія фразы Лизы насчетъ Задонскаго, фразы, напоминавшія постоянныя насмшки этой вострушки надъ Михаиломъ Александровичемъ, снова заставили графиню подумать, что между молодыми людьми нтъ ничего серьезнаго, что если Баскакова и увлеклась молодымъ человкомъ, то очень не сильно, что, наконецъ, вилка могла упасть чисто случайно, и ея паденіе не имло никакого значенія, что легкая блдность Лизы могла быть просто слдствіемъ смущенія отъ неловкости. Лиза, между тмъ, какъ будто желая окончательно сбить съ толку графиню или стремясь подавить невольно роившіяся въ голов мысли, продолжала насильно смяться и подшучивать насчетъ Михаила Александровича. Графин начинало казаться, что Лиза радуется отъзду Михаила Александровича, ей думалось, что нравственной двушк надоли его неотвязчивыя ухаживанья и любезности. Лиза, между тмъ, чувствовала, что если обдъ продлится еще долго, то ея смхъ кончится не хорошо. У нея никогда въ жизни не бывало истерики, теперь она чувствовала возможность подобнаго припадка… Къ ея счастію, обдъ пришелъ къ концу… Вс встали изъ-за стола… Графиня подошла къ Лиз и нжно поцловала ее въ лобъ…
— Но обо мн, дитя, вы, врно, вспомните безъ смха?— ласково промолвила старуха и поспшила прибавить:— Ну, полноте, полноте, дитя! Зачмъ же плакать? Будемъ живы — увидимся!
Лиза быстро поцловала руку графини и, подавляя рыданія, вышла изъ комнаты.
Графиня стояла съ задумчиво-опущенной на грудь головой.
— Да, я всегда знала, что она любитъ меня. И я сама привыкла къ ней, какъ къ дочери,— тихо проговорила она и провела рукой около глазъ… Богъ знаетъ, хотла ли она этимъ движеніемъ отстранить отъ глазъ какую-нибудь созданную воображеніемъ непріятную картину, или желала предупредить во-время слезы, еще не скатившіяся съ рсницъ на ея худыя щеки…
Она, по обыкновенію, ушла въ свой кабинетъ, гости группами разбрелись по комнатамъ. Управляющій выждалъ удобную минуту, когда лакеи ушли за чмъ-то изъ столовой, и подошелъ къ столу, на которомъ отобралъ четыре ломтика благо хлба.— Это моимъ цыпочкамъ,— проговорилъ онъ самъ себ.— Пусть и птицы небесныя знаютъ, что у насъ сегодня праздникъ!
Онъ по чистот своего сердца очень любилъ собственноручно кормить куръ и цыплятъ, и въ такія минуты его кругленькая добродушная фигурка выглядла поистин умилительно. Отойдя къ окну, онъ вытащилъ изъ кармана бумажку — бумажками были всегда полны его карманы — осмотрлъ ее со всхъ сторонъ и, удостоврившись, что бумага не нужна, не дловая, сталъ завертывать въ нее хлбъ, стоя спиною къ комнат. Совершивъ эту операцію, спрятавъ завернутый хлбъ въ карманъ, онъ медленно заходилъ одинъ по столовой и, прочищая перомъ зубы, предался тмъ глубокомысленнымъ и благодушнымъ размышленіямъ, на какія бываютъ способны только жирные, ощущающіе полное спокойствіе совсти люди посл изобильнаго и хорошаго обда.
‘Это просто чортъ, а не двка,— разсуждалъ онъ съ самимъ собою. И что бы вышло изъ нея, если бы она въ хорошія руки попала, женой степеннаго, да умнаго человка сдлалась? Вдь золото, просто золото!.. У самой кошки на сердц скребутъ — а она смется… А наша-то сіятельная таращитъ на нее глаза и ничего не видитъ… Да, ей бы умнаго, длового мужа надо,— далеко бы ушла!.. Ей не нарядовъ, не обниманій нужно, ей ломовую работу подавай, ей командовать въ дом позволь, ей за себя постоять дорогу открой, и ужь слезъ да вздоховъ отъ нея не услышишь… Нтъ, мои не то!.. Мои не въ меня,— въ мать пошли… Съ покойницей не умлъ возиться, ну и съ ними не умю сладить… И ласкаешь, и цлуешь ихъ, да нтъ, это все не то! Ущипнешь ихъ въ шутку покрпче, такъ он ужъ и въ слезы!.. Вотъ мн бы жену такую, чтобы на нее какъ на себя положиться могъ… Нажили бы мы деньгу!.. А вдь эта пошла бы!.. Ей-Богу пошла бы теперь… А?’
Управляющій остановился у камина и самодовольно взглянулъ въ зеркало на свое заплывшее жиромъ, животное лицо съ маленькими маслянистыми глазками.
‘Не казистъ,— добродушно усмхнулся онъ надъ собою:— а пошла бы, и за такого пошла бы, потому что ей, во-первыхъ, лица и не надо, а во-вторыхъ, всеравно, она теперь чорту баранъ будетъ’.
Онъ потянулся, звнулъ и придвинулъ кресло къ камину, чтобы положить на его холодную ршетку свои коротенькія, топорно обтесанныя ножки. Его сальная фигура выглядла въ эту минуту крайне добродушно и невинно… Онъ никогда не думалъ жениться на Лиз, никогда не женился бы за ней, но помечтать объ этомъ было пріятно. Иногда Андрей Андреевичъ посл обда мечталъ даже о томъ, что было бы, если бы онъ былъ княжескаго происхожденія, иди если бы онъ былъ ‘военнымъ фельдмаршаломъ’? Посл такихъ мечтаній ему обыкновенно удавалось хорошо вздремнуть и увидать сладкіе сны.
Михаилъ Александровичъ въ это время ходилъ въ тревог по комнатамъ и все посматривалъ на двери, ожидая, не появится ли въ нихъ Лиза. Онъ начиналъ бояться, что она, съ обычною своею рзкостью, удетъ изъ дома графини, и этимъ докажетъ основательность всхъ подозрній и толковъ на ея счетъ. Онъ еще никакъ не могъ понять, что эта деревенская простушка суметъ, гд надо, выдержать до конца свою роль, какъ бы трудно ни было это для нее. Черезъ полчаса онъ ушелъ въ садъ, желая освжиться и, можетъ-быть, тамъ встртить Лизу. Онъ не ошибся въ послднемъ. Въ одной изъ аллей онъ встртилъ молодую двушку, задумчиво ходившую по саду. Онъ окликнулъ ее. Она почти съ изумленіемъ посмотрла на него, какъ будто для нея былъ совершенно непонятенъ его приходъ.
— Зачмъ вы пришли сюда? Чтобы люди продолжали толковать о нашихъ свиданіяхъ?— строго и серьезно спросила она, совершенно невольно говоря ему ты, какъ будто теперь ей стало невозможно говорить ему попрежнему
— Что это, Лиза, ты вдругъ стала бояться людскихъ толковъ?— спросилъ онъ, не зная съ чего начать разговоръ.
— Не боюсь, но не хочу, чтобы кто-нибудь сказалъ, что я и теперь бгу на свиданія съ вами, когда я знаю, что вы бросаете меня и дете за границу… Тутъ и передъ собой увлеченіемъ не оправдаешься.
Въ голос молодой двушки была какая-то сухость и рзкость, точно у нея что-то оборвалось въ груди.
— Перестань, пожалуйста!— сталъ успокоивать ее Задонскій.— Вдь это все предположенія! Я и не думаю хать…
— Однако, вы не опровергали словъ графини…
— Ну, да, я еще не усплъ окончательно отказаться это. ея предложенія… Мы еще не говорили съ ней серьезно объ этомъ предмет…
— Ну, вотъ когда переговорите серьезно, тогда и приходите ко мн, тогда и говорите со мною,— перебила его Лиза.— А теперь я прошу васъ идти прочь… Мн нужне, чмъ вамъ, освжиться, и потому я не хотла бы уйти изъ сада… Хоть эту-то услугу вы можете мн оказать и оставить меня въ поко…
Михаилъ Александровичъ молча смотрлъ на Лизу и не зналъ, что ему длать: она выглядла такой неприступною и серьезною, что продолжать объясненія было трудно. Онъ пожалъ плечами и пошелъ прочь. Черезъ минуту онъ снова услыхалъ ея голосъ и остановился.
— Только, пожалуйста, вы не пытайтесь утшать меня ложными общаніями,— проговорила она, подходя къ нему.— Мн теперь ничего не надо, кром правды. Я хочу знать, что меня ждетъ впереди, чтобы приготовиться къ новой роли, обдумать все… Я теперь не особенно обрадуюсь, если вы останетесь здсь, не особенно опечалюсь, если вы удете, но и то и другое я хочу знать наврное…
Лиза отвернулась и удалилась отъ Задонскаго. Она подошла машинально къ Эрмитажу, зашла въ него и сла въ одной изъ комнатъ этой бесдки отдохнуть. Довольно долго просидла она, не замчая даже, гд она сидитъ, ея лицо выглядло скорбно и мучительно, но временамъ она молча стискивала свои руки, словно желая физическою болью заглушить нравственную пытку. Наконецъ, она безсознательно подняла опущенную на грудь голову, и передъ нею мелькнуло въ зеркалахъ нсколько блдныхъ отраженій ея болзненно выглядвшаго лица. Она съ нмымъ ужасомъ такъ же безсознательно стала осматривать комнату: везд ея глаза встрчали одно и то же измученное выраженіе ея лица. По ея тлу пробжала дрожь, какъ будто сама судьба хотла показать ей, до чего она довела себя, или какъ будто передъ ея глазами пронеслись внезапно вс блдныя, загубленныя здсь въ былые годы жертвы. Она быстро встала и пошла вонъ. ‘И он были молоды, и ихъ погубили такіе же люди’,— подумала она и сурово нахмурила брови.
‘Нтъ, меня не удастся погубить, нтъ, я не такъ легко отдамъ имъ свою жизнь!’ — окончила она свои думы, и какъ-то твердо, какъ-то гордо вошла во ‘дворецъ’…
Пробывъ здсь еще два дня, чтобы не подать повода къ новымъ подозрніямъ, она ухала домой, давъ слово графин возвратиться въ Приволье въ непродолжительномъ времени и мысленно ршившись переступать порогъ этого роскошнаго дома только въ случа крайней необходимости.

VI.

Лизавета Николаевна возвратилась домой. Въ ея лиц была напряженная сосредоточенность, она словно окаменла. Брань матери, крики и продлки дтей, постоянныя непріятности съ прислугой, все то, что еще такъ недавно возмущало ее до глубины души въ домашнемъ омут, теперь, повидимому, стало для нея совершенно безразлично. Она, какъ будто, ничего не видла, ничего не слышала. На вс вопросы она отвчала не то, что слдовало, а иногда просто и ничего не отвчала. Въ ея голов бродили сотни мыслей, смутныхъ, безотчетныхъ и гнетущихъ умъ. Недавнее прошлое казалось ей тяжелымъ бредомъ, ея любовь казалась ей сумасшествіемъ, опьянніемъ, чмъ угодно, но только не любовью. Она только теперь начинала сознавать, что Михаилъ Александровичъ и не думалъ искать въ ней своего спасенья, но просто поигралъ съ нею, можетъ-быть, былъ готовъ продолжать начатую игру, можетъ-быть, готовъ былъ съ согласія тетки жениться на ней, но она-то, Лизавета Николаевна, глядла теперь на этотъ бракъ, какъ на одно изъ самыхъ тяжелыхъ золъ, которыя ей суждено встртить въ будущемъ. Роль жены-куклы, роль жены, потерявшей право на уваженіе мужа, была не по ней. Тысячи горькихъ и злобныхъ упрековъ себ высказывала молодая двушка, и у нея хватало силы прямо сказать себ, что вс будущія непріятности и страданія вполн заслужены ею. Она ставила теперь себя ниже всхъ окружающихъ ее личностей. Но, снявши голову, по волосамъ не тужатъ, она знала это, и ей хотлось сразу отрезвиться отъ прошлаго, какъ бы отрзать его отъ себя, чтобы думать только о будущемъ, подготовиться только къ этому будущему. Какъ это бываетъ съ сильными натурами, она бодро перенесла первую минуту горя, но когда эта минута прошла, горе почувствовалось сильне, и явилась совершенно неожиданная слабость въ душ. Подчасъ, не умя справиться со своими мыслями, Лизавета Николаевна была готова хоть руки на себя наложить. Ей было бы тяжело говорить даже съ самымъ близкимъ человкомъ о своихъ длахъ, и потому она старалась въ первое время избгать встрчъ съ Иваномъ Григорьевичемъ. Онъ сразу понялъ, что въ этомъ стремленьи его пріятельницы скрыться отъ него было что-то недоброе, что-то зловщее, прямо говорившее о какой-то бд. Такъ прошло нсколько дней. Наконецъ, Лизавета Николаевна достаточно овладла собой и ршилась встртиться съ Борисоглбскимъ. Она старалась при первой встрч съ нимъ казаться веселою и спокойною, но ея веселость звучала фальшивыми нотами, а спокойствіе черезъ каждыя пять минутъ нарушалось строптивыми и нетерпливыми выходками. Борисоглбскій попробовалъ вызвать ее на откровенность, но это не удалось. Онъ покачалъ головой.
— Что съ вами? Вы совсмъ на себя не похожи,— замтилъ онъ.— То слишкомъ разсянны и грустны, то не въ мру веселы…
— Скучно, такъ и скучаю, весело, такъ и веселюсь,— отвчала Лизавета Николаевна.— День на день не придется.
— Такъ-то оно такъ, только прежде у васъ всякій день на день приходился. Когда ни придешь къ вамъ, всегда вы распваете, всегда вашъ смхъ слышится…
— Ребячество было!
— А теперь вдругъ выросли и состарились?
— Ну да, вдругъ выросла и состарилась,— раздражилась Лиза за этотъ вопросъ.
— Да вы не сердитесь!— мягко и ласково замтилъ Иванъ Григорьевичъ.— Вы знаете, что я васъ ребенкомъ на рукахъ нашивалъ, такъ не могу я не интересоваться нами. Не идете ли вы по опасному пути?
Баскакова отвернулась, избгая зоркихъ глазъ Борисоглбскаго, и стала обрывать листы на сорванномъ цвтк. Они шли по саду.
— Знаете ли, что про васъ управительскія барышни толкуютъ,— началъ онъ, продолжая пристально и настойчиво смотрть на Лизу и желая добиться объясненія.
Она вся вспыхнула и сдвинула брови.
— Что мн за дло, что про меня говорятъ?— сердито произнесла она.— Говорить не запретишь людямъ. Пусть выдумываютъ, что имъ угодно. А если и правду говорятъ, такъ я ничего не боюсь!
— Да, сплетенъ и не слдуетъ бояться,— серьезно замтилъ Иванъ Григорьевичъ.— Нужно бояться только послдствій тхъ поступковъ, которые вызвали сплетни.
Баскакова сдлала нетерпливое движеніе и, кажется, хотла прекратить разговоръ. Но Борисоглбскій и не думалъ о прекращеніи бесды.
— Для серьезныхъ цлей можно жертвовать своей репутаціей и не стараться устранить вс поводы къ пересудамъ,— говорилъ онъ.— Но длаться жертвой людскихъ толковъ ради какого-нибудь петербургскаго шалопая, развращеннаго до мозга костей барича, нахватавшагося разныхъ фразъ неуча,— это, право, нелпо. Тутъ надо вывести людей изъ заблужденія.
— Какое право вы имете чернить человка, котораго вы не знаете и который, можетъ-быть, дорогъ мн?— строптиво замтила Баскакова, не желая показать Борисоглбскому, что уже поняла свою ошибку и страшно платится за это.— И кто далъ вамъ, вообще, право вмшиваться въ моя дла?
— Недаромъ я сказалъ, что вы перемнились,— дружески промолвилъ Иванъ Григорьевичъ.— Прежде, бывало, всякую мелочь изъ своей жизни спшите мн передать, сердитесь, если и я не разскажу во всхъ подробностяхъ, что я длалъ, что со мной случилось. А теперь говорите, что я вмшиваюсь въ чужія дла, когда я хочу узнать, что сдлалось съ вами. Вдь другихъ повренныхъ у васъ и прежде не было, а теперь-то не найдется и недавно. Ну, да бросимъ этотъ разговоръ, если онъ вамъ непріятенъ…
— Не сердитесь, другъ мой!— ласково промолвила Лиза.— Я раздражаюсь теперь изъ-за пустяковъ. Это пройдетъ. Мн иногда и самой становится и досадно, и смшно… А знает ли что? Вдь я думаю на зиму въ Петербургъ ухать… Я вамъ когда-нибудь все подробно разскажу, когда буду поспокойне… Тогда и зимой будемъ видться. Я буду учиться и работать буду въ Петербург. Жаль мн только, что ребятишки наши безъ меня не будутъ учиться. Ну, да авось я буду въ состояніи посл и для нихъ что-нибудь сдлать. У меня есть уже на это разные планы. Обдумать надо все хорошенько…
— Что-жъ, дай Богъ, дай Богъ, чтобы все хорошо уладилось!— замтилъ Иванъ Григорьевичъ, не понимая еще, хочетъ ли Лизавета Николаевна одна хать въ столицу, или детъ по чьему-нибудь приглашенію.
Онъ зналъ, что въ Петербург у нея есть богатая тетка — вдова.
— Да вы, кажется, сомнваетесь въ успх моихъ плановъ?— спросила Лиза.
— Я ничего не зню,— въ чемъ же мн сомнваться? Можетъ-быть, дло и хорошее, можетъ-быть, и я ему порадуюсь, когда узнаю все вполн. Ну, а покуда извстно мн только неказистыя сплетни, да личность, которой я не довряю, вотъ и все. Во всякомъ случа помните только пословицу: десять разъ примрь, да одинъ разъ отржь, не забывайте и того, что одинъ умъ — хорошо, а два — лучше.
Баскакова закусила губу и промолчала. Она ясно видла, что Борисоглбскій еще и не подозрваетъ, какъ далеко она зашла въ своемъ увлеченіи. Ей даже на минуту хотлось объяснить все своему пріятелю, чтобы разомъ покончить вс толки и выспрашиванья съ его стороны. Но не то стыдливость женщины, не то настойчивость твердаго характера, желавшаго все сдлать безъ чужой помощи, заставили Лизавету Николаевну не посвящать Борисоглбскаго во всю суть дла. Иванъ Григорьевичъ еще разъ далъ совтъ Баскаковой беречь ссбя и распрощался съ нею въ довольно грустномъ настроеніи духа.
Несмотря на выносливые нервы, на привычку спокойно терпть всякія невзгоды, на отсутствіе разныхъ блестящихъ плановъ будущей жизни, онъ теперь тоскливо смотрлъ на совершавшійся передъ его глазами фактъ. Ему порою казалось, что предотвратить гибель молодой двушки уже не въ его власти, иногда же онъ думалъ: ‘Да какое право я имю утверждать, что она гибнетъ, можетъ-быть, этотъ человкъ еще не усплъ окончательно испортиться, я она суметъ поднять его, она не дюжинная натура!’ Но, во всякомъ случа, ясно для Борисоглбскаго было только одно, что эта двушка въ обоихъ случаяхъ погибнетъ для него. Но что она ему? ни разу не задавалъ онъ себ этого вопроса прежде. И зачмъ было задавать? Они росли вмст, привыкли другъ къ другу, были дружны, какъ брать и сестра, ни особенныхъ порывовъ, ни особенныхъ охлажденій не было между ними въ теченіе всей жизни, ихъ заботы другъ о друг, ихъ бесды, все было такъ ровно, буднично, что не для чего было анализировать своихъ взаимныхъ отношеній. Привыкли другъ къ другу, ну, и продолжаютъ знакомство. Привычка къ существовавшему теченію ихъ жизни была такъ сильна, что имъ даже не приходило въ голову вопросовъ о томъ, что въ будущемъ все это можетъ измниться, что молодые люди не могутъ оставаться до безконечности въ такихъ отношеніяхъ, что Лизавета Николаевна можетъ выйти замужъ, что для ея мужа можетъ показаться странною и подозрительною эта дружба жены съ молодымъ человкомъ, а въ Иван Григорьевич можетъ пробудиться зависть къ этому человку, ставшему гораздо ближе къ его старой пріятельниц, чмъ стоитъ онъ. Теперь Иванъ Григорьевичъ видлъ, особенно изъ послднихъ теплыхъ словъ Лизы, что ихъ отношенія продолжаютъ, повидимому, оставаться неизмнными, но ему вдругъ стало тяжело, какъ будто они перестали удовлетворять его, какъ будто онъ кого-то хотлъ отодвинуть съ дороги, чтобы ближе подойти къ Баскаковой.
‘Экая подлая натура-то у человка,— разсуждалъ онъ со своей обычной ироніей.— Сколько лтъ жилъ около молодой двушки и никогда не подумалъ спросить себя: а какого рода чувства, братецъ, питаешь ты къ ней? А вотъ какъ полюбила она другого, когда она, можетъ-быть, вполн счастлива будетъ, когда, можетъ-быть, и ты можешь оставаться на старомъ положеніи,— такъ и оказывается, чти старыхъ-то отношеній мало, что завидно становится чужое счастье, что просто-на-просто ты любилъ ее. Когда кусокъ хлба у человка передъ носомъ былъ, такъ онъ и не думалъ о голод, а взяли этотъ кусокъ хлба другіе, такъ вдругъ и оказывается, что и голоденъ-то человкъ, что а прожить-то не можетъ онъ безъ этого куска… Да глупости! можно прожить. Не поколю съ голоду, ну, потерплю, поскучаю, а тамъ другихъ встрчу, съ которыми характеромъ сойдусь,— не клиномъ же свтъ сошелся!’
Эти разсужденія, однако, нисколько не успокоивали Борисоглбскаго, хотя онъ, вслдствіе ршимости перетерпть горе, сталъ усиленне заниматься, больше охотиться, чаще просиживать въ бесдахъ съ привольскими мужиками.
— Разсянья ищу, какъ скучающая барыня,— подтрунивалъ онъ надъ собой, съ обычною добродушною насмшливостью, а у самого кошки на сердц скребли…
Лизавета Николаевна продолжала бороться съ собою и казаться твердою. Она изрдка посщала на день, на два привольскій дворецъ, иногда на полчаса зазжалъ къ Бабиновку Михаилъ Александровичъ, но и въ Приволь, и въ Бабиновк Лизавета Николаевна избгала встрчъ съ Задонскимъ наедин. Однажды ей не удалось избжать подобнаго свиданія, и Михаилъ Александровичъ сталъ просить у нея прощенія, сталъ бичевать себя.
— Я чувствую, что я виноватъ, что я долженъ былъ обдлать все и подготовить тетку къ нашей свадьб заране,— говорилъ онъ.— А теперь ты вполн права, сомнваясь во мн. Я, дйствительно, поступилъ подло.
— Значитъ, вы окончательно ршились бросить меня и ухать за границу?— холодно спросила Лиза, подавляя свое волненіе.
— Помилуй, я и не думалъ этого!— воскликнулъ Задонскій.— Напротивъ того, я твердо ршился поставить на своемъ…
— Такъ зачмъ же и называть себя подлецомъ?— еще холодне замтила Баскакова. Она все мене и мене врила ему.
— Да, но, не подготовивъ ничего заране, я заставилъ тебя сомнваться во мн и страдать…
— Вы знаете, что мои сомннія въ васъ вызвало не то, что вы не подготовили графиню къ нашей свадьб, а то, что вы скрыли свое намреніе ухать отъ меня за границу.
— Да у меня и не было этого намренія! Правда, я не далъ тогда положительнаго отвта тетк, но мн помшала сдлать это моя трусость передъ грозящею намъ нищетою. Я и прежде говорилъ теб, что у меня много ошибокъ, много пороковъ. Моя трусость передъ бдностью — одинъ изъ этихъ пороковъ,— каялся Задонскій.— Но ты можешь спасти меня отъ него, можешь ободрить меня своимъ вліяніемъ. Я стану…
— Постойте, постойте!— прервала его Лизавета Николаевна.— Вы говорите нелпыя, вещи. Ваши ошибки, ваши пороки я бы могла переносить и, можетъ-быть, исправлять. Но какъ это стану я исправлять васъ, вліять на васъ, когда вы сами бжите отъ своего спасенія? Такое бгство, кажется, ясно показываетъ, что вамъ совсмъ не нужна была моя помощь.
— Помилуй, да я не хотлъ узжать! я не уду, ршительно не уду!— горячо проговорилъ Задонскій.
— Вы уже сказали объ этомъ графин?— пристально взглянула на него Лиза.
Онъ смутился и понялъ, что лгать передъ нею невозможно, что у этой двушки хватитъ смлости прямо спросить графиню о планахъ ея племянника и вывести его, такимъ образомъ, на чистую воду.
— Нтъ, я еще не говорилъ объ этомъ съ теткой,— угрюмо произнесъ онъ.
— Ну, такъ и со мной не стоило говорить,— окончила Лизавета Николаевна разговоръ.
Съ этого дня она ршилась не здить въ Приволье. Ей казалось, что лучше вызвать новыя сплетни, чмъ мучить себя и видть постоянно передъ собой этого человка, которому она уже не врила ни въ чемъ. Насколько полно и безгранично врилось ей прежде во все, что онъ говорилъ, настолько полно и безгранично сомнвалась она теперь даже и въ т минуты, когда онъ говорилъ искренно. Каждое его слово казалось ей наглою ложью. Она уже ясно сознавала, что связь между ними оборвана навсегда, что если бы даже онъ предложилъ ей теперь выйти за него замужъ, то она, вроятно, отказалась бы отъ предложенія, не надясь на возможность исправить это изолгавшееся существо…
Графиня продолжала попрежнему присылать за Лизой экипажъ, но постоянно получала отвтъ, что ‘барышня не такъ здорова’. Это была, и въ самомъ дл, правда. У Лизы хватило нравственныхъ силъ для борьбы, но физическія силы начинали измнять ей. Иванъ Григорьевичъ уже нсколько разъ совтовалъ ей полчиться, но она съ непонятною для него боязнью отклоняла этотъ совтъ и увряла своего пріятеля, что она здорова. Черезъ силу уходила она, опираясь на это руку, въ поле, иногда просиживала съ нимъ въ саду и на берегу Желтухи по цлымъ часамъ и съ любопытствомъ разспрашивала про Петербургъ, про тхъ двушекъ, которымъ приходится тамъ жить трудомъ. Иванъ Григорьевичъ, не старался окрасить передъ нею въ розовый цвтъ столичную жизнь, онъ прямо говорилъ, что тамъ не всегда есть работа, и что оплачивается она, въ большинств случаевъ, скверно, но, въ то же время, онъ замчалъ, что въ деревн или въ какомъ-нибудь Никитин и совсмъ не найдешь работы и даже гроша на хлбъ не добудешь, онъ говорилъ, что многія изъ двушекъ, живущихъ трудомъ, полны тхъ же старыхъ, унаслдованныхъ отъ праздныхъ отцовъ пороковъ и ошибокъ, что не вс изъ нихъ понимаютъ необходимость сплотиться въ тсный и твердый кругъ, что многія изъ нихъ расходятся и враждуютъ между собою ради мелочного самолюбія, ради мелочныхъ различій во взгляд, ради желанія царить въ своемъ кружк за свой умъ и дятельность, какъ царили въ обществ ихъ матери за свою красоту и наряды, что эти личности или вредятъ своимъ ближнимъ, своему общему длу, или гибнутъ сами, такъ какъ одного человка всегда сломить можно нуждою, да и мало ли чмъ другимъ, и силенъ онъ бываетъ только въ союз съ другими, но, въ то же время, Борисоглбскій замчалъ, что вс эти ошибки являются только остатками, наслдствомъ старой жизни или слдствіями ограниченности сферы для работы, ограниченности, заставляющей бороться за свое мсто, бороться за каждую работу и глядть враждебно на новыхъ конкурентовъ, тутъ неотразимые экономическіе законы повторяются. Но, по словамъ Борисоглбскаго, школа труда — хорошая школа, и особенно теперь, когда работникамъ давно разъяснено наукой, что они должны длать для достиженія какихъ-нибудь благотворныхъ результатовъ. Отъ его рчей вяло какимъ-то ободряющимъ спокойствіемъ. Даже его юмористическія замчанія о нкоторыхъ личностяхъ звучали такъ добродушно, что видно было, что онъ былъ однимъ изъ лучшихъ и добрйшихъ пріятелей для тхъ личностей, надъ которыми подтрунивалъ, какъ подтрунивалъ и надъ самимъ собою. Даже къ самой нужд онъ относился съ такимъ хладнокровіемъ, что она казалась не такъ страшна.
— Ну, ужъ, разумется, широко на наши деньги нельзя жить, да, вдь, многимъ и еще хуже живется,—говорилъ онъ.— И то сказать: люби кататься, люби и саночки возить. Или за честностью гонись, или за богатствомъ, или стремись хоть голякомъ быть, да свободнымъ, или гнись въ три погибели, только бы ближнихъ грязью своего экипажа обдавать. Новичкамъ особенно трудно подладиться въ нашей жизни. Все старыя барскія замашки имъ мшаютъ: и къ работ-то они не привыкли, длаютъ ее кое-какъ, по-старинному: тяпъ-ляпъ — и вышелъ корабль, а глядишь, и остаются безъ дла, и жить-то имъ сразу въ отдльной комнат хочется, и платье-то покупаютъ они себ и не прочное, и не тамъ, гд дешевле оно продается, и полакомиться имъ хочется, когда лишній грошъ заведется, и нужно бы необходимое купить, и въ театръ ихъ манитъ, да не въ раекъ, а куда-нибудь пониже. Въ принцип всякую роскошь, всякое излишество отрицаютъ, ну, а на дл все еще нтъ-нтъ, да и прорвутся на старую дорожку. И больше всего хваленая непрактичность мшаетъ. Ею иные даже хвастаютъ, какъ чмъ-то очень доблестнымъ. Оно, разумется, въ теоріи-то это хвастовство объяснить можно, прежде практики и подлецы были одно и то же, вотъ мы и отрицаемъ и подлость, и практичность, огуломъ, смшавъ два различныя понятія. Я самъ въ первое время своимъ неумньемъ жить хвалился, да потомъ понялъ, что это мн накладно, и барышъ только тмъ приноситъ, кому я больше всего повредить хотлъ бы. Вдь просто глупо хотть шапками закидать, да ослиной челюстью побить тхъ, кто давно идетъ на тебя съ ружьями Шаспо! Вдь нужно въ чудеса врить, чтобы думать, что ружья Шаспо не устоять передъ шапками и ослиными челюстями… Скажите, что солдаты идутъ на врага съ надеждой закидать его шапками — вс захохочутъ, а скажите, что непрактичный человкъ идетъ воевать при помощи своей непрактичности противъ практиковъ — вс закричатъ: значитъ онъ честный. Хороша честность! Это честность цыпленка, подставляющаго голову подъ ножъ повара, какъ говорить Писаревъ. Равное орудіе — первое условіе въ борьб… Ну, да авось, нужда научитъ калачи сть…
Смясь, шутливымъ тономъ разсказывалъ Иванъ Григорьевичъ и о мелкихъ удовольствіяхъ своей бдной трудовой жизни, о товариществ, о книгахъ, о посщеніяхъ въ компаніи театровъ…
— Сидишь это въ райк, куда только праведники забираются, и свищешь за свой четвертакъ, потому что четвертакъ-те у тебя кровный, родной, и не хочешь ты, чтобы онъ даромъ пошелъ, за безобразное ломанье какого-нибудь шута,— разсказывалъ онъ, вызывая улыбку на лицо Лизы.
Она все боле и боле увлекалась этими разсказами, все бодре смотрла на будущее. О Задонскомь молодые люди уже не упоминали вовсе, кажется, онъ пересталъ существоватъ для Лизы, по крайней мр, она старалась вычеркнуть изъ своей памяти имя этого человка.
Дарья Власьевна, видя, что дочь не детъ въ Приволье, начала не на шутку волноваться. Однажды она ршилась на объясненіе съ дочерью.
— Да когда же это, матушка, наконецъ, дозовется тебя графиня? Долго ли ей еще пережидать твои капризы,— говорила мать.
— Когда захочется, тогда и поду,— отвтила дочь.
— Ты это съ Михаиломъ Александровичемъ врно въ контрахъ? Такъ я теб вотъ что, двка, скажу: куй желзо, пока горячо. Посл близокъ будетъ локоть, да не укусишь!.. Ты думаешь, что ты ему очень дорога, что онъ другихъ невстъ не найдетъ?.. Успокойся, матушка, успокойся! Каждая къ нему на шею повсится…
— Я буду очень рада…
— Чему это? Да ты съ ума сошла, что ли?— всплеснула мать руками.— Да кого же теб надо, если ты такого жениха упускаешь? Да на что ты надешься? Ни за тобой, ни передъ тобой ничего нтъ, какъ есть ничего! Лицомъ тоже не Богъ знаетъ какая красота, одному дураку понравилась,— а иной и смотрть не захочетъ.
— Пусть не смотритъ, я и не прошу!..
— Ну, да я-то прошу, мн-то ты солона досталась, вотъ гд ты сидишь у меня!— показала Дарья Власьевна на свою шею.
— Я и безъ замужества могу васъ избавить отъ своего присутствія,— сдержанно отвтила Лиза.— Я могу къ тетк въ Петербургъ ухать…
— И узжай, и узжай! Плакать не будутъ!— раскричалась мать, размахивая руками.— Ты это кому же угрозить хочешь — мн или Михаилу Александровичу? Не больно-то испугаемся, мн вы и безъ того надоли, а Михаилъ-то Александровичъ, видя твою дурь, вонъ и теперь все у Миронихи на постояломъ двор пребываетъ… Не очень-то они тужатъ о вашей сестр…
Лиза плотно прислонилась къ стн.
— Вдь надъ тобой же люди будутъ смяться! Прежде сама къ нему лзла, на шею вшалась!..
— Никогда и ни къ кому я не вшалась на шею,— глухо, какъ бы сквозь сонъ, прошептала дочь.
— Не вшалась, не вшалась! А все же люди-то видли, что вы все вмст, да вмст, теперь и станутъ говорить, что ты къ нему лзла, а онъ отъ тебя къ Мироних бгалъ. Онъ вонъ, какъ пріхалъ, да свелъ съ ней знакомство, такъ и по сю пору знакомы…
Лиза какъ-то разслабленно поднялась съ мста и пошла къ двери, придерживаясь за стну. У нея въ глазахъ было мутно: она теперь видла, что Задонскій лгалъ ей съ первой минуты до послдней, лгалъ во всемъ и везд. Она теперь не просто охладла къ нему, но ненавидла его…
А Задонскій ршительно не зналъ, что длать. Ему не хотлось сразу отказаться отъ Лизы, не хотлось явиться передъ нею совсмъ подлецомъ, и въ то же время онъ не зналъ, какъ обдлать дло иначе. До сихъ поръ вс его любовныя интриги завязывались въ сред замужнихъ женщинъ, которыя молчали поневол при его измн и только упрекали его въ письмахъ, разорванныхъ на закуриванье папиросъ, или послужившихъ на потху пріятелей, были у него связи и въ той сред, гд бдныя, простыя двушки отдавались ему, зная впередъ, что онъ, баринъ, не женится на нихъ: он получали отъ него мелкіе подарки и потомъ плакали передъ нимъ, укоряя его только за то, что онъ такъ скоро разлюбилъ ихъ, он если на что-нибудь и надялись съ самаго начала, такъ только на прочность и постоянство любви, наконецъ, онъ былъ коротко знакомъ съ уличнымъ продажнымъ развратомъ, но тутъ не было даже и помину о любви. Совсмъ другого рода дло было теперь. Передъ нимъ стояло не развратное, не продающее себя созданіе, не погуливающая тайкомъ отъ мужа жена, не какая-нибудь швея или горничная, даже не мечтавшая о вчности своего союза съ бариномъ, тутъ не было ни драматическихъ писемъ, ни робкихъ слезъ, нтъ, передъ нимъ стояло чистое въ душ, опрометчиво увлекшееся существо, готовое скоре погибнуть, чмъ отдаться ему безъ вры въ него. Онъ чувствовалъ, что онъ впервые, какъ ночной воръ, обокралъ, безъ всякой надобности, беззащитное созданіе, и тяжеле слезъ, тяжеле укоровъ дйствовала мучительная покорность совершившемуся факту, покорность, звучавшая въ каждомъ слов этого загубленнаго существа. Въ развращенной душ проснулось чувство стыда и раскаянья, тмъ боле сильное, что первая вспышка страсти еще не прошла въ самомъ Задонскомъ, и онъ, попрежнему, видлъ въ Лиз одну изъ лучшихъ двушекъ, какихъ онъ встрчахъ на своемъ вку. Но мелкая и слабая натуришка не позволяла Михаилу Александровичу дйствовать ршительно и загладить свой проступокъ. Вмсто ршительныхъ дйствій, онъ только предавался иногда разнымъ мечтамъ о томъ, что, можетъ-быть, тетка раздумаетъ хать, что, можетъ-быть, она дастъ ему порядочную сумму денегъ. Изъ этихъ мечтаній, конечно, не могло ничего выйти, а Задонскій все откладывалъ свои переговоры съ теткой, все выискивалъ удобнаго случая. Наконецъ, такой случай насталъ. Графиня была въ самомъ хорошемъ расположеніи духа и даже смялась, что случалось съ нею довольно рдко. Во время разговоровъ съ племянникомъ, она замтила, что Лиза бываетъ у нихъ теперь слишкомъ рдко и гоститъ мало, и начала распространяться о достоинствахъ Лизы и своей любви къ ней.
— Да,— ршился сказать Задонскій: — я-то боле, чмъ кто-нибудь другой знаю, какъ прекрасна эта двушка. Я просто безъ ума отъ нея…
— Надюсь, что это не иметъ никакого серьезнаго значенія,— замтила графиня и сдвинула брови.
— Если вы не считаете серьезнымъ ддомъ любовь,— возразилъ племянникъ: — то, конечно, тутъ нтъ ничего серьезнаго…
— Не любовь, а увлеченіе,— проговорила тетка.— Это понятно. Я тебя предупреждала, зная, что ты способенъ увлекаться…
— Да, я способенъ увлекаться. Но люблю я впервые. Это чувство совсмъ не похоже на прежнія, которыя вспыхивали и черезъ минуту потухали во мн снова…
— Ахъ, это точно такое же увлеченіе, какъ и вс прежнія,— настаивала графиня.— И что-жъ тутъ удивительнаго? Ты здсь живешь безъ дла, ты не видишь почти никого изъ молодыхъ двушекъ, кром нея, ну, и увлекся… Я этого-то и боялась, зная, что ты наслдовалъ отъ покойной матери и отъ несчастнаго дяди эту способность увлекаться… Да проститъ ихъ Богъ, но они тоже постоянно влюблялись въ кого-нибудь и увряли себя, что каждая ихъ послдняя любовь есть первая любовь.— Графиня вздохнула и печально покачала головой, сокрушаясь о грхахъ своихъ родныхъ.— Но слава Богу, что Лиза сама, какъ я замчаю, сторонится отъ тебя…
— Она тоже любитъ меня,— поспшилъ замтить племянникъ.
— Любитъ?— изумилась графиня.— Ну, да, можетъ-быть, но она не глупа, и потому, вроятно, поняла, что ей невозможно питать какія-нибудь надежды на вашъ союзъ…
— Отчего же невозможно?— воскликнулъ съ жаромъ Задонскій.
— Я думаю, ты настолько разсудителенъ, что самъ понимаешь всю нелпость подобнаго брака. Не говоря уже о томъ, что было бы странно породниться съ какими-нибудь Баскаковыми, считать тестемъ ярмарочнаго героя, нахлбника и шута цлой губерніи, считать тещею безсмысленную женщину, знакомую только Богъ знаетъ съ кмъ, съ разными лавочницами, содержательницами постоялыхъ дворовъ… Но даже эта двочка была бы просто смшна въ томъ кругу, гд живешь ты… Я согласна, что она получила кое-какое образованіе, что она не глупа,— но этого мало, чтобы заставить близкихъ намъ людей забыть ея происхожденіе.
— Я постараюсь перевоспитать ее…
Графиня съ изумленіемъ посмотрла на племянника и только теперь поняла, что онъ говоритъ о дл серьезно, что онъ, кажется, дйствительно хочетъ жениться.
— Длай, какъ знаешь,— холодно проговорила она.— Я могу совтовать, но не имю никакого права запрещать или позволять… Только, пожалуйста, предупреди ея родныхъ, что я не желаю этого брака,— многозначительно произнесла она:— не желаю, и потому не буду считать ихъ родными. Люди вс равны передъ Богомъ, но у насъ есть право или, лучше сказать, нашъ домъ сходится только съ тми, кому мы симпатизируемъ, съ кмъ мы родня по духу.— Что касается до Лизы, то я думаю переговорить съ нею лично…
— Вы сердитесь на меня?— заискивающимъ голосомъ произнесъ Задонскій, испугавшійся суроваго тона тетки, поцловалъ ея руку.
— Я не имю никакого права сердиться на своихъ ближнихъ за то, что они живутъ по-своему. Можетъ-быть, они правы, а я заблуждаюсь,— произнесла смиренно графиня.— Ты знаешь мое правило: пусть каждый живетъ, какъ онъ хочетъ, я могу давать только совты. Примутъ ихъ люди — я очень рада, не примутъ — ну, что-жъ? это значитъ, что мы разошлись въ убжденіяхъ, должны разойтись и въ жизни и не безпокоить другъ друга… Я, дружокъ, не отступала ни разу отъ этого правила и прошу Бога дать мн силы идти и въ будущемъ но этому пути, и не кичиться передъ людьми своею безошибочностью, не господствовать надъ ними… Я поставлена въ такое положеніе, что могла бы иногда настоять на своемъ, могла бы заставить ближнихъ поступиться ихъ убжденіями, но не этого хочу я. Я радуюсь искреннему согласію людей со мной, но лицемрнаго подчиненія себ я не терплю. Я стремлюсь не къ своему господству надъ ближними, но къ господству надъ ними тхъ святыхъ истинъ, тхъ благородныхъ правилъ, передъ которыми я сама являюсь покорною рабою…
Графиня встала съ мста и начала ходить по комнат, она была, повидимому, взволнована. Задонскій еще разъ поцловалъ ея руку и вышелъ вонъ. Онъ былъ окончательно ошеломленъ словами тетки. Она никакъ не воображала, что простое напоминаніе о ея правилахъ было самымъ сильнымъ аргументомъ, доказывавшимъ племяннику всю нелпость его плановъ насчетъ женитьбы, что эти аргументы были страшне запрещенія. Передъ такою угрозою не могъ не струсить молодой наслдникъ графини… Теперь онъ не зналъ, что начать длать. Ему хотлось забыться, опьянть, чтобъ только заглушить непрошенные упреки некстати проснувшейся совсти. Казалось, что совсти никогда не было въ душ, но теперь она мучила его, можетъ-быть, потому, что онъ, въ самомъ дл, чувствовалъ нчто въ род любви въ Лиз, или потому, что жертва была слишкомъ чиста, слишкомъ невинна… Ему то хотлось бжать въ Лиз, чтобы, излить передъ нею свое раскаянье, то являлась ршимость никогда не встрчаться съ нею, чтобы не слышать ея ровнаго, мучительно-холоднаго голоса, не видть ея карающаго, пристальнаго взгляда.
Подобные Задонскому люди думаютъ въ такихъ экстренныхъ случаяхъ: ‘а, будь, что будетъ!’ — и складываютъ руки, стараются больше спать, чаще находиться въ кругу постороннихъ людей. Длать дло поручается судьб — и иногда эта глупая особа оказывается гораздо умне своихъ доврителей.

VII.

День стоялъ жаркій. Это было въ половин августа. Въ неб не было ни тучки, но какой-то бловатый знойный туманъ носился надъ горячею землею. Въ воздух сильно пахло, посл дождя, шедшаго наканун, сномъ. Время было около полудня. По узенькой тропинк, отдлявшей бабиновскій лсъ отъ лса привольскихъ мужиковъ неторопливо халъ верхомъ господинъ въ блой лтней одежд. Это былъ Михаилъ Александровичъ. Онъ возвращался съ постоялаго двора ‘Никитинскаго погоста’, куда здилъ въ послдній разъ передъ своимъ отъздомъ въ Петербургъ. Графиня посылала его въ столицу для расплаты съ его кредиторами и для взятія заграничныхъ пассовъ. Онъ былъ задумчивъ и, можетъ-быть, невольно, прозжая этими знакомыми мстами, вспоминалъ о той двушк, которую онъ готовился бросить навсегда. Прохавъ съ версту, онъ былъ пораженъ громкими голосами аукавшихся дтей. На ихъ крики отвчалъ тоже ауканьями мужественный, знакомый Задонскому, голосъ. То былъ голосъ Борисоглбскаго. Задонскій невольно вздрогнулъ и пришпорилъ лошадь. Но она не успла еще сдлать нсколькихъ шаговъ, какъ его глаза встртили слишкомъ коротко знакомую ему фигуру двушки. Она сидла подъ деревомъ около лсной тропинки и машинально разбирала наваленные около нея грибы. Задонскій не могъ миновать ее. Съ минуту онъ въ нершимости придержалъ лошадь, потомъ соскочилъ съ нея, привязалъ ее къ дереву и пошелъ по направленію къ двушк. Она замтила его приближеніе только тогда, когда онъ стоялъ уже на шагъ отъ нея. Она вопросительно глядла на него и не произносила ни слова. Задонскій хотлъ взять ее за руку, во она быстро отдернула руку и поднялась съ мста, чтобы уйти.
— Постойте,— умоляющимъ голосомъ произнесъ Михаилъ Александровичъ:— намъ надо объясниться.
— Я не хочу никакихъ объясненій. Мн они не нужны,— сухо отвтила она.
— Нтъ, они нужны для васъ такъ же, какъ для меня!— воскликнулъ онъ.— Вы должны ненавидть и презирать меня. Но я заглажу свои ошибки. У меня не хватило духу настоять на своемъ теперь, но я буду преслдовать свою цль до конца… Вамъ будетъ тяжело пережить настоящее время… Но говорите, что я могу сдлать для того, чтобы вамъ легче перенести т дни, которые пройдутъ до моего возвращенія?.. Узжайте въ Петербургъ, ждите меня тамъ, я дамъ вамъ на это средства… Это моя обязанность.
— До настоящей минуты я васъ ненавидла, но теперь вы мн просто жалки,— задыхающимся голосомъ произнесла Лизавета Николаевна.
— Ради Бога, не считайте моихъ намреній грязными. Я вижу въ васъ свою жену, которой я поклялся въ любви передъ Богомъ. Мы связаны,— горячо говорилъ Задонскій.
— Мы? Связаны? Чмъ?— спросила Лизавета Николаевна, поднимая на него глаза.
Онъ взглянулъ на нее какимъ-то изумленнымъ, недоумвающимъ взглядомъ и едва слышно проговорилъ:
— Вы готовитесь быть матерью!
Она слабо вскрикнула, закрыла лицо руками и тотчасъ же снова отняла ихъ.
— Да, я буду матерью, но мой ребенокъ никогда не назоветъ васъ своимъ отцомъ! Идите!
Она указала ему рукою на дорогу.
— Вы губите себя, губите своего будущаго ребенка.
Она медленно пошла отъ него.
— Ради Бога, ради Бога, подумайте, что вы длаете, что скажутъ ваши родные,— говорилъ онъ въ волненіи.
Она все шла и шла, не поворачивая головы, наконецъ, ей попался навстрчу вышедшій изъ лсу Борисоглбскій… Она бросилась къ нему.
— Скажите, пожалуйста, ему, чтобъ онъ оставилъ меня въ поко!— обратилась она къ Ивану Григорьевичу и въ изнеможеніи опустилась на траву.
Борисоглбскій взглянулъ на Задонскаго такимъ взглядомъ, что тотъ повернулся назадъ, торопливо отвязалъ лошадь и понесся къ Приволью. Въ его голов не было никакой опредленной мысли, ни радостной, ни тоскливой. Пріхавъ домой, онъ бросился на свою постель и пролежалъ на одномъ мст, не шевелясь, около двухъ часовъ. Потомъ онъ всталъ и провелъ рукой по лбу, отирая капли холоднаго пота.
— Ну, теперь будь, что будетъ, но, во всякомъ случа, я умываю руки! Она сама этого хотла,— прошепталъ онъ, и съ его груди, какъ-будто, свалился какой-то тяжелый гнетъ.
Да, она сама этого хотла! О чемъ же тутъ и тужить, въ чемъ же тутъ и раскаиваться? Михаилъ Александровичъ никакъ не ожидать, что дло разыграется такъ счастливо и хорошо для него. Но ему было тяжело то обстоятельство, что около него не стояло ни одной личности, передъ которой онъ могъ излить свою печаль, побичевать себя и обвинить Лизу за то, что она такъ безжалостно бросила его… Ему теперь поскоре хотлось ухать въ Петербургъ, тамъ всегда найдутся люди, полные сочувствія въ несчастіямъ богатыхъ ближнихъ…
Лизавета Николаевна сидла, между тмъ, на трав, опустивъ голову на руки, грустная и безмолвная. Она чувствовала, что она оборвала послднюю нить, еще привязывавшую ее къ Задонскому, а вмст съ тмъ и къ деревн.
Иванъ Григорьевичъ созвалъ дтей и веллъ имъ разбирать грибы, лежавшіе на томъ мст, гд, за полчаса передъ тмъ, сидла Лизавета Николаевна. Занявъ такимъ образомъ дтей, онъ снова вернулся къ ней и прилегъ на траву. Съ четверть часа они оба молчали.
— Что же, когда мы въ Петербургъ подемъ?— шутливымъ тономъ произнесъ Борисоглбскій, чувствуя, что необходимо нужно вывести изъ задумчивости это несчастное созданіе.
— Я и сама объ этомъ думала,— проговорила она, вздрагивая всмъ тломъ, точно пробуждаясь отъ тяжелаго сна.— Только все еще страшно одной хать.
— Да вдь я туда же ду,— отвтилъ Борисоглбскій.
— Ну, у васъ тамъ занятія, некогда будетъ со мной няньчиться…
— Эхъ, да я все брошу, только бы быть вамъ полезнымъ,— горячо проговорилъ Иванъ Григорьевичъ.
— Что вы это! я первая отказалась бы отъ вашихъ услугъ, если бы вамъ пришлось изъ-за нихъ чмъ-нибудь пожертвовать…
— Да какая же это жертва, если я это сдлаю для васъ?— произнесъ Борисоглбскій.
Лизавета Николаевна промолчала. Впервые ей было почему-то страшно продолжать разговоръ со своимъ старымъ пріятелемъ. Онъ въ этотъ день выглядлъ какъ-то тревожно, какъ-то слишкомъ горячо относился къ ней. Она немного отодвинулась отъ него. Борисоглбскій замтилъ это и нахмурилъ брови.
— Что, ваши вс домашніе, я думаю, скучаютъ, что вы скоро удете?— спросила Лизавета Николаевна, чтобы, начавъ новый разговоръ, избжать нмого, особенно блестящаго взгляда Ивана Григорьевича.
— Мн-то какое дло до нихъ!— грубо отвтилъ Борисоглбскій и стиснулъ зубы.— Вотъ,— началъ онъ черезъ минуту:— вы хотите начать новый разговоръ, вы что-то угадали изъ моихъ мыслей и боитесь, что я выскажу ихъ вамъ вполн. Вы знаете, что я вамъ преданъ, какъ собака, знаете, что меня вы можете заставить сдлать все, и, конечно, понимаете, что безъ причины люди не выказываютъ такой собачьей преданности… Такъ почему же вы боитесь, что я выскажу эту причину? Почему, понимая ее, вы стараетесь ея не понимать? Неужто вы боитесь, что я брошу васъ, когда вы скажете, что не любите меня?
Лизавета Николаевна судорожно сжала свои руки. Она ясно видла, что Борисоглбскій и не подозрваетъ, какъ сильно было ея увлеченіе Задонскимъ, а считаетъ это мимолетнымъ чувствомъ, которое давно забыто.
— Иванъ Григорьевичъ,— начала она надрывающимся, мучительнымъ голосомъ: — вы видите, что я обхожу этотъ вопросъ. Для чего же вы настаиваете на своемъ? Я вамъ не говорю ни да, ни нтъ, совсмъ не касаюсь этого предмета, а вы непремнно хотите, чтобы я сказала, что я не люблю васъ…
— Ну, да, не люблю я неясныхъ положеній. Или да, или нтъ, а то — чортъ знаетъ, въ мечтанія впадаешь, замки воздушные строишь,— проговорилъ Борисоглбскій.— Теперь, по крайней мр, легче будетъ. Не любите — значитъ и не думай о счастьи, не про насъ оно писано!…
Лицо Борисоглбскаго выглядло въ эту минуту жалко. Лизавета Николаевна не могла вынести равнодушно этого печальнаго вида.
— Я вамъ не говорила, что я не люблю васъ,— начала она.— Нтъ, я только хотла сказать, что любовь здсь не доведетъ ни къ чему… Послушайте,— продолжала она тихо и въ смущеніи:— не думайте обо мн!.. Не думайте, потому что я не стою васъ… Вамъ нужна жена честная, развитая, а не какая-нибудь деревенская барышня, готовая увлечься первымъ смазливымъ лицомъ, и сама не знающая, чего ей нужно… Будьте, просто, моимъ другомъ и защитникомъ, потому что вс, вс скоро отвернутся отъ меня… Я скоро сдлаюсь ма…
— Слышалъ я, да не врилъ,— перебилъ ее Борисоглбскій, подмтившій блдность ея лица и понявшій только теперь, что людскія сплетни не преувеличивали дла.— Ну, такъ что-же? я не младенецъ какой-нибудь невинный!— окончилъ онъ.
Лизавета Николаевна посмотрла на него съ глубокимъ чувствомъ благодарности.
— Если только это пугало васъ, такъ, право, не стоитъ и думать объ этомъ,— заговорилъ Борисоглбскій съ надеждой на лиц.— Теперь, когда я все знаю, когда я вамъ говорю снова, что я…
— Иванъ Григорьевичъ,— быстро и твердо перебила его Лизавета Николаевна: — я прошу у васъ одного: помогите мн въ Петербург совтомъ… Если вамъ тяжело видть меня, откажитесь прямо отъ этой роли. Но не говорите мн о любви… Откажитесь, и я найду путь одна…
Борисоглбскаго облило, какъ холодною водою, онъ наклонилъ голову. Ему вдругъ стало совстно за самого себя, что онъ увлекся своимъ чувствомъ и не во-время сталъ длать предложеніе. Онъ обозлился на себя.
— Когда мы подемъ?— спросилъ онъ глухо.
— Я думаю хать недли черезъ три.
— Хорошо. Я къ тому времени напишу кое-кому въ Петербург о васъ.
Борибоглбскій серьезно заговорилъ о длахъ. Прошло съ часъ времени.
— Такъ, значитъ, мы попрежнему друзья?— спросила Лизавета Николаевна, вставая съ мста, чтобы идти домой.
— Все попрежнему въ собачьей должности состоять буду,— усмхнулся добродушной улыбкой Иванъ Григорьевичъ.
— Скажите, это упрекъ?— остановилась Лизавета Николаевна.— Я не хочу быть вамъ въ тягость.
— Ну, значитъ, мы еще не совсмъ друзья, если вы сегодня и шутокъ не понимаете,— промолвилъ Борисоглбскій.— Было бы тяжело, не бгалъ бы за вами… Слава теб, Господи, вольный человкъ… Вы меня извините,— проговорилъ онъ черезъ минуту:— я сдлалъ, просто, пошлость, заговорилъ съ вами о своей любви…
Лизавета Николаевна горячо пожала ему руку. Эта рука была холодна. ‘Нтъ,— думалось Лизавет Николаевн:— никогда не выйду я замужъ за этого человка. Ему не такую жену нужно!.. Я не стою его… Иногда я готова поцловать его добрую руку… Я готова слушать и исполнять его совты, какъ будто передо мною стоитъ не этотъ молодой другъ, а добрый и честный старикъ-отецъ… Ахъ, если бы мой отецъ хотя немного походилъ на него!’ — вздохнула она, вспомнивъ объ отц.
Съ этого дня молодая двушка стала смотрть на свой домъ, какъ на совершенно чужое ей мсто, какъ на грязную станцію, гд она сидитъ поневол, въ ожиданіи почтовыхъ лошадей. Она холодно и твердо переносила домашнія непріятности, въ которыхъ не было недостатка особенно теперь, когда Дарья Власьевна то грозила не отпустить дочь въ Петербургъ, то оплакивала ее, какъ погибшую.
— Ты и не думай хать. Я тебя не пущу, паспорта теб не дамъ… Я мать, я должна заботиться о теб,— говорила Дарья Власьевна.— Вы вс у меня верченыя, за вами глазъ, да глазъ нуженъ!
— Вамъ же лучше, что хоть одною меньше у васъ на ше сидть будетъ,— отвчала Лизавета Николаевна.— Вы, вдь, только этого и хотли.
— Такъ, что-жъ я по-твоему злодйка какая, что ли, а не мать?— начинала жалобно упрекать ее Дарья Власьевна.— Жалла я когда что-нибудь для васъ? Для кого я убивалась, для кого мучилась и теперь мучаюсь? Я домъ отстраиваю, я тяжбы веду, я съ холопьями бьюсь,— для кого же это по-твоему? Не для себя ли? Нтъ, матушка, мн шесть досокъ да саванъ — вотъ и все! А для васъ это все нужно, ваша жизнь впереди!..
— Не знаю, для кого и для чего вы мучились, но вы сами гнали меня изъ своего дома,— холодно отвчала дочь.
— И это дочь, это дочь матери говоритъ!— восклицала мать.— Стыдись! стыдись! у самой дти будутъ, тогда узнаешь, каково материнскому сердцу такія слова слышать… Не гнала я никого изъ васъ, а если что сказалось когда сгоряча, такъ вы снести должны были, снести. Покорности, покорности въ васъ нтъ. Вы меня въ гробъ уложите!…
— Я затмъ и узжаю, чтобы вамъ меньше непріятностей пришлось отъ меня видть…
— Да я разв ропщу?.. Разв мн легче, что ты на чужой сторон погибать будешь?.. Ночей не буду я теперь спать, о теб думать буду!.. Ты думаешь, что меня ужъ одно то не убиваетъ, что твой отецъ Богъ знаетъ гд пропадаетъ…
— Не говорите объ отц. И онъ бжалъ отъ васъ, какъ бгу я,— сурово замтила Лизавета Николаевна.— Въ чужихъ углахъ жить не весело, чужой хлбъ сть не сладко, и если люди бгутъ отъ своего дома, отъ своего хлба, значить, имъ тошно стало на родин.
Дарья Власьевна расплакалась.
— Богъ тебя накажетъ, Богъ накажетъ!— всхлипывала она.— Ты бы лучше повинилась во всемъ матери, если что сдлала… Ты не думаешь ли въ Петербург-то Михаила Александровича встртить?.. Не встртишь, матушка!.. А если бы ты съ матерью-то откровенна была, такъ дло-то мать и уладила бы. Не дали бы ему ухать-то!.. Ты мн скажи, до чего дло-то между вами дошло?.. Вдь я знаю вашу сестру, опаски у васъ нтъ… И сама я была молода, мало ли чего бываетъ въ молодости, однако, отецъ-то твой не отвертлся отъ меня.
Лизавета Николаевна съ отвращеніемъ отвернулась отъ матери. Между ними не существовало никакой привязанности, ихъ не связывали даже т теплыя воспоминанія, ради которыхъ многое прощается человку, ради которыхъ Лизавета Николаевна любила и жалла своего отца… Иногда мать вела разговоры въ другомъ тон и совтовала дочери прибрать тетку въ Петербург къ рукамъ.
— Покорна будь, покорна будь!— наставляла мать.— Пусть она духовную сдлаетъ въ нашу ползу… Не давай чужимъ-то въ домъ къ ней втираться. Люди рады чужое добро захватить. Словно вороны на падаль на деньги-то слетаются… А ты дло-то осмотрительно веди… Для своей семьи будешь добро длать…
Дочь молча сидла, пропуская мимо ушей эти наставленія. Ей были противны рчи матери, во, въ то же время, она спрашивала себя: ‘Да я-то чмъ лучше ея? Только разв тмъ, что ни съ кмъ не ругаюсь. Она ничего путнаго не длаетъ, да вдь и я ничего не длала. Она крестьянъ ругала, да на ихъ деньги жила, я тоже бранила ее, а одвалась, пила, ла на ея счетъ, еще капризничала, что худо кормятъ. Все то же… Прошло бы еще лтъ восемь, девять, такъ никто и не отличилъ бы насъ другъ отъ друга…’
Время быстро приближалось въ отъзду. Однажды графиня снова прислала экипажъ за Лизаветой Николаевной. Та ршилась създить въ Приволье, гд, какъ она знала, не было уже Михаила Александровича. Съ Привольемъ у молодой двушки были связаны лучшія воспоминанія въ жизни, правда, они значительно ослабли въ послднее время вслдствіе горькихъ событій. Но все же ей хотлось, можетъ-быть, въ послдній разъ, взглянуть на эти мста, гд ей былъ знакомъ каждый кустъ, была извстна каждая тропинка, ей хотлось даже взглянуть на графиню, которую Лиза не обвиняла и не могла обвинять ни въ чемъ и попрежнему любила той ровною и немного холодною любовью, какою и можно любить подобныхъ графин женщинъ. Когда Лиза явилась въ кабинетъ старухи, та чуть не вскрикнула отъ удивленія, такъ измнилась въ послднее время Лиза, она похудла, держалась пряме прежняго, ступала тверже, даже, какъ-будто, выросла, на ея лиц были слды сосредоточенной мысли и озабоченности, глаза не искрились прежнимъ живымъ огонькомъ, но смотрли пристальне, были, какъ-будто, глубже и темне.
— Какъ вы измнились, дитя,— ласково произнесла графиня.— Мы такъ давно не видались. Я соскучилась о васъ…
— Я была нездорова,— отвтила Баскакова.
Графиня творила въ этотъ день особенно ласково, особенно мягко, какъ говорятъ съ больными или страдающими людьми. Въ ея кабинет царствовала тишина, распространялся на вс предметы мягкій и таинственный полусвтъ, вяло тмъ миромъ и покоемъ, которые такъ любила Лиза въ былые дни. Ей и теперь было и грустно, и сладко отдохнуть въ игомъ затишь.
— Но теперь, надюсь, вы здоровы?— заботливо спрашивала графиня, всматриваясь въ лицо молодой двушки и любуясь серьезностью и осмысленностью его выраженія.
— Здорова и даже собираюсь на-дняхъ ухать въ Петербургъ… Я пріхала проститься съ вами.
— Въ Петербургъ?— повторила съ разстановкой графиня и еще пристальне стала всматриваться въ лицо молодой двушка. Брови старухи успли немного сдвинуться, въ ея голов промелькнула мысль, что молодая двушка и ея племянникъ могли условиться встртить другъ друга въ столиц.
— Скажите, что вамъ вздумалось хать туда?— спросила она, не спуская пытливыхъ глазъ съ Лизы.
— Хочу поучиться и пріискать работы…
— Я думаю, работы у васъ нашлось бы довольно и дома…
— О да, но здсь мн тяжело жить. Вы знаете, какая жизнь идетъ у насъ въ семь,— откровенно и просто сказала Баскакова.
Графиню поразилъ этотъ искренній и, попрежнему, мягкій тонъ Лизы. Старуха не знала, что заключить: если эта двушка знаетъ, что она, графиня, противилась ея браку, то она должна сердиться, если она не знаетъ этого, то почему она считаетъ нужнымъ, и какъ можетъ скрывать съ такой наружной невинностью свои истинныя цли и маскировать причину своего отъзда? Эту загадку графиня ршилась разъяснить.
— Я слышала, что Мишель хочетъ на васъ жениться?— неожиданно спросила она, устремляя глаза на юную собесдницу.
— Да, но я ему отказала,— коротко произнесла Лиза, слегка блдня.
Ни искренность тона, ни внезапная блдность не ускользнули отъ зоркихъ глазъ старухи.
— Отказали?— съ удивленіемъ спросила она.
— Да.
Графиня, несмотря на свою постоянную сдержанность, въ волненіи встала и начала тихо ходить по комнат. Въ ея голов носились такія мысли, которыхъ она не могла привести въ порядокъ. Сначала ей показалось, что Лиза, вроятно, узнала ея мнніе насчетъ этой предполагаемой женитьбы племянника и отказала жениху во имя своей покорности вол благодтельницы.
— Онъ говорилъ вамъ о моемъ разговор съ нимъ по поводу этого брака?— спросила старуха, останавливаясь посредин комнаты.
— Я даже не знала, что вамъ извстны его намренія,— отвтила Лиза: ее уже начиналъ волновать этотъ допросъ.
Графиня снова продолжала ходить по кабинету.
— Значитъ, вы его не любили?— остановилась она черезъ минуту передъ Лизаветой Николаевной.
— Графиня!— умоляющимъ голосомъ воскликнула молодая двушка, вся блдная, трепещущая, съ крупными слезами на глазахъ.— Есть вещи, о которыхъ тяжело говорить даже… даже съ матерью!.. Я только потому и ршилась пріхать къ вамъ, что вамъ ничего неизвстно.
Она остановилась на минуту подъ вліяніемъ сильнаго волненія.
— Если бы я знала, что вы станете говорить объ этомъ, я никогда бы не пришла сюда, хотя вы знаете, какъ я привыкла любить и уважать васъ…
Графиня медленно провела рукою по лбу, какъ будто передъ ея глазами былъ какой-то мучительный призракъ. Впервые, можетъ-быть, посл долгихъ лтъ самодовольной безгршности, эта женщина испытывала теперь сильное волненіе и готова была поддаться голосу чувства. Она понимала, что передъ нею было глубоко любившее, глубоко несчастное существо, и что одною изъ главныхъ причинъ этого несчастія была, можетъ-быть, она сама, графиня. Сильне упрековъ, страшне слезъ пробудили въ ней еще не совсмъ умерщвленное чувство эти простыя и теплыя слова любви, сказанныя тмъ самымъ созданіемъ, которое должно было возненавидть ее.
— Дитя мое,— промолвила тихо старуха, опускаясь на софу возл Лизы:— все можно исправить… Подобныя несчастья и ошибки поправимы…
— Я и хочу ихъ исправить,— сквозь слезы отвтила Баскакова.— Я ду не на веселую жизнь, я ду на нужду и трудъ…
Старуха обняла ее. Она не понимала, какъ можно исправлять ошибки не покаяньемъ, не эпитимьею, не монастырскимъ схимничествомъ, онъ не понимала, какъ можно успокоить горе не смиреніемъ, не покорностію, не молитвою,— но впервые въ жизни она не ршалась давать совтовъ и предоставляла человку право искать исправленія и забвенія на другомъ пути, на пути честнаго, упорнаго труда и полной независимости. Этого пути спасенія она не знала, наврное сочла бы его ошибочнымъ, но теперь передъ нею совершалась дйствительная драма, и она видла, что тутъ учить и давать совты не время…
Черезъ нсколько дней Иванъ Григорьевичъ захалъ за Лизаветой Николаевной въ Бабиновку. Они отправились въ Петербургъ. За часъ или за два передъ ихъ отъздомъ пріхалъ къ Баскаковымъ лакей графини и передалъ Лизавет Николаевн небольшой пакетъ, въ немъ было ласковое и нжное письмо графини, просившей Лизу писать къ ней и обращаться откровенно за помощью, въ случа нужды, кром того, въ пакет были вложены сто рублей и небольшія брильянтовыя серьги ‘на память отъ старухи, которой, можетъ-быть, остается недолго жить’, какъ писала графиня.
— Что же, деньги всегда годятся,— шутливо замтилъ Иванъ Григорьевичъ:— а брильянты,— хошь вамъ и не щеголять въ нихъ,— при случа, все-таки, продать можно.
Лиза наскоро написала графин записку, въ которой благодарила ее за все.
Начались сборы. Дарья Власьевна плакала и причитала надъ дочерью, какъ надъ покойницей. Но дочь оставалась холодна и торопилась ухать. Съ сожалніемъ прощалась она только съ дтьми. Они просили ее скоре пріхать домой, поручали ей купить для нихъ гостинцевъ и, кажется, даже не подозрвали, что сестра узжаетъ навсегда. Молодые люди уже готовились ссть въ экипажъ, когда маленькая сестра Лизаветы Николаевны робко подошла къ ней.
— Лизочка, голубчикъ, родная, возьми меня съ собой!— тихо прошептала она и, неслышно рыдая, спрятала свое лицо въ одежд старшей сестры.
Изъ глазъ Лизаветы Николаевны брызнули градомъ слезы.
— Нельзя… не могу,— проговорила она сестр, покрывая ее поцлуями, и торопливо услась въ экипажъ.
Черезъ минуту онъ несся по дорог…
Дти постояли на двор, помахали руками, покричали узжающимъ: ‘Прізжай, Лиза! Будьте здоровы, Иванъ Григорьевичъ!’ — и разбжались. Дарья Власьевна всплакнула, потомъ убжала въ домъ, накинулась съ горя на прислугу и начала бушевать. Дворъ опустлъ… Только на ступенькахъ еще недостроеннаго и полуразвалившагося крыльца сидла маленькая Катя и, тихо плача, смотрла на большую дорогу, гд уже давно было совершенно пусто, и втеръ усплъ занести легкій слдъ, оставленный на пыли колесами удалившагося экипажа… Около плачущей двочки, кудахтая, вертлись куры, потыкивая носами въ землю и, вроятно, думая, что ребенокъ услся тутъ именно для того, чтобы накормить ихъ…
Съ этой же минуты въ дом все должно было войти въ свою обычную колею, такъ какъ ничего особеннаго, нарушающаго теченіе будничной жизни, и не случилось: однимъ человкомъ убавилось — вотъ и все!..
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека