Ненависть, Краснов Петр Николаевич, Год: 1934

Время на прочтение: 335 минут(ы)

П. Н. Красновъ

Ненависть

Романъ

Настоящая книга набрана и отпечатана

въ апрл тысяча девятсотъ тридцать

четвертаго года въ количеств тысячи

семи экземпляровъ, изъ коихъ семь на

бумаг vеlin рur fil Nаvаrrе для книго-

издательства Е. Сіяльской въ типографіи

S.N.I.Е., trеntе-dеux, ruе Mеnilmоntаnt

Bсе права сохранены за авторомъ.

Tоus drоits rеsеrvеs.

Cоруright bу thе аuthоr

Кн-во Е. Сіяльской

ПАРИЖЪ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Гурочка проснулся отъ легкаго стука. Онъ открылъ глаза. Былъ тотъ зимній ночной сумракъ, когда отблески снга на крышахъ, падая на плоскую блую холщевую штору, разгоняютъ ночную темноту и даютъ пріятное, ровное и будто печальное освщеніе комнаты. На полу у печки сидела Параша. Это она сбросила беремя сосновныхъ дровъ и, открывъ чугунную заслонку, накладывала дрова въ печку.
Все въ комнат было съ самаго ранняго дтства знакомо и изучено Гурочкой. Въ темнот угадывалъ Гурочка выпуклую гирлянду цвтовъ и фруктовъ на черной дверц печки. Противъ Гурія, у другой стны спалъ крпкимъ сномъ его братъ Ваня. За головою Гурія стоялъ его небольшой письменный столъ, на немъ лежала гора книгъ-учебниковъ и сбоку крытый тюленемъ ранецъ со старыми порыжлыми плечевыми ремнями съ мдными кольцами.
Параша чиркнула спичку о заслонку и стала разжигать лучину растопокъ. Въ мерцающемъ, неровномъ пламени заходили, запрыгали по стн со старыми срыми въ полоску обоями страшныя, уродливыя тни. Проста и бдна была обстановка Гурочкиной комнаты. Желтой охрой крашеный полъ облупился, и длинныя блесыя щели шли по нему. На простомъ ‘Тонетовскомъ’ стул было сложено платье Гурочки, на другомъ такомъ же стул лежало платье Вани.
Параша сунула пучекъ лучинъ въ устье печки. Ярко вспыхнула бумага, весело затрещали cуxія дрова, пахнуло дымомъ и смолою.
‘Да вдь у насъ черезъ десять дней Рождество’, — подумалъ Гурочка.
Онъ зналъ, что это называется: — ‘ассоціація идей’. Запахъ смолы напомнилъ елку, а елка Рождество.
И уже нельзя было дальше спать. Въ мысли о Рождеств была совсмъ особая магія — вся душа Гурочки встрепенулась, какъ птичка съ восходомъ солнца. И что-то радостное и прекрасное запло въ его юной душ.
Параша, сидя на желзномъ ліст подл печки, подождала, пока не загудло въ печк пламя и не задрожала, дребежжа, внутренняя тонкая заслонка съ квадратными вырзами-оконцами по низу. Тогда она встала, забрала платье молодыхъ господъ и ушла.
Гурочка думалъ: — ‘Рождество подходитъ и какъ это оно такъ незамтно подкралось? Значитъ, вроятно, привезли уже и елки? И повсюду въ город, на рынкахъ, на Невскомъ, у Думы, въ Гостиномъ Двор, на Конно-Гвардейскомъ бульвар — елки. Цлые лса елокъ. Во всхъ магазинахъ выставки игрушекъ и подарковъ. Надо пойдти…’. ‘Съ кмъ? Ну, конечно, съ сестрой Женей. Она такая чуткая и такъ они, братъ и сестра, хорошо другъ друга понимаютъ…’.
‘Уроки — первый латинскій — не спросятъ, вчера вызывали… Второй — русскій — не боюсь, знаю… Третій — Законъ Божій… Ну, батюшку надо будетъ ‘заговорить’. Пусть разскажетъ о елкахъ… Откуда такой обычай?.. Чей онъ?.. Тяжело теперь батян… Въ пятомъ ихъ класс новая мода — быть неврующими… Посл Закона Божія — математика — урокъ Гурочкина отца, прозваннаго гимназистами ‘косинусомъ’. Папа врядъ-ли вызоветъ… Да, пожалуй, и cпвка будетъ, вотъ и не будетъ урока…
И сладкое чувство свободы, предпраздничнаго настроенія и радости жизни вдругъ охватило Гурочку. Онъ едва дождался прихода Параши съ платьемъ и сталъ одваться.
— Куда вы, баринъ?.. Еще только полъ восьмого. Мамаша наврядъ-ли встамши.
— Хочу, Параша, къ рынку до уроковъ пробжать посмотреть, не привезли-ли елки…
— И то… Надо быть, что и привезли.
Гурочка выбжалъ изъ комнаты.

***

Только начинало свтать. Въ синихъ туманахъ тонули дали Ивановской улицы. Было холодно. За ночь снгъ нападалъ и подблилъ разъзженныя улицы съ пожелтвшими колеями. Дворники дружно скребли желзными скребками панели. Пухлыя грядки снга ложились поперекъ скользкихъ обледенлыхъ плитъ. Кое где уже было посыпано хрустящимъ подъ ногами желтымъ, рчнымъ пескомъ.
На широкой и пустынной въ этомъ мст Николаевской подувалъ ледяной втерокъ съ Семеновскаго плаца. Морозъ крпко кусалъ за уши и за носъ.
Желтые и скучные по улицамъ еще rорли фонари и говорили о прошедшей длинной ночи. Уже издали увидалъ Гурочка въ блыхъ волнахъ морознаго тумана, парящихъ на холоду мелкихъ крестьянскихъ лошадокъ, низкія деревенскія розвальни и елки. Онъ ускорилъ шаги.
У Косого рынка, съ колоннами высокой галлереи, съ широкими отверстіями подваловъ внизу, мужики выгружали елки. Пахнуло душистымъ лснымъ запахомъ моха и хвои. Сладостно защемило сердце Гурочки.
Въ утреннемъ морозномъ воздух рдкіе голоса звучали глухо. Низко опустивъ голову, тяжело и надрывно кашляла лошадь. Вдоль панелей настоящей лсъ выросталъ. Елки — большія, въ два человческихъ роста — ‘вотъ такую бы намъ!..’, и маленькія, еле отъ земли видныя, въ пять коротенькихъ втокъ становились аллеями. Мохнатыя лапы втвей были задраны кверху и подвязаны мочалой. Цлыя горы елокъ безъ крестовинъ были навалены одна на другую. Лавочные молодцы въ полушубкахъ и блыхъ холщевыхъ передникахъ, въ мховыхъ шапкахъ похаживали подле, похлопывали руками въ кожаныхъ однопалыхъ, желтыхъ рукавицахъ. У лстницъ, ведущихъ въ подвалы стоймя стояли мороженые громадные осетры и блуги, въ бочкахъ въ снгу, какъ въ брилліантовой розсыпи, лежали судаки, стояли корзины съ корюшкой и со снтками и вкусно пахло мороженой рыбой. Рядомъ висли скотскія туши, дыбились колоды свиней, и въ берестяныхъ лукошкахъ грудами были навалены битые рябчики и тетерки.
Гурочка потоптался по елочнымъ аллеямъ, увидалъ гимназиста болгарина Рудагова, своего одноклассника, и пошелъ съ нимъ въ гимназію.
Праздничное настроеніе его не покидало.

***

Въ гимназіи по корридорамъ и классамъ горли керосиновыя лампы. Первый урокъ тянулся томительно долго. Старый латинистъ чехъ вызывалъ поочереди и шелъ переводъ Саллюстія съ разборомъ всхъ грамматическихъ тонкостей латинскаго языка.
Батюшку, конечно, ‘заговорили’. Онъ и самъ охотно пошелъ на это, поддаваясь общему передъ-рождественскому настроенію.
Лампы были погашены. Въ окна лился холодный, матовый свть хмураго зимняго дня. Въ клласс было свжо. Батюшка, высокій и худощавый, въ черной съ просдью, красивой бород ходилъ то около досокъ, то въ проходахъ между партъ и разсказывалъ о разныхъ Рождественскихъ обычаяхъ въ Россіи и заграницей.
— Вотъ у насъ, въ Петербург этого нтъ, чтобы со звздою по домамъ ходить… У насъ только елки — это боле немцкій обычай… А на юг у насъ, и вообще по деревнямъ собираются мальчики, устраиваютъ этакую пеструю звзду съ фонаремъ внутри, свтящую на палк и ходятъ по домамъ. Поютъ тропарь праздника и разныя такія рождественскія псни ‘колядки’… Хозяева надляютъ ребятъ чмъ, кто можетъ. Кто сластей дастъ, кто колбасы, кто хлба, что гусятины, вотъ и у самыхъ бдныхъ становится сытный праздникъ Христовъ. Такъ вдь это-же праздникъ бдняковъ!.. Праздникъ милосердія и подарковъ… Въ Вилеемскомъ вертеп, просто сказать — въ хлву — Пресвятая Два Mарiя родила Отроча млада Превчнаго Бога. Ангелы воспли Ему хвалу, пастухи поклонились Ему и волхвы изъ далекихъ странъ принесли ему, Младенцу Христу, драгоцнные дары.
Отецъ Ксенофонтъ окинулъ классъ грустными глазами и сказалъ:
— Ну вотъ ты, премудрый Майдановъ… Чему ты улыбаешься, невръ?.. Дарвина понюхалъ — всезнающимъ философомъ себя возомнилъ? Ты, братъ, не стсняйся, встань! Когда я теб говорю. Ноги у тебя отъ этого не отвалятся. И руку изъ кармана вынь. Передъ духовнымъ отцомъ стоишь. Ты что, братъ, думаешь?.. Сказки разсказываетъ старый попъ?
— Я, батюшка, ничего… Только мало-ли легендъ?..
— Эхъ, ты стоеросовая дубина!.. Легенда!.. Сказки, скажи!.. Но, почему-же на протяженіи девятнадцати вковъ люди живутъ этой легендой, этой сказкой?.. Благоуханно вчна она… Вотъ давно-ли народился твой, Майдановъ, Дарвинъ, а уже протухъ, провонялъ, и серьезные ученые отказались отъ него… И вернулись къ тому, что безъ Бога и самого міра не могло-бы быть. Единымъ Божіимъ промысломъ создана вся мудрая механика вселенной… Ты знаешь-ли, всеученый Майдановъ, что въ католической Германіи и Франціи въ этотъ день въ костелахъ устанавливаютъ вертепы? И сколько, подчасъ, тонкаго искусства, глубокой мысли вложено въ эти маленькія раскрашенныя фигурки изъ дерева, изъ гипса, или папье-маше. Въ вертеп сдланы ясли, солома виситъ изъ ршетки, стоятъ волы, оселъ, овцы. Тутъ-же сидитъ святой Іосифъ и Два Марія. Въ ясляхъ младенецъ Христосъ… А дальше изображена пустыня, волхвы на верблюдахъ и звзда въ неб… Прямо картина… Въ этотъ день въ костелъ идутъ поселяне французы, нмцы ремесленники, ведутъ дтей, преклоняютъ колни передъ вертепомъ и смотрятъ, и молятся и сколько тихой радости вливается незамтно въ ихъ души… Что-же, премудрый Майдановъ, они вс глупее тебя, гимназиста верзилы?.. Ты вотъ доросъ до того, что считаешь, что стыдно молиться Богу и верить въ Него. Погоди!.. Дорастешь и того часа, когда вспомнишь о Немъ и прибжишь подъ Его защиту. Только не поздно-ли будетъ? Ну, садись, и помни — сказалъ Христосъ: — будьте такими, какъ дти. Ихъ есть Царство Небесное…
Рзкій звонокъ внизу, у лстницы, возвстилъ большую перемну. Батюшка поклонился и, шурша пахнущей ладаномъ и розовымъ масломъ рясой, вышелъ изъ класса.
На четвертомъ урок, когда смуглый и черноволосый Рудаговъ мучился у доски, не зная, какъ ршить уравненіе со многими неизвестными, а Гурочкинъ отецъ въ синемъ вицъ-мундир, заложивъ руки въ карманы, стоялъ сзади него и слдилъ за несмлыми движеніями его руки, то писавшей мломъ буквы и цифры, то быстро стиравшей ихъ тряпкой, стеклянная дверь, съ синими тафтяными занавсками на нижнихъ стеклахъ пріоткрылась. За нею показалось плоское рыбье лицо инспектора.
— Извините, МатвйТрофимовичъ, — негромкимъ голосомъ сказалъ инспекторъ, — пвчіе на спвку!
Тяжелая тишина класса, где точно ощущались мученія Рудагова у доски, нарушилось. Пвчіе вскакивали съ мъстъ, съ грохотомъ бросали пенали въ ранцы, собирали книги и тетради. Раздавались голоса:
— МатвйТрофимовичъ, вы позволите?..
— Разршите, Матвй Трофимовичъ?..
Смлый Гурочка сунулъ въ руку Рудагову шпаргалку — ршеніе уравненія и тотъ, воспользовавшись суматохой, развернулъ ее и бойко застучалъ мломъ, найдя нужное ршеніе.
Гурочка съ другими пвчими мчался, прыгая черезъ три ступени внизъ, въ малый залъ, где уже сидлъ за фисгармоніей регентъ гимназическаго хора. Тонко и жалобно прозвенлъ камертонъ, певуче проиграла фисгармонія: — ‘до-ля-фа’…
Дружный хоръ гимназистовъ грянулъ:
— Рождество Твое, Христе Боже Нашъ… возсія мірови свтъ разума…
Шибко забилось сердце у Гурія… Праздники… Рождество… Елка… подарки всей семьи… Удивительная сила семейной любви и счастья быть маминымъ, иметь сестру и братьевъ, не быть одному на свт, сильной волною захлестывала Гурочкино сердце, и звонко звучалъ его голосъ въ хор:
— Въ немъ-бо звздамъ служащіи…

II

Гурочка издали увидалъ свою сестру Женю. Она спускалась съ подругами съ крыльца на большой, блымъ снгомъ покрытый гимназическiй дворъ. И точно первый разъ замтилъ Гурій, что его сестра совсмъ стала барышней.
Въ блой шапочке изъ гагачьяго пуха — охоты дяди Димы — въ блой вуалетк, въ скромной кофточк, она улыбнулась брату одними своими большими лучистыми голубыми глазами.
— Посплъ? — сказала она. — Я знала, что ты придешь меня искать.
— Мама сказала?..
— И безъ мамы догадалась… Услыхала, какъ ты рано подралъ сегодня въ гимназію… Что?.. Елки смотрлъ?.. Привезли?..
— Ну. Да.
— Хорошо… Пойдемъ… Я одна боюсь на Невскій… Съ тобой не страшно. Ты совсмъ кавалеръ… Ишь, какъ вытянулся…
Женя была немного выше Гурія. Высокая, стройная, очень хорошенькая, съ чуть вздернутымъ носомъ, съ темными каштановыми волосами и съ свтло-голубыми глазами, съ милой счастливой улыбкой на зарумяненныхъ морозомъ щекахъ она шла быстрыми шагами — ‘по Петербургски’ — рядомъ съ братомъ и весело болтала. Оба были бдно одты. Гурочкино пальто перешло къ нему отъ старшаго брата Володи, его выпустили внизу и домашнимъ способомъ надставляли кверху и все таки оно было коротковато. Отложной воротникъ фальшиваго барашка былъ потертъ и въ срыхъ проплшинахъ.
Женя бойко постукивала каблучками кожаныхъ ботинокъ, она не признавала суконныхъ теплыхъ ботиковъ, говоря, что ходить безъ нихъ — Петербургская мода.
Всего три часа было, но уже совсмъ стемнло. Оранжевыми кругами фонари по улицамъ загорлись. Стало, какъ будто еще темнее, но вмст съ тмъ и уютне и интимне. Мягко и неслышно лошади по снгу ступали, быстро скользили безчисленныя санки извощиковъ. Ласково раздавалось:
— Э-ей, поберегись!..
— Куда-же? — спросила Женя.
— По всему Невскому, отъ самой Литейной.
— Ну, конечно, часы смотреть? — съ ласковой насмешкой сказала Женя.
— Да.
— Успокойся, будуть у тебя часы. Только покажи, какіе?
— Я хотелъ… чтобы съ браслетомъ.
— Посмотримъ.
На углу Невскаго и Владимирской пришлось подождать, пока городовой въ черной шинели и валенкахъ, закутанный башлыкомъ, белой палкой не остановилъ движенія. Столько было саней!.. Нетерпливо фырчалъ на снгу чуждый Петербургу и странный автомобиль.
— Я думаю, ихъ много у насъ не будетъ, — сказала Женя.
— Почему?
— Снгъ… Не везд такъ расчищено, какъ на Невскомъ. А по снгу машин трудно.
— А какъ хорошо!.. Быстро!.. Удобно!..
Сестра съ любовной насмешкой посмотрела на брата.
— Тебе нравится?
— Оч-чень! Я хотлъ-бы быть шофферомъ!
— Кмъ, кмъ только не хотлъ ты быть, милый Гурій… Помню, что первое, о чемъ ты мечталъ — быть пожарнымъ… Въ золотой каск.
— Ну, это когда еще было… Я совсмъ маленькій былъ.
— Потомъ… почтальономъ.
— Полно вспоминать, Женя, — недовольно сказалъ Гурочка.
— Нтъ, постой… Потомъ — ученымъ путешественникомъ, этакимъ Гекторомъ Сервадакомъ изъ Жюль-Верновскаго романа. Ну, а теперь?.. Ты надумалъ?.. Кмъ-же ты будешь въ самомъ дл? Ты уже въ пятомъ класс. Еще три года — и вс дороги теб открыты. Университетъ?.. Политехникумъ?.. Инженерное училище?.. Военно-Медицинская академія?.. Куда?.. Можетъ быть офицеромъ будешь, какъ дядя Дима?.. Какъ дядя Тиша?..
— Я, Женя, какъ то еще не думалъ объ этомъ.
— А, я!..
— Ну, знаю… Артисткой!..
— Ты помнишь дядю Диму? — перемнила тему Женя.
— Очень смутно… Я былъ совсмъ маленькимъ, онъ юнкеромъ тогда былъ. Я немного боялся его. Помню, что онъ приходилъ со штыкомъ и долго одевался въ прихожей, мама всегда ему башлыкъ заправляла. Володя его штыкъ-юнкеромъ прозвалъ… Помню еще стихи про него говорилъ Володя: — юнкеръ Шмитъ изъ пистолета хочетъ застрелиться.
— Охъ, ужъ этотъ нашъ Володя!
— А что?..
— Летитъ куда-то…
— Вверхъ?
— Боюсь, что въ бездну.
Удивительный Невскій перспективу свою передъ ними открывалъ. Дали темны и прозрачны были. Въ густой лиловый сумракъ уходила череда все уменьшающихся фонарей и дальніе казались звздами, спустившимися на землю. Отъ витринныхъ огней магазиновъ желтоватый свтъ лился на широкія панели. Изнутри у самыхъ стеколъ были зажжены керосиновыя лампы, чтобы стекла не покрывались морознымъ узоромъ, закрывавшимъ выставки.
Густая толпа народа шла по Невскому. Модный былъ часъ — четыре. Женя съ Гуріемъ шли быстро, искусно лавируя въ толп. Это тоже было по ‘Петербургски’. Они гордились тмъ, что были Петербужцами, что въ толп не терялись, что эта нарядная толпа, суета передпраздничной улицы были имъ родными, съ дтства привычными. Гд уже очень стало много народа, за Пассажемъ, Женя взяла Гурія подъ руку и мило улыбаясь шепнула: — ‘совсмъ кавалеръ’…
Они вспоминали всхъ родныхъ, говорили о томъ, кто что и кому подаритъ на елку. Это называлось у нихъ ‘длать перекличку’.
— Ахъ, Володя!.. Володя!.. Онъ старше тебя, онъ долженъ бы быть ближе ко мн. А мы съ нимъ точно чужіе. И всегда то онъ меня обижаетъ. Очень уже онъ умный. Ты, Гурочка, мн миле, ты проще.
— Мерси.
— Какъ думаешь, какого звря пришлетъ намъ дядя Дима въ этомъ году?.. Въ прошломъ году онъ прислалъ намъ тигровую шкуру… Своей охоты.
— Слона!
— Милый Гурочка, слоны въ Туркестан не водятся. Дядя Дима самый далекій отъ насъ… Страшно подумать… Въ Пржевальск… Почти полторы тысячи верстъ отъ желзной дороги. Дядя Тиша на xутор.
— Мн всегда, Женя, почему-то вспоминается ‘Вечера на xутор близь Диканьки’ Гоголя. Ты бывала у тети Нади… Похоже?..
— Да, если хочешь. Просто, уютно, очень сытно… Мило… своеобразно… Патріархально…
— Всегда намъ на праздники шлютъ то гусей, то индюковъ, то поросенка… А помнишь, соленый виноградъ… или соленый арбузъ. Розовое варенье. Пальчики оближешь. Ароматно, вкусно…
— А въ общемъ, точно тонкую бумагу кляксъ-папиръ жуешь.
— Они богатые?
— Какъ сказать?.. Трудятся… Домъ у нихъ лучшій на хутор, подъ железной крышей… Опять-же онъ есаулъ.
— Не правда-ли, какъ это занятно, что у насъ дядя казакъ…
На углу Михайловской, гд былъ громадный домъ-дворецъ Елисева, нельзя было не остановиться. Въ гигантскихъ окнахъ — въ Петербург еще и не было такихъ — горами сласти и фрукты были навалены. Большая кисть желтыхъ банановъ съ потолка свшивалась, финики въ длинныхъ овальныхъ коробкахъ, винныя ягоды, изюмъ трехъ сортовъ, яблоки пунцово-красныя, зеленыя, оранжевыя, почти блыя, розовыя, длинныя, продолговатыя Крымскія, плоскія, какъ рпа — ‘Золотое смячко’, виноградъ восьми сортовъ, апельсины, мандарины, ананасы — все глазъ ласкало и странныя мысли о далекихъ странахъ наввало. Когда двери открывались, изъ ярко освщеннаго магазина тянуло прянымъ, ‘экзотическимъ’ запахомъ ванили и плодовъ.
— Какіе мандарины! — воскликнулъ Гурочка. — Ты видишь, Женя?.. Больше апельсиновъ… И совсмъ плоскіе. Это изъ подъ Батума. А тамъ японскiе какисы… Такихъ у насъ на елк не будетъ.
— Ты завидуешь?
— Ничего подобнаго… Мама врно говорить: — Бога гнвить нечего… все у насъ есть… слава Богу, сыты, обуты, одты. А вдь есть голодные… Мама всегда учила — не смотри на богатыхъ и не завидуй имъ, а смотри на бдныхъ и жалй ихъ.
— Мамина мудрость.
Не доходя до Мойки Гурочка потащилъ сестру переходить Невскій. Женя догадалась въ чемъ было дло.
— Часы?..
— Да. У Буре.
Окна часового магазина были высоко надъ землею и надо было издали смотрть на выложенные на бархатные щиты золотые, серебряные и темной стали кружки часовъ.
— Постоимъ, — вздыхая сказалъ Гурочка.
— Хороши?
— Оч-чень.
— Kакiе же теб приглянулись?..
— Вонъ т маленькіе… никкелевые… со свтящимся циферблатомъ и съ ремешкомъ.
— Будутъ твои… Только это большой секретъ и прошу меня не выдавать. Мама сказала, что ддушка еще шой секретъ и прошу меня не выдавать. Мама сказала, что ддушка еще на прошлой недл прислалъ теб на часы.
— Женя!.. милая!..
— А ты знаешь, что мы пошлемъ ддушк. Это Шура придумала. Молитвенникъ въ переплет темнаго бархата. Каждая страница въ узорной цвтной рамк. Узоръ везд старинный, Русскій. Сто страницъ въ молитвенник, и узоръ нигд не повторяется. Это очень дорогое Сінодальное изданіе. Я видала. Очень красиво. Оч-чень!
— А пап — масляныя краски. Какъ давно онъ мечтаетъ о нихъ. Это ршено…
— Да, Шур поручено ихъ подобрать.
— У Даціаро?..
— У Аванцо. Хочешь посмотримъ?..
Гурочка понялъ хитрость сестры и локтемъ прижалъ ея локоть.
— Знаемъ… знаемъ, — сказалъ онъ.
— Ну, что знаешь, — притворно равнодушно сказала Женя. — Ничего ты, мой милый, не знаешь…
Но у нотнаго магазина Юргенсона Женя замедлила шаги, а потомъ и вовсе остановилась. Ни интереснаго, ни красиваго тамъ ничего не было. Разложены были нотныя тетради съ крупными заголовками, но за стеклянными дверями блдно-голубыя, розовыя и блыя афиши висли. Он-то и привлекли вниманіе Жени.
‘Концертъ солистки Императорскихъ театровъ Mарiи Ивановны Долиной’… ‘Концертъ народной псни Надежды Васильевны Плевицкой’… ‘Концерть Анастасіи Димитріевны Вяльцевой’… Вечеръ романса… Концерт… концерт… концерт…
Эти афиши точно заколдовали Женю. Она и холодъ позабыла. Маленькія ножки въ старенькихъ ботинкахъ стыли на снгу. Женя толталась на мст и все не могла отойти отъ этихъ заманчивыхъ афишъ. Открывалась дверь магазина. Душистымъ тепломъ тянуло оттуда. Видны были пустые прилавки и скучные шкапы съ картонками. Жен казалось, что несло изъ магазина запахомъ сцены и эстрады, ароматомъ артистической славы. Сюда за нотами ходили артистки.
Артистки!!.
Гурочка равнодушно просматривалъ афиши.
— Вотъ и тебя, Женечка, когда нибудь такъ аршинными этакими буквищами про-пе-чатаютъ: — ‘концертъ пвицы Евгеніи Матвевны Жильцовой’… Да, нть!.. Ты будешь въ опер… И я, гимназистъ седьмого класса, изъ райка буду неистово орать: — ‘браво Жильцова!… Жильцова бисъ!’…
— Тише ты!.. Съ ума спятилъ!.. На насъ оборачиваются… Смотрятъ на насъ.
— Привыкай сестра… Артистка!.. Талантище!..
— Идемъ домой… Поди, тоже замерзъ, какъ и я…

III

Артистка!..
И точно Женя мечтала стать артисткой. Все это такъ неожиданно, чисто случайно вышло ныншнимъ лтомъ.
Женя гостила у тети Маши на дач въ Гатчин. На стеклянномъ балкон въ одномъ углу горничная на гладильной доск горячимъ утюгомъ гладила блье трехъ барышень, двоюродныхъ сестеръ Жени — Шуры, Муры и Нины, въ другомъ Женя разсыпчатое тсто для печенья готовила. Съ пальцами, перепачканными масломъ и мукою Женя во все горло пла по памяти, слышанный ею отъ матери старинный романсъ.
— ‘Не искушай меня безъ нужды
Возвратом нжности твоей
Раз-очарованному чужды
Все обольщенья прежнихъ дней’…
— Вотъ хорошо то, барышня, чистый соловей, — похваливала горничная, нажимая утюгомъ на плойку.
Воробьи за раскрытыми окнами трещали. Въ зелени яркихъ турецкихъ бобовъ съ коралловыми кисточками цвтовъ ряли бабочки. Голубое небо висло надъ садами. Томительно прекрасна была тишина жаркаго полудня.
— ‘Нмой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнемъ слова,
Такъ другъ заботливый больного
Его дремоты не тревожь’…
Внезапно дверь отворилась и прямо на балкон появился человкъ въ соломенной панам, въ свтломъ летнемъ костюме и съ тростью въ рук.
Женя, какъ испуганная птичка, вспорхнула и умчалась, оставивъ доску, стеклянную рюмку и рядъ желтоватыхъ кружковъ на желзномъ лист. Горничная вопросительно смотрла на вошедшаго.
— Скажите, милая, кто это у васъ тутъ плъ?..
— А плъ-то кто?.. А барышня наша, Евгенія Матвевна.
— Могу я видть ея мамашу?
— Маменька ихъ здcь, тоже въ гостяхъ… Если чего надо, скажите, я пойду доложу. Какъ сказать-то о васъ прикажете?
— Скажите, господинъ Михайловъ изъ Русской оперы.
Женина мать, Ольга Петровна, получивъ докладъ, вышла на балконъ. Она была смущена. На ея свжихъ щекахъ проступили красныя пятна. За дверью невидимыя и неслышныя стали Женя и ея двоюродная сестра Шура.
— Простите меня, сударыня, — сказалъ господинъ Михайловъ. У него были мягкія манеры и вкрадчивый пріятный голосъ. — Можеть быть, мое вторженіе покажется вамъ неделикатнымъ и совершенно напраснымъ для васъ безпокойствомъ. Но, какъ артистъ, я не могъ… Я проходилъ мимо вашей дачи, когда услышалъ пніе… Божественный, несравненный романсъ Глинки. Я просто таки не могъ не зайти и не поинтересоваться, кто же это такъ очаровательно поетъ? Сказали — ваша дочь… Простите, ваша дочь училась?.. учится?.. готовится куда нибудь?..
— Нтъ. Она сейчасъ въ гимназіи… Она только въ церковномъ хор поетъ. Вотъ и все.
— Но вдь это несомннный талантъ!.. Голосъ!.. Ей необходимо учиться… Такая рдкая чистота, такой тембръ… Фразировка… Можно думать, что ей кто нибудь уже поставилъ голосъ. А вы говорите, что это безъ работы, безъ тренировки… Это-же феноменально…
Ольг Петровн ничего не оставалось, какъ пригласить господина Михайлова въ гостиную. Неудобно казалось оставить его передъ пахнущими ванилью кружками изъ теста и простенькими панталончиками въ плойкахъ Шуры, Муры и Нины.
Господинъ Михайловъ слъ подъ высокими фикусомъ, въ кресло, поставилъ между ногъ палку съ золотымъ набалдашникомъ, повсилъ на нее свтло-желтую панаму и съ тми актерскими, плнительными ужимками, которыя невольно покоряли смущенную Ольгу Петровну, сладкимъ ворковалъ баритономъ:
— Я могу устроить вашей дочери пробу у Феліи Литвинъ.
— Я не знаю право… Моя дочь раньше должна окончить гимназiю.
— Я понимаю, сударыня… Я все это отлично даже понимаю. Можетъ, васъ стсняетъ?.. Нтъ?.. Увряю васъ… госпожа Вельяшева съ удовольствемъ займется съ вашей дочерью… А тамъ консерваторія… И, если ничего неожиданного не случится, — сцена ей обезпечена.
— Сцена?..
Господинъ Михайловъ только теперь замтилъ большой и видимо семейный портретъ красиваго почтеннаго священника съ наперснымъ крестомъ, висвшій на стн противъ него и поспшилъ добавить:
— О! Ничего, сударыня, предосудительнаго. Императорская сцена!.. Вы сами, вероятно, слыхали: — Мравина, Куза, Славина, Рунге, Долина вина, Куза, Славина, Рунге, Долина — все дочери почтенныхъ отцовъ!.. Супруги, можно сказать, сановныхъ лицъ… Строгіе нравы Императорской сцены извстны… Артистка за кулисами творитъ крестное знаменіе прежде чмъ выйти на сцену…
— Да… Да, я понимаю…
Ольга Петровна окончательно смутилась.
— Такъ все это неожиданно. Женя совсмъ ребенокъ.
— Простите, что обезпокоилъ васъ, но, разршите… Я живу здсь по соседству, разршите еще разъ навстить васъ и возобновить, вижу, волнующій васъ разговоръ?
— Пожалуйста… Милости просимъ…
Ольга Петровна проводила гостя до крыльца. Онъ шелъ безъ шляпы и, стоя на ступеняхъ, еще разъ низко по актерски ей поклонился.
— Увряю васъ, сударыня, — сказалъ онъ медовымъ своимъ голосомъ, — никогда не осмлился-бы побезпокоить васъ, если-бы не былъ увренъ въ своемъ опыте… Рдкій, смю васъ уврить, голосъ… Замчательный по красот и сил!
И онъ быстро исчезъ за поворотомъ улицы.
Едва Ольга Петровна вошла въ гостиную, какъ точно вихрь налетлъ на нее и закружилъ ее на мст. Женя охватила ее и, прыгая и танцуя подл матери, плача и смясь, въ одно время говорила:
— Мамочка!.. Да что-же это такое?.. Онъ сказалъ!.. Да неужели это правда?.. Мамочка, ты не откажешь?.. Нтъ?.. У Литвинъ?.. У Вельяшевой?..
Она оставила мать и пронеслась по всему залу, подпрыгивая черезъ шагъ на одной ног, какимъ-то мазурочнымъ темпомъ, потомъ схватила Шуру за руки и понеслась съ нею.
— Шурочка, — звонко кричала она. — У меня талантъ!.. У меня голосъ!.. За-м-чательный по кра-сот и сил!.. Ты слышишь?.. Это замчательно, это упоительно!.. Это сверхъ-есте-ственно!..
Она рзко остановилась, бросила свою двоюродную сестру и снова подбжала къ матери.
— Мамочка!.. А папа?..
Но ‘Косинусъ’ на все согласился.
И начались рулады ‘сольфеджіо’, отъ которыхъ прятался въ свою комнату Володя и, сердито хлопая дверью, рычалъ:
— Опять завыла!..
И съ руладами этими росло, ширилось, крпло умилительное чувство своей силы, независимости, желанія завоевать жизнь, добыть славу, стать знаменитостью…
О томъ, что произошло написали ддушк, отцу проіерею. Съ волненіемъ ждала его отвта Женя. Но ддушка отнесся благосклонно, прислалъ благословеніе внучк: — ‘послужить на еатр искусству и Богомъ даннымъ талантомъ смягчать сердца людей и давать имъ кроткую радость красоты своего пнія’.
Иного, впрочемъ отъ ддушки и не ждали: — былъ онъ широко образованный, святой жизни человкъ и безъ предразсудковъ. Про него говорили: — ‘передовой’.

IV

У Гурочки было два дяди — родной дядя, братъ его матери — дядя Дима, туркестанскій стрлокъ и мужъ сестры матери, тети Нади — дядя Тихонъ Ивановичъ Вехоткинъ — донской казакъ.
Дядя Тихонъ Ивановичъ жилъ въ войск Донскомъ, на хутор, гд у него было свое хозяйство. Какъ только Ольга Петровна, или Марья Петровна замчали, что Женя, или Шура блднли отъ классныхъ занятiй — сейчасъ-же шелъ разговоръ: — ‘а не отправить ли ихъ на лето, къ тет Над?.. У дяди Тиши молочка он въ волю попьютъ… Свое непокупное, степовое?.. Ну и кумысъ можно тамъ имъ давать?.. Да и воздухъ не Петербургскихъ дачъ… Опять-же и солнце’. И Шура, и Женя то вмст, то порознь хали подъ благодатное солнце юга проводить, какъ он называли ‘вечера на хутор близъ Диканьки’.
И попадали он тамъ въ совсмъ особенное и преизобильное царство. Кругомъ были Руccкiе. Какой звучный и яркій Русскій языкъ былъ тамъ, какія псни тамъ пли, какъ свято блюли вру православную и Русскій обычай, а придетъ кто къ дяд и первый вопросъ: — ‘Вы изъ Россіи?..’. Или скажетъ дядя Тиша: — ‘Снокосъ близокъ, надо Русскихъ рабочихъ пошукать, своими не управиться’.
Ддъ Тихона Ивановича былъ простой казакъ — урядникъ. Отецъ выбился въ офицеры, а самъ Тихонъ Ивановичъ кончилъ Донской кадетскій корпусъ и Николаевское кавалерійское училище въ Петербург, и на груди носилъ училищный жетонъ — золотого распластанного Николаевскаго орла съ гвардейской звздой. Онъ былъ уже — ‘образованный’, однако, своего казачьяго хозяйства не бросилъ, только повелъ его боле раціонально, гд можно прикупалъ или арендовалъ землю, обзавелся машинами, широко съ Наденькой поставилъ птичье хозяйство. Первый курень былъ его на хутор. Основная хата подъ желзную крышу была выведена, сараи тоже были крыты оцинкованнымъ желзомъ.
Въ то самое утро, когда Гурочка, почуявъ смолистый запахъ растопокъ, ‘по ассоціаціи идей’ вспомнилъ, что близко Рождество Христово и заторопился выйти на улицу, чтобы полюбоваться елками — дядя Тихонъ Ивановичъ проснулся въ ночной тишине отъ крпкой заботной мысли: — ‘Рождество на носу. Надо роднымъ свой хуторской подарокъ посылать, а какъ пошлешь? Съ самаго Николина дня установилась оттепель. Теплынь такая — хотя-бы и весн въ пору. Степь развезло, дороги раскисли. Какъ тутъ бить птицу — протухнетъ въ дороге’.
Неслышно ступая босыми ногами по узорному въ цвтныхъ лоскуткахъ коврику, Тихонъ Ивановичъ въ холщевыхъ портахъ и ночной рубашк, завязанной у ворота тесемкой, подошелъ къ окну и осторожно, чтобы не разбудить жену, отложилъ внутреннія ставни.
Мягкій и ровный свтъ шелъ отъ степи, еще вчера мрачной и черной. Ровнымъ пологомъ легъ блый, искристый снгъ и свтился и будто игралъ подъ высокимъ звзднымъ небомъ. Въ разъ, въ одну ночь стала по Дону зима. Ровный втеръ надъ степью подувалъ и нжно посвистывалъ. Тонкiе прутики краснотала шевелились подъ нимъ и мелкою осыпью упадали съ малиновыхъ хлыстовъ снжинки. Здоровымъ ароматнымъ морозомъ тянуло отъ окна… Тихонъ Ивановичъ взялъ со стола спички и поднесъ зажженный огонекъ къ градуснику.
‘Хо!.. Хо!.. Пятнадцать Реомюра ниже ноля! Вотъ такъ, такъ!!.. Не даромъ вчера съ вечера задулъ втрякъ съ сверо-востока. Сибирскую стужу принесъ на Донъ’.
Какая тишина была въ степи!.. Дуновеніе втра было слышно въ ней и легкій шорохъ высокаго засохшаго могильника на валу у ограды куреня. Между окнами двойныхъ рамъ, въ ват съ разбросанными по ней цвтными шерстинками въ стаканахъ круто замерзла до самаго дна вода и выпуклымъ кругомъ легла по верху. По угламъ стеколъ серебрился причудливый узоръ — художественныя упражненія никмъ непревзойденнаго ддушки мороза. Вверхъ по стекламъ разсыпались белыя звздочки.
Совсмъ хорошо.
Съ постели мягко спрыгнула кошка. Тихонъ Ивановичъ оглянулся. Наденька сидла на постели. Отъ лампадки, затепленной передъ иконами, падалъ золотистый отсветъ на ея светлые, цвта сплой ржи волосы.
— Ну, какъ, Тиша?..
— Пятнадцать ниже ноля. Самое нонче гусей и индюковъ рзать. задеревенютъ въ одну ночь, а завтра и пошлемъ.
— А дорога?..
— Самй снгъ. Все бло. Санями покатимъ. Да теперь, какъ видно уже и не ослабитъ. До самаго до Крещенья продержитъ, а то и до масляной. Аль-бо мятель только нагрхъ не задула. Да и то — не задуетъ. Ишь звзды какъ подъ утро разъигрались… Сколько-же, мать, кого рзать повелишь?..
Наденька поморщилась. Пора-бы, кажется, и привыкнуть къ тому, что птицу разводятъ не для утхи, а чтобы рзать и сть… А все не могла. Все было жаль своихъ гусей и индюковъ. Поди и имъ жить-то хочется.
— Охъ, Тиша. И думать не могу.
— И-и, мать… Если мы ихъ не заржемъ, гляди, они насъ съ тобою заржутъ.
— Врно, Тиша. А все точно смертный приговоръ имъ подписываю… Ну вотъ… Батюшк надо… Хотя пару ему, какъ прошлый годъ посылали… Оленьк пару и индюка.
— Ну нтъ! Ей пару индюковъ надо! Ить семья у нея большая. Да ка-бы не Володька ихъ, кажись все имъ отдалъ-бы. Tакіе вотъ славные люди. А уже Женя — храни ее Христосъ!.. Поетъ-то какъ!.. А?.. Мать?.. Поетъ-то!
— Простить Волод не можешь…
— И никогда не прощу… Ему прощать?.. Шалай!.. Сукинъ котъ!..
— Ну, оставь… Не хорошо! Машеньк по штук.
— Нтъ уже прости и Mаш всего по пар. Одна Шура ея чего стоить. Ангелъ Господень. Не человкъ. Доброта, красота, а искусница!..
Тихонъ Ивановичъ подошелъ къ стеклянному шкапу, стоявшему въ углу горницы, открылъ дверцу и досталъ съ полки серебряный стаканчикъ чеканной работы.
— Всякій разъ, какъ посмотрю, умилюсь. Удивленію подобно. Да неужто то наша Шурочка, въ Строгоновскомъ училищ будучи, такую штуку своими нжными пальчиками вычеканила? Маки то, какъ живые!.. На листьяхъ каждую жилочку положила. Помнишь, какъ въ прошломъ году пріхала къ намъ кумысъ пить. Весь хуторъ… Что хуторъ?.. Станицу всю перебуровила… Двье все наше съ ума посходило. Какимъ вышивкамъ, какимъ кружевамъ, какимъ плетеньямъ всхъ научила. Я, говорить, въ этомъ году тутъ школу прикладного искусства открою. Нтъ, уже кому, кому, а имъ то по пар и гусей, и индюковъ.
— Да куда-же имъ? У нихъ вдь свое хозяйство.
— Ну, это, сказала тоже мать. У нихъ ить Гатчинскіе гуси, а наши Донскіе… Полагаю я не малая разница. Попробуютъ, поди — поймутъ, какіе слаже. А Шурочка… Ей Богу, кабы не двоюродная — вотъ нашему Степану невста… Такъ, я, мать, пойду распоряжусь, а ты рогожи и холсты приготовь.

***

Только хотли садиться полудничать, какъ на двор залаяли собаки.
— Кого это Богъ несетъ, — сказалъ, поднимаясь изъ за стола, Тихонъ Ивановичъ. — А ить это кумъ!.. Николай Финогеновичъ… Аннушка, — крикнулъ онъ двушк, прислуживавшей у стола, — проси гостя, да поставь еше приборъ.
Столовая, узкая комната, съ однимъ окномъ на станичную улицу, отдленную маленькимъ палисадникомъ и съ двумя широкими окнами на галдарейку со стеклянною стною была вся напоена яркимъ, зимнимъ, солнечнымъ свтомъ.
Тихонъ Ивановичъ досталъ хрустальные графинчики съ водками. Заигралъ радужными цвтными огнями хрусталь въ солнечномъ луч.
— Постъ, вдь, Тиша, — тихо сказала Наденька. — Можно-ли?
— И, мать… Не знаешь. Казаку и водка постная. Что въ ней — хлбъ, да тминъ, да тысячелистникъ? Гость дорогой, уважаемый кумъ, притомъ-же хуторской атаманъ. Да и старикъ. Георгiевскій кавалеръ. Какъ можно такого гостя да не уважить?
Николай Финогеновичъ Калмыковъ, хорунжій изъ простыхъ казаковъ, высокій, плотный, крпкій, осанистый появился на порог комнаты, истово перекрестился на иконы, почтительно поцловалъ руку у Наденьки и крпкими мужицкими пальцами принялъ тонкую руку Тихона Ивановича.
—Ты прости меня, кумъ. Самъ понимаю: — ‘незванный гостъ хуже татарина’. Да ить дло то какое у меня. Спозаранку встамши, услыхалъ я — гуси у тебя кричать, ну и догадался. Значить, къ празднику ржутъ. Посылку готовите сродственникамъ. Вотъ я и пришелъ вамъ поклониться.
Старый казакъ, разгладивъ широкою ладонью окладистую сдую бороду низко въ поясъ поклонился сначала хозяину, потомъ и хозяйк.
Онъ былъ въ длинномъ, до колнъ, чекмен, безъ погонъ, cраго домадльнаго сукна, въ синихъ съ домадльнаго сукна,въ синихъ съ широкимъ алымъ лампасомъ шараварахъ и въ низкихъ стоптанныхъ сапогахъ на высокихъ каблукахъ.
Какъ ни привыкла Наденька къ станиц и ея обитателямъ, но всякій разъ, какъ приходили къ ней такіе старики, какъ Калмыковъ, ей казалось, что это были совсмъ особенные люди. Да и люди-ли еще? Калмыковъ былъ еще и не такъ большого роста, ниже во всякомъ случа ея Тихона, а вошелъ и точно собою всю горницу наполнилъ. Густые сдые волосы серебряной волною ниспадали къ бурому уху, гд посверкивала серебряная серьга, усы, борода, все было какое то иконописное, точно сорвавшееся съ картины Васнецова, съ его богатырей на застав. На Георгіевской ленточк на груди вислъ серебряный крестикъ, крпкія, сильныя руки прочно легли на столъ. Человкъ безъ образованія, полуграмотный, въ полку былъ вахмистромъ, а случись что, къ кому идти за совтомъ, кто научить, какъ съ коровами обращаться, кто по какимъ-то ему одному вдомымъ примтамъ скажетъ, когда наступитъ пора пахать, когда cять, когда косить? Точно кончилъ онъ какой-то особенный, жизненный университетъ, съ особыми практическими дисциплинами и съ прочными, непоколебимыми убжденіями вошелъ въ жизнь, чтобы такъ и идти, никуда не сворачивая. Который разъ единодушно и единогласно избирался онъ хуторскимъ атаманомъ и съ какимъ тактомъ атаманилъ на хутор. Какъ умлъ онъ подойти къ ней, столичной барын, и какъ умлъ обойтись съ хуторскими казачками, лущившими тыквенныя и подсолнечныя смячки. Однимъ языкомъ и объ совсмъ особомъ говорилъ онъ съ Тихономъ Ивановичемъ и иначе говорилъ съ казаками малолтками. Проскочитъ иной разъ неврно услышанное ‘ученое’ слово, скажетъ ‘волосапетъ’, ‘канкаренція’, ‘ихфизономія’, но такъ скажетъ, что и не поймешь, — нарочно онъ такъ сказалъ, или не знаетъ какъ надо говорить.
Тихонъ Ивановичъ очень полюбилъ своего кума и часто отводилъ съ нимъ душу, бесдуя то на хозяйственныя темы, то говоря съ нимъ о томъ, что у него на душ наболло.
— Садись, садись, Николай Финогеновичъ, гостемъ будешь.
— Да вы какъ-же, ужли-же не полдничали еще?
— Припоздали маленько, съ птицей возившись, — сказала Наденька, — милости просимъ, откушайте нашего хлба-соли.
— Разв что только попробовать, — сказалъ Николай Финогеновичъ, усаживаясь на пододвинутый ему Аннушкой стулъ.
И слъ онъ прочно, точно вмст со стуломъ вросъ въ землю, какъ громадный кряжистый дубъ.
— Какой начнемъ?.. Простой?.. Или Баклановской?.. Глянь-ка какимъ огнемъ въ ней перецъ то горитъ! Чистый рубинъ! Или мягчительной, на зелененькой травк, или полынной?
— Да ужъ давайте полынной.
— Икорки, Николай Финогеновичь?
— Да что это вы право, Тихонъ Ивановичъ на меня разоряетесь, а ить я еще къ вамъ притомъ-же и съ просьбою. Ну, бывайте здоровеньки!
— И теб того-же.
— Огонь, а не водка… Такъ вотъ, Тихонъ Ивановичъ, иду это я, значитъ, сегодня на базъ, скотин корма задать и слышу — гуси у васъ раскричались. Меня, какъ оснило. — Значитъ, кумовья посылку своимъ готовятъ. Такъ?.. Угадаль, аль нтъ?..
— Угадали, Николай Финогеновичъ. Рождество близко. Пора своимъ послать, чмъ Господь насъ благословилъ… Еще позволишь?..
— Разв уже по маленькой?.. Когда же посылать то надумали?
— Если погода продержитъ, завтра съ разсвтомъ коней запрягу, да и айда на станцію.
— Такъ… такъ… Вотъ къ вамъ моя просьбица. Не свезете-ли вы и мои посылочки… Ить у меня въ лейбъ-гвардейскомъ полку внукъ, сухарей ему домашнихъ старуха моя изготовила, мшокъ, да горшочекъ своего медку… Ишшо племенникъ у меня въ Питер въ училищ, хотлось-бы ему колбасъ домашнихъ, да окорочекъ ветчинки…
— Что-же… Валяй, вмст все и отправлю.
— Спасибочко!.. Вы ить, Тихонъ Ивановичъ, въ январ и на службу…
— Да въ полкъ. Опять мать одна останется за хозяйствомъ смотрть. Ужъ у меня на тебя надежда, что ты ее не забудешь, поможешь, когда нужда придетъ.
— Это уже не извольте безпокоиться.
— Съ рабочими теперь трудно стало.
— И всегда нелегко было, Тихонъ Ивановичъ.
— Этотъ годъ не знаю самъ почему мн какъ то особенно трудно уходить на службу.
— Что такъ?..
— Да, пустяки, конечно… Страхи ночные. Бсъ полуночный.
— А вы его крестомъ, Тихонъ Ивановичъ. Онъ супротивъ креста не устоитъ. Мигомъ въ прахъ разсыпется.
— Я теб, Николай Феногеновичъ, про своего племянника, Володьку не разсказывалъ?
— Видать — видалъ у васъ лтомъ какой то скубентъ по куреню вашему шатался, а разсказывать — ничего не разсказывали.
— Ну такъ вотъ, слушай… Еще рюмочку подъ постный борщъ пропустимъ. Смутилъ меня въ тотъ пріздъ Володька, можно сказать, сна лишилъ, шалай проклятый, сукинъ котъ!.. Видишь-ли ты какая у меня вышла съ нимъ преотвратительная исторія.
— Прошлымъ лтомъ, значить, прізжаетъ ко мн мой племянникъ и въ самый разгаръ лта. На степу косить кончали, стога пометали, выгорать стала степь.
Николай Финогеновичъ, со смакомъ закусывая большимъ ломтемъ пшеничнаго хлба, уписывалъ тарелку щей, Тихонъ Ивановичъ и сть пересталъ, тарелку отставилъ и повернулся полъ-оборотомъ къ гостю.
— Прізжаетъ… Подъ вечеръ дло ужа было. Подрядилъ онъ хохла на станціи, въ бричк пріхалъ. Телеграммы мн не давалъ, значить, по новому, не хотлъ родного дядю безпокоить. А самъ понимаешь, какое тутъ безпокойство — одна радость — родного племянника принять. Вылазитъ изъ брички… Я его допрежъ не видалъ. Росту онъ средняго, такъ щупловатый немного, съ лица чистъ. Студенческая куртка на немъ на опашь надта поверхъ рубашки красной, ну фуражка. Я, было, обнять его хотлъ, расцловать, какъ полагается, по родственному… Чувствую отстраняется. Значить, опять по новому, безъ родственныхъ нжностей. Отвели мы его въ горницу, вечерять сготовили, про родныхъ распросили, а на утро общалъ я ему хозяйство свое показать, похвалиться тмъ, что самъ своими трудами создалъ.
— Такъ ить и то, похвалиться-то есть чмъ, — сказалъ Николай Финогеновнчъ и невольно подставилъ тарелку подъ протянутый ему Надеждой Петровной уполовникъ со щами… — Ну и щи у васъ, мать командирша, — сказалъ онъ, какъ-бы оправдываясь, — не повришь, что постныя. Не иначе, какъ вы тамъ чего нибудь такого да положили. Замчательныя щи. Моей старух у васъ поучиться надо.
— На утро… А уже какое тамъ утро!.. Bс кочета давнымъ давно пропли, рабочій день въ полномъ ходу. А я, знаете, съ Павломъ — работникомъ все прибралъ, врите-ли по саду, по двору, по стежкамъ блымъ песочкомъ присыпали, гд у плетня дурнопьянъ поросъ повыдергали, чисто, какъ на инспекторскій смотръ какой изготовился. Ну, да понимаете, ея сестры сынъ, родной-же!.. Я вдь ихъ всхъ какъ полюбилъ! Отецъ его опять же замчательный человкъ, математикъ!.. Астрономъ! Думаю, пусть посмотритъ, какъ въ степу люди живутъ, какъ съ песками, съ засухой борются, какъ съ природой воюютъ, какъ все сами добываютъ, да въ Питер потомъ своимъ и разскажетъ…
— Да и точно есть ить чего и показать, — опять повторилъ гость.
— Ну, ладно. Выходитъ. Куртка на немъ блая, ну, чисто, женская кофта, воротникъ широкiй, отложной на грудь спускается, шея, грудь открытый, чисто двка… Срамота смотрть… Мн передъ работникомъ стыдно за него. Конечно, жара, да только лучше-бы онъ въ одной рубах что-ли вышелъ, чмъ въ такомъ то костюм. Хотлъ ему замчаніе сдлать по родственному, однако, сдержался. Вижу, все одно не пойметъ онъ меня. Студентъ… Мать ему къ чаю-то напекла, наготовила, чего только на столъ не наставила. И каймакъ, и масло свжее, сама въ ручную сбивала, и хлбцы, и коржики, и сухари, и бурсачки, и баранки… Онъ и не глянулъ, чаю постнаго, безъ ничего, хватилъ два стакана, задымилъ папиросу, а я этого, знаете, не люблю, чтобы, гд иконы, курили, и говоритъ: — ‘что-же, пойдемте, Тихонъ Ивановичъ, посмотримъ’… Понимаешь, не — ‘дядя’, — а ‘Тихонъ Ивановичъ’… Это, чтобы грань какую то положить между нами.
— Да полно, Тихонъ, — сказала Наденька. — Право… Одно воображеніе. Ничего у него такого въ душ не было. Просто стеснялся молодой человкъ. Первый разъ въ дом.
— Какое тамъ стсненіе!.. Съ полною ласкою, съ горячею любовью къ нему — вдь Олечкинъ-же сынъ онъ, не чужой какой, постороннiй человкъ,— вышелъ я съ нимъ во фруктовый садъ. Конечно, лто… Затравло кое-гд, полынь вдоль плетня потянулась, ну, только — красота!.. Тихо, небо голубое, кое гд облачками белыми позавшено. Вошли мы туда и точно слышу я, какъ яблоки наливаются соками. Повелъ я его по саду. Объясняю. Вотъ это, молъ, мой кальвиль французкiй изъ Крыма выписанъ, это антоновка, это ‘золотое смячко’, тутъ ‘черное дерево’, тутъ Крымскіе зимніе сорта. Урожай, самъ помнишь, былъ необычайный. Всюду втви жердями подперты, плодами позавшаны, прямо пуды на каждой втк. Кр-расота!.. А промежъ деревъ мальвы поросли, блдно розовые, да голубыя, глазъ радуютъ. Маки цвтутъ. Чеборемъ пахнетъ. Пчелки жужжать. У меня у самого, ажъ духъ захватило. Все позабыть можно — такой садъ.
— Онъ вдь, какъ, мой Тиша, — вмшалась въ разговоръ Наденька. — Когда у него первые-то выписные яблоки поспли — онъ и сть ихъ не захотлъ. Кальвилей всего четыре штуки родилось, такъ онъ по одному всмъ нашимъ послалъ въ Москву, въ Петербургъ и Гатчину. Похвалиться хотлъ, что на песк у себя вывелъ, а четвертое поставилъ у себя на письменномъ стол на блюдц и любовался на него, какъ на какую бронзовую статуэтку. И только когда, совсмъ зимою, когда тронулось оно, разрзалъ пополамъ, мн далъ и самъ сълъ. И кожи не снималъ.
— Еще-бы, Николай Финогеновичъ, — яблоко то было точно золотое, а на свтъ посмотришь — прозрачное. А какія морщинки, какія складочки, какъ утопленъ въ нихъ стерженекъ! На выставку можно… Ну, ладно. Обвелъ я его по саду и говорю: — ‘Это вотъ, изволите видть, — мой садъ’… А онъ мн на это будто даже съ какою насмшкою говоритъ: — ‘а почему же это, Тихонъ Ивановичъ, вашъ садъ?’. Я признаться сказать, сразу и не понялъ, къ чему онъ такое гнетъ. — ‘Какъ почему’, — говорю. — ‘Да я самъ садилъ его на своей усадебной земл, самъ окапывалъ, самъ отъ червя хранилъ, канавки для орошенія устроилъ, колодезь выкопалъ, вотъ по этому по всему онъ и мой садъ’. Онъ криво такъ, не хорошо усмхнулся, и пошли мы дальше по куреню. Отъ гулевой земли у меня къ саду чутокъ былъ прирзанъ, липы и тополи посажены и травы тамъ разныя — пчельникъ у меня тамъ былъ. — ‘Вотъ’, — говорю, — ‘это мои пчелы’. — А онъ опять свое: — ‘а почему это ваши пчелы?’. Я еще и подумалъ: — ‘Господи, ну что за дуракъ Питерскій, право’. А какое тамъ дуракъ! Онъ оказался умне умнаго. Зналъ, къ чему гнулъ. Я ему терпливо объясняю, какъ бралъ я рой, какъ устраивалъ ульи, какъ пчелы меня знаютъ, такъ что даже и не жалятъ меня, все, какъ ребенку объяснилъ. Ну, ладно. Пошли мимо амбаровъ, на базы. Я для него и лошадей и скотину оставилъ, на толоку не погналъ. Показываю ему. Это — мои волы, мои лошади, мои телки, мои коровы. Каждой твари ея характеръ ему объясняю. Потомъ подвелъ его къ гуменнымъ плетнямъ, откуда, знаете, степь видна, показываю… Вправо мловая хребтина серебромъ на солнц горитъ, а в лво займище широко протянулось.
— Стало быть такъ — на свою дляну вывелъ.
— Ну ладно. Говорю ему: — ‘видишь по степи точно облако, точно узоръ какой сроблый… Видишь’. А самъ ажъ трясусь отъ радости, отъ гордости. ‘Ну’, — говорить, — ‘вижу’. — ‘Такъ-то’, — говорю, — ‘овцы!.. Мои овцы… Триста головъ!!.. И вс какъ одна тонкорунныя’… И надо быть захватилъ я его, наконецъ. Сталъ онъ противъ меня, ноги разставилъ, коровій поставъ у него, самъ стоитъ безъ шапки, копна волосъ на голов, а возл ушей сбрито, чисто дуракъ индйскій, сталъ онъ вотъ такимъ то образомъ противъ меня, смотритъ куда-то мимо меня и говорить: — ‘вы, можетъ быть, когда нибудь читали Достоевскаго ‘Бсы’?… Читать намъ, самъ понимаешь, Николай Финогеновичъ, некогда. На служб когда — службой заняты. Теперь въ полкахъ не по прежнему, такъ гоняютъ только поcпвай, а дома — съ первыми кочетами встанешь, а какъ солнышко зайдетъ, такъ не до чтенія, абы только до постели добраться. Но когда былъ въ училищ, помню, читалъ. Я ему говорю: — ‘читать-то я читалъ, а только не вдомекъ мн къ чему это вы мн такое говорите’. И вотъ тогда-то я и почувствовалъ, что ошибся въ немъ. Что онъ не племянникъ, жены моей, родной сестры сынъ, а чужой совсмъ и даже больше, враждебный мн человкъ. А онъ… и будто это ему сорокъ лтъ, а мн двадцать три и говорить: — ‘такъ вотъ тамъ описываетъ Достоевскій, какъ Степанъ Трофимовичъ Верховенскій разсказываетъ про административный восторгъ. Такъ вотъ теперь я вижу, что въ Россіи есть не только административный восторгъ, но есть и восторгъ собственническій.

***

Посл полдника Николай Финогеновичъ поднялся уходить. Дло было сдлано — согласіе отвезти на станцію и послать посылки было получено, но чутьемъ онъ понялъ, что оборвать теперь разсказъ Тихона Ивановича на полуслов да еще тогда, когда въ голос его звучали слезы, было нельзя. Наденька, вроятно, не первый разъ слышавшая этотъ разсказъ тихонько съ Аннушкой прибирала со стола. Тихонъ Ивановичъ откинулся на стул и нсколько мгновеній молча смотрлъ въ узкіе глаза Колмыкова.
— Ты понимаешь, — наконецъ, сказалъ онъ, — меня, какъ пришило къ мсту. Я и сказать ничего не нашелся. Молча повернулся и пошелъ къ дому. Онъ идетъ рядомъ со мною. Нарочно не въ ногу. Я подлажусь, — онъ разстроить. Пришли, пообдали, посл обда онъ пошелъ, спать легъ — вишь утомила его утренняя прогулка. За чаемъ я и говорю ему. И такъ уже съ мста у насъ вышло, что мы не ‘ты’ другъ другу, какъ полагается по родственному говорили, а ‘вы’. Я и говорю ему: — ‘изъяснитесь, Володя… Что это вы хотли мн сказать о моемъ… моемъ восторг?’. — ‘Ахъ, это… видите… вы мн свое хозяйство показывали и говорили: — это мои деревья, мои пчелы, мои коровы, лошади, земля, мои овцы. А собственно, почему это все ваше?.. Надолго-ли ваше?.. Правильно-ли, что это ваше?..’. Я сталъ ему объяснять наше казачье положеніе, разсказалъ о паевомъ надл, который и мн, какъ природному казаку полагается, разсказалъ объ усадебной земл, о прав пользоваться общественными станичными землями, о nокупк помщичьей земли… Онъ и слушать долго не сталъ. Перебилъ меня, всталъ изъ за стола и началъ ходить. — ‘Этого больше не будетъ, этого не должно быть, Тихонъ Ивановичъ’, — прямо, ажъ даже вижжитъ въ такой ражъ пришелъ. — ‘Не можеть быть никакой собственности, потому что это прежде всего несправедливо…’. И началъ мн говорить о трудовомъ народ, о заводскихъ рабочихъ, о городскомъ пролетариат, о волжскихь батракахъ, о киргизахъ, о неграхъ…
— О неграхъ, — какъ то испуганно переспросилъ Николай Финогеновичъ. Онъ подумалъ, не ослышался-ли?
— Да, о неграхъ-же… О тяжелой ихъ дол. ‘И все’, — говорить, — ‘потому, что богатства распредлены неравномрно, что у васъ въ доме полная чаша и все собственное, а у другого и хлбной корки нтъ, съ голоду подыхаетъ, въ ночлежк ютится.
— Мы эту псню, Тихонъ Ивановичъ, — задумчиво сказалъ Николай Финогеновичъ, — еще когда слыхали!.. Въ 1905-мъ году, помните, какъ были мы мобилизованы на усмиренія, такъ вотъ такiя именно слова намъ кидали въ разныхъ такихъ летучкахъ, ну и въ прокламаціяхъ этихъ вотъ самыхъ… Мало тогда мы поработали, не до конца ядъ этотъ вывели…
— Вотъ, вотъ… Я ему это самое и сказалъ. ‘Что-жъ’, — говорю ему, — ‘Володя, раньше помщиковъ жгли и разоряли, теперь казаковъ и крестьянъ зажиточныхъ жечь и грабить пойдете, — такъ вдь такъ то и подлинно вс съ голода подохнете. Опять длить хотите? Другимъ отдавать не ими нажитое’. Онъ, какъ вскипитъ, кулаки сжалъ, остановился у окна, говорить такъ напряженно, тихимъ голосомъ, да такимъ, что, право лучше онъ закричалъ-бы на меня: — ‘Длить’, — говорить, — ‘никому не будемъ… И никому ничего не дадимъ, ибо никакой собственности быть не должно’. — ‘Что-жъ’, — говорю я ему, — ‘а эта кофточка’?.. Замть, уже у меня вся родственная любовь къ нему куда то исчезла, насмшка и злоба вскипели на сердц, — ‘что-жъ, эта кофточка, что на васъ, разв она не ваша?’… Онъ одернулъ на себ кофту и говорить: — ‘постольку, поскольку она на мн — она моя. Но и этого не будетъ. Все будетъ общественное. Будетъ такая власть, такая организація, которая все будетъ распределять поровну и безобидно, чтобы у каждаго все было и ничего своего не было’. — ‘Что-же’, — говорю я, — ‘казенное что-либо будетъ?..’, — ‘Нтъ… Общественное’. — ‘Кто-же’, — говорю, — ‘и когда такой порядокъ прекрасный устроить?..’. Онъ мн коротко бросилъ: — ‘мы’. — Тутъ я на него, можно сказать, первый разъ какъ слдуетъ поглядлъ. Да, хотя и такого отца всми уважаемаго и такой распрекраснйшей матери сынъ, и даже сходствіе иметъ, а только… Страшно сказать — новый человкъ!.. Лобъ низкій, узкій, глаза поставлены близко одинъ къ другому. Взглядъ какой-то сосредоточенный и, замть, никогда онъ теб прямо въ глаза не посмотритъ, а все какъ то мимо… Самъ щуплый, плетью пополамъ перешибить можно, склизкій, а глаза какъ у волка… Комокъ нервовъ.
— Да, — задумчиво протянулъ Николай Финогеновичъ, — новое поколніе.
— Ну, ладно… Я не сталь съ нимъ разсуждать. Знаю, такихъ ни въ чемъ убдить нельзя, они всего свта умне. Вышелъ я изъ хаты, запрегъ бгунки и похалъ въ поля, душу отвести, хлба свои поглядеть. А, хлба!.. Пшеница, какъ солдаты на Царскомъ смотру — ровная, чистая, высокая, полновсная стною стоить. Благословеніе Господне!.. ду, — сердцу-бы радоваться, а оно кипитъ … Моя пшеница… Мои поля. Кобылка вороненькая ‘Льстивая’ — бжитъ неслышнымъ ходомъ, играючись бгунки несетъ — моя ‘Льстивая’. А въ глубин где-то стучитъ, стучитъ, стучитъ, тревогу бьетъ, слезами душу покрываетъ… Нтъ не твое, нтъ не твои… Общественное… Придутъ, пожгутъ, отберутъ, какъ въ пятомъ году было… Вотъ эти вотъ самые новые люди… Пріхалъ домой. Сердце не отдохнуло. Ядомъ налито сердце. Нарочно до поздна провозился на базахъ, въ хату не шелъ, чувствую, что видть его просто таки не могу. И уже ночью пошелъ къ себ. Онъ спалъ въ проходной комнат, свтъ изъ столовой — меня Наденька ожидала съ ужиномъ — падаль въ ту горницу. Мутно виднлась щуплая его фигура подъ одяломъ. Я бросилъ взглядъ на него и думаю, вотъ эти то вотъ, слизняки, ничего не знающіе, ничего не умющіе придутъ и отберутъ… И стала у меня въ сердц къ нему лютая ненависть…

***

Тихонъ Ивановичъ замолчалъ. Свшій снова на стулъ Колмыковъ заерзалъ, вставать хотль, домой идти, совстно было хозяина задерживать, но Тихонъ Ивановичъ рукою удержалъ его.
— Погоди!.. Да погоди-же чутокъ!, — почти сердито сказалъ онъ. — Дай все сказать… Душу дай облегчить… Ну, ладно… Ночь я не спалъ. Однако поборолъ себя, погасилъ въ сердц ненависть, многое продумалъ. Вдь въ конц концовъ все это только одна болтовня. Молодъ, неразуменъ. Стало быть такіе у него товарищи подобрались, книжками, поди, заграничными его надляютъ, заразился дурью… Съ годами самъ пойметъ, какого дурака передъ дядей валялъ. Мн его учить не приходится. Что я ему? — офицеръ!.!. Онъ за одно это мое званіе, поди, меня какъ еще презираетъ. Жизнь его научитъ и образумитъ. Но только и держать его у себя, самъ понимаешь, не могу. Враги!.. Чувствую, вотъ, вотъ снова сразимся и тогда уже не одолть мн моего къ нему сквернаго чувства. Всталъ я утромъ спозаранку. Съ нею переговорилъ, — Тихонъ Ивановичъ кивнулъ головою на Наденьку, севшую у окна съ рукодльемъ — она со мною во всемъ была согласна. Да и то надо сказать — время горячее, уборка идетъ, рабочихъ на хутор видимо невидимо, кто его знаетъ, можетъ быть еще и подосланъ отъ кого, отъ какой ни на есть п а р т і и , пойдетъ мутить, книжки, брошюры раздавать, съ него это очень даже просто станетъ — непріятностей потомъ не оберешься. Помолился я Богу, и пока онъ почивать изволилъ вышелъ я въ садъ. А тамъ со вчерашняго весь нашъ смотръ остался. Стежки песочкомъ блымъ понасыпаны. Инспекторскій смотръ!!.. Собственническій восторгъ!.. Прошелся я и надумалъ… Приказалъ бричку запрягать. Да вдь какъ его прогонишь? А гостепріимство?.. Да, и родной-же онъ мн!.. Дядя — племянника… Иду домой, въ большомъ сомнніи, а дома она, милушка, все уже по хорошему устроила. Сговорила, что скучно ему на хутор, нехай детъ людей посмотрть, въ Новочеркасскъ, въ Ростовъ и даже, хотя и въ Крымъ. И денегъ ему дала — узжай только отъ насъ, Христа ради, подал. Самъ его на станцію повезъ. Работнику доврить побоялся. Ну какъ начнетъ ему свои теоріи разводить, смущать малаго, еще хуже не стало-бы. демъ, молчимъ. Все ожидаю я, скажетъ онъ мн на прощанье: — ‘извините молъ, дядя, я это такъ по молодости, не продуманно сказалъ’… ну и тамъ помиримся мы съ нимъ, поцлуемся. Ну, ладно… Ничего онъ мн не сказалъ. Только такъ строго и значительно на меня посмотрлъ. Ей Богу такъ посмотрлъ, казалось, лучше что-ли онъ мн пальцемъ погрозилъ-бы. Да, послали мы!.. Чисто на свою голову пустили козла въ огородъ.
— Да чего же, Тихонъ Ивановичъ, еще такого?.. — А вотъ слушай… Послали. Ну, конечно, мать не утерпла, поручила съ оказіей моему Степану въ корпусъ разнаго деревенскаго гостинца отвезти. Онъ и отвезъ. А только какъ эти гостинцы то намъ обернулись, мы лтомъ узнали, когда Степа къ намъ на вакаціи пріхалъ… Да. Подлинно гадъ…
Тихонъ Ивановичъ покрутилъ головою и прошелся по горниц. Колмыковъ опять завозился.— Нтъ… Сиди… сиди… Не обращай на меня вниманія. Какъ все это начну вспоминать, такъ ажъ кровь кипитъ, не могу сидть. Пріхалъ къ намъ Степа и черезъ малое время заявляетъ мн, что онъ по окончаніи корпуса не желаетъ идти въ военное училище, чтобы по примру отцовъ и предковъ служить Царю и Родин въ строю, но пойдетъ въ Политехническій Институтъ…
— Да ить не пошелъ-же…
— Не пошелъ… Да какіе у насъ разговоры были… ‘Вс’— это онъ мн сказалъ, ‘вс люди братья и не могу я въ братскую грудь стрелять, а теперь развитіе техники столь могущественное, что всякій долженъ, если желаетъ быть полезнымъ народу, именно техническія науки изучать…’. Здравствуйте, пожалуйста… Ну, ладно… Понялъ я откуда этотъ втеръ задулъ. Значить, тотъ мн подъ самое сердце напакостилъ, сына моего развратилъ. Будь другія времена, кажется, взялъ-бы тутъ же нагайку, да на совсть его и отлупцевалъ-бы.
— И то. Ить вы отецъ. Значитъ право ваше такое, чтобы сына уму разуму учить…
— Отецъ… Да времена, Николай Финогеновичъ, не т стали. Не т нонеча люди. Поглядлъ я на Степу и мн показалось, что и онъ такой же, какъ Володя сталъ. Глаза отъ меня отводить. Взглядъ неискренній, чужой. Ну я спорить не сталъ. Время, думаю, обломаетъ его. Да и кадетская накваска въ немъ видать все таки осталась. А тутъ на мое счастье Шурка племянница пріхала, закрутила, заворожила, опять его ко мн повернула, поговорилъ я съ нимъ и вышибъ дурь эту изъ головы. А то, повришь-ли, я и самъ было чуть не сталъ сына своего родного ненавидть.
Тихонъ Ивановичъ кончилъ разсказъ. Колмыковъ, наконецъ, могъ проститься и уйти…

VI

На другой день, задолго до свта, Тихонъ Ивановичъ съ фонаремъ ‘летучая мышь’ пошелъ запрягать сани. Наденька въ длинной казачьей шуб, въ теплой шлычк, въ валенкахъ, совсмъ, какъ простая казачка вышла провожать мужа. Рано потревоженныя лошади храпели, когда работникъ вздвалъ на нихъ хомуты и протягивалъ шлейки. Отъ супони и гужей сладко пахло дегтемъ, изъ конюшни тянуло навознымъ паромъ. По темному двору квадратами легъ свтъ отъ оконъ. Аннушка въ шубк на опашь, въ ковровомъ платк носила и укладывала въ низкія и широкія розвальни рогожные кульки съ ярлыками. Собаки подл суетились и внимательно, со вкусомъ обнюхивали посылки. Со двора отъ свта оконъ и фонарей небо казалось темнымъ и холоднымъ.
— Ну, кажется все, — пересчитывая кульки, сказала Наденька. — Олечк въ Петербургъ, Машеньк въ Гатчино, батюшк въ Москву, это вотъ особо — отъ Николая Финогеновича.
— Готово, что-ли, — хриплымъ, непроспавшимся голосомъ спросилъ Тихонъ Ивановичъ,
— Пожалуйте хать, — протягивая скрутившіяся ременныя вожжи, отвтилъ работникъ.
Тихонъ Ивановичъ взялся за грядки саней.
— Ну, съ Богомъ…
Въ тяжелой, длинной шуб, въ высокой папаx, въ валенкахъ Тихонъ Ивановичъ долго умащивался на сн покрытомъ ковромъ. Лошади тронули. Работникъ побжалъ открывать ворота. Наденька шла рядомъ.
— Тиша, — сказала она. — Что я тебя попрошу…
— Ну что, дорогая, — придерживая лошадей, сказалъ Тихонъ Ивановичъ.
— Какъ рынкомъ-то прозжать будешь, посмотри, нтъ-ли тамъ елочки?
Мягкая улыбка показалась подъ усами Тихона Ивановича.
— На что намъ, родная, елочка? Малыхъ дтей у насъ нтъ.
— А все посидимъ, посмотримъ, какъ горитъ она. Шурочка прислала мн украшенія, Женя свчки, Гурочка фейерверкъ комнатный. Зажжемъ и всхъ своихъ такъ то славно вспомнимъ. У каждаго изъ насъ такая, поди, горитъ. На звзду погляжу, подумаю: — у Олечки такая, у Маши, у Мити въ Пржевальск въ полковомъ собраніи, у батюшки… Точно какъ и они вс съ нами побудутъ. Сердце отмякнетъ.
— Ладно. Привезу. Если на рынк не будетъ, я къ Петру едоровичу проду, у него въ саду молоденькую срубимъ.
— Разв ршилъ все таки хать къ нему?
— Хочу жеребца того, что я теб разсказывалъ, поторговать. На службу въ январ идти, сотней командовать, надо коня имть на совсть.
— Дорого проситъ… Намъ не управиться.
— Просить тысячу, дамъ шестьсотъ, глядишь и поладимъ. Свой онъ — не чужой. Одного училища… Уступитъ…
Тихонъ Ивановичъ попустилъ лошадей. Мимо него проплыла безконечно милая, родная голова въ шлычк съ неубранными со сна волосами, словно чужая въ тяжелой казачьей шуб. Стукнулъ обводъ саней о столбикъ у воротъ, покачнулись на ухаб сани.
Въ степи казалось свтле. Сильно вызвздило на темно синемъ неб. Звзды подъ утро разъигрались. На рсницы иней налипъ и отъ него казались звзды громадными и мутными. Сухая позёмка шуршала по обледенлому, крпкому насту. Лошади по льдистой мало назженной дорог бжали легко и споро. Комья снга щелкали по холщевымъ отводамъ саней. Клонило ко сну. Безконечной казалась степная дорога и длинной зимняя ночь. Все не погасали въ неб звзды, не блднлъ востокъ, не загоралась румяная заря.
‘Такъ, такъ’, — думалъ тихую думу Тихонъ Ивановичь. — ‘Что-же, если ей такъ хочется и зажжемъ мы у себя елочку, какъ у людей и вспомнимъ родныхъ и близкихъ. Можетъ-быть, изъ станицы барышни Чебаковы прідутъ, ряженые какіе нибудь набредутъ на елочные наши огни, все ей, моей милой Питерской птичк, веселе станетъ. Рождество Христово… Святки. Привыкла они, чтобы съ елкой ихъ встрчать’.
Лошади бжали — тюпъ, тюпъ… Летли комья снга, и не замтиль Тихонъ Ивановичъ, какъ вдругъ погасли въ неб звзды, какъ позеленло холоднее небо, а на восток широко раздвинулась степь и блое вдали небо слилось со снговыми просторами.

VII

Послднія субботу и воскресенье передъ Рождествомъ семьи Жильцовыхъ и Антонскихъ сходились вмст. Или Жильцовы хали въ Гатчино къ Антонскимъ, или Антонскіе всмъ своимъ двичьимъ царствомъ пріезжали въ Петербургъ. Это была традиція семьи. Въ этомъ году Марья Петровна съ Шурой, Мурой и Ниной пріехала къ сестр на Кабинетскую улицу и къ великой радости Жени, счастливому смущенно Гурочки и негодование Вани: — ‘двчонки!!’ — женское царство водворилось въ квартир Ольги Петровны.
Въ субботу обдали раньше, ко всенощной не пошли: — ‘некогда, никакъ не управиться… Такъ много надо сдлать’… посл обда раздвинули обденный столъ, положили доски, низко спустили надъ столомъ лампу и подъ руководствомъ Шуры принялись клеить и раскрашивать бонбоньерки и украшенія для елки. Мура, Ваня и Нина на одномъ конц стола клеили по готовымъ трафаретамъ гирлянды и цпи и оклеивали пестрою бумагою коробки. Подъ самой лампой въ благоговйномъ молчаніи уткнулись въ работу сама Шура, Женя и Гурочка. Пахло крахмальнымъ клейстеромъ — глубокая тарелка съ нимъ стояла съ края стола. Дти возились подл нея, выхватывали другъ у друга большую кисть, смялись и кричали. Подъ лампой Гурочка, насупивъ брови, по чертежу, начерченному Шурой сосредоточенно клеилъ затйливую звзду, всмъ звздамъ звзду, какой нигд и ни у кого не было, звзду, созданную творческимъ геніемъ Шуры. Женя по указанію двоюродной сестры накладывала краски на изящную коробочку.
— Сильне, смле клади cепію, — говорила, нагнувшись къ Жен, Шура, — не бойся. Ты все сопельками мажешь. Набери, какъ слдуетъ, краску и грунтуй ровнымъ взмахомъ. Тни потомъ положишь.
Сама Шура, укрпивъ на деревянномъ станк необожженную чашку, сдланную по ея рисунку на Императорскомъ фарфоровомъ завод, расписывала ее подъ старый Севръ маленькими розочками и незабудками.
Она оторвалась оть работы и, отодвинувшись отъ станка, издали смотрла на написанный цвтокъ.
— Какой ты талантъ, Шурочка! — тихо сказала Женя.
— Талантъ!.. талантъ!.., сказала, вздыхая Шура. — Помнишь: ‘Таланты отъ Бога — богатство отъ рукъ человка’… Такъ вотъ, приношу я рисунокъ этой самой чашечки на заводъ. Тамъ посмотрли и спрашиваютъ, гд вы учились? Я отвчаю, сначала въ школ Штиглица, что въ Соляномъ городк, а потомъ въ Строгоновскомъ училищ въ Москв. Училась, говорю, урывками, потому что и гимназическiй курсъ мн проходить тоже надо… А мн и говорятъ: — вамъ къ намъ на заводъ поступать надо. У васъ рдкая композиція… Вотъ какъ мы съ тобою!., таланты!..
— Намъ остается только быть вашими поклонниками, — сказалъ Гурочка.
— Милости просимъ, — сказала Женя. — Мы ничего не имемъ противъ этого. Что послала дядямъ… — обернулась къ Шур Женя.
— Дяд Дим — ремень для ружья, сама сплела изъ трехъ тонкихъ ремешковъ рыжей, срой и черной кожи. Признаюсь, очень красиво вышло.
— Что же намъ не показала?..
— Торопилась отправить, итакъ боюсь, что припоздаетъ къ самому Рождеству. А дяд Тиш, ты-же видала?.. серебряный стаканчикъ и на немъ колосья… Пусть цлая горка серебра у него будетъ моей работы.
Когда мать, или тетка входили въ столовую, тамъ поднимался переполохъ. Шуршали бумагой, спшно прикрывая работы отъ нескромныхъ взглядовъ. Все это вдь были сюрпризы, секреты, тайна!.. Негодующіе раздавались голоса:
— Мамочка, нельзя… Сколько разъ мы просили не входить, пока мы не кончимъ.
— Тетя, ради Бога! Оставьте насъ на минутку однихъ!
— Мамочка не гляди!
Смущенныя тмъ, что потревожили дтскій муравейникъ сестры спшили уйдти.
— Я за рюмкой только… На столъ накрывать пора.
— Сейчасъ, мамочка… Дай только спокойно намъ все прибрать.
Сильне пахло скипидаромъ, лакомъ и клейстеромъ, въ большія корзины сваливали готовое и неготовое, чтобы завтра, до свта продолжать. Дела — уйма!.. Золотить и серебрить орхи!.. Надо все сдлать самимъ! Такъ дешевле! Отцы, Матвй Трофимовичъ и Борисъ Николаевичъ сомнвались въ дешевизн такого способа, но не прекословили. Такъ лучше?!. Въ этомъ и отцы не сомнвались. Своя работа!..
— Скажи мн, Женя, почему Володя никогда не приметъ участія въ нашей работ. Или онъ считаетъ это для себя унизительнымъ?.. Студентъ!.. — тихо сказала Шура, отрываясь отъ своей чашки и отвинчивая отъ стола станокъ.
— Не знаю, Шура. Володя теперь съ нами никогда не разговариваетъ. Онъ и дома-то почти что не бываетъ… Совсмъ отъ насъ отбился.
Шура подняла голову на Женю. Он были однолтки, но Шура казалась старше своей двоюродной сестры. Высокая, полная, съ нжными русыми волосами, съ глубокими синими глазами — она была очень красива, совсмъ ‘взрослой’ женской красотой. Она посмотрла на Женю долгимъ взглядомъ. Дти съ шумомъ и смхомъ потащили въ свои комнаты корзину съ ‘секретами’. Двушки остались одн.
— Я знаю, что Володя въ партіи, — чуть слышно сказала Шура.
— Въ какой?..
— Не сумю теб сказать. Онъ не пояснилъ… Да и все это было такъ сумбурно, кошмарно… Точно во сн… Я на прошлой недл была съ нимъ на митинг.
— На митинг? — съ неподдльнымъ страхомъ спросила Женя.
— То-есть, если хочешь, это не былъ настоящій митингъ… Массовка, какъ они говорятъ.
— Интересно… Разскажи…
— Какъ сказать? Мн не понравилось… Когда ляжемъ спать я ‘теб буду разсказать’…
Въ столовую вошла Параша.
— Пожалуйте, барышни. Тетенька сердятся, второй самоваръ выкипаетъ.
— Ахъ, пожалуйста. У насъ все готово, — вспыхнувъ, сказала Шура и пошла съ Женей изъ столовой.

VIII

Марья Петровна съ Мурой и Ниной спали въ спальн у Ольги Петровны. Шура у Жени. Женя уступила кузин свою узкую двичью постель, надъ которой вислъ на стен, на голубой лент съ широкимъ бантомъ, писанный на эмали художественный образъ Казанской Божіей Матери. Женя устроилась на маленькомъ диванчик, къ которому былъ привязанъ стулъ.
На письменномъ стол горла маленькая электрическая лампочка подъ шелковымъ синимъ абажуромъ. Отъ нея мягкій и нжный ровный свтъ падалъ на изголовье Жениной постели. Шура сидла на ней, облокотившись на высоко поднятыя подушки. Волосы цвъта сплой ржи были скручены небрежнымъ узломъ и переброшены лисьимъ хвостомъ на грудь, на блую не смятую ночную сорочку. Маленькiе локоны вокругъ лба свтились серебрянымъ нимбомъ. Глаза въ тни волосъ казались темными и огромными. Полное, гибкое тло по кошачьи мягко изогнулось на постели. Въ свт лампы видне стала молодая грудь подъ голубыми ленточками прошивокъ. Несказанно красивой показалась Шура Жен.
— Тебя такъ написать, — сказала Женя. Совсмъ картинка Греза будешь.
— Скоре Фрагонара или Маковскаго, — улыбаясь спокойной лнивой улыбкой сказала Шура. — Ну полно… Глупости… Кто теперь меня напишетъ?.. Вкъ не тотъ.
— Какой-же такой вкъ? Разв не будутъ насъ любить?.. Почитать наши таланты, восхищаться нами? Страдать по насъ? Преклоняться передъ чистой двичьей красотой?.. Ты вдъ, Шура, и сама не замчаешь, какая ты прелесть!..
— Любить насъ?.. Пожалуй, что и не будутъ… Желать насъ — да… Издваться надъ нами… Да… Заставятъ насъ работать, подъ предлогомъ равноправія съ мужчинами… да…
— Откуда ты это взяла?..
— Все отъ Володи. Онъ вдь меня просвщать все хочетъ, завербовать въ свою партію. А какая это партія — Господь вдаетъ.
— Какъ интересно?
— Нтъ… Совсмъ неинтересно… Да вотъ, слушай. Я давно приставала къ Волод, чтобы онъ познакомилъ меня со своими товарищами. Тамъ вдь много и женщинъ бываетъ — курсистокъ, работницъ съ фабрикъ. Онъ какъ-то уклонялся. Онъ хотлъ, чтобы я была только съ нимъ.
— Ревновалъ?..
— Кто его знаетъ…
— Ну, разсказывай, Шурочка. Ты не очень спать хочешь?.. Я отъ одного ожиданія твоего разсказа какъ волнуюсь, воображаю, каково было теб!
— Да я очень волновалась. Отъ этого я плохо соображала, что происходитъ и очень смутно все помню. Точно во сн все это мн приснилось. Это было, какъ мн кажется, разршенное, легальное собранiе. Кажется оно было пристегнуто къ какому-то литературно-поэтическому кружку. По крайней мр тамъ была какая то толстая писательница, которая должна была потомъ читать свои произведенія, были и какіе то странные и совсмъ мало воспитанные поэты.
— Поэты?.. Господи!..
— Это было на Невскомъ. Гд то недалеко отъ Владимірской, кажется даже, что это было въ зал газоваго общества. Былъ слякотный вечеръ, Володя встртилъ меня на вокзал.
— Володя встртилъ!.. Подумаешь, Шурочка, какая честь!..
— Мы похали на трамва до Невскаго, потомъ шли пшкомъ. Помню, на панеляхъ была жидкая, срая, растоптанная грязь и мы оба скользили по ней. Было очень много народа и мн казалось, что вс на насъ смотрятъ. Мы поднялись прямо съ улицы на четвертый этажъ по скудно освщенной лстниц и Володя провелъ меня изъ тсной прихожей въ маленькую узкую комнату. Тамъ за длиннымъ столомъ, накрытымъ клеенкой сидло человкъ пятнадцать. Мн никого не представляли, ни съ кмъ не знакомили. Точно вошли, въ вагонъ что-ли? Помню — очень яркое, ржущее глаза освщеніе лампочекъ безъ абажуровъ, гулъ многихъ голосовъ, говорившихъ одновременно, кто стоялъ, кто сидлъ. Грязь на стол. Граненые стаканы съ чаемъ и пивомъ, бутылки, хлбъ, неопрятная масленка съ остатками масла, кожура отъ колбасы и противный запахъ пива и дешевой закуски. Валяются окурки. Кажется, еще было сильно наплевано кругомъ.
— Бррръ, — брезгливо поморщилась Женя. — Вотъ такъ Володя!.. А дома, чуть что не такъ, посуду швыряетъ.
— Дома онъ — баринъ… Тутъ — товарищъ, — тихо сказала Шура. Такъ вотъ… Кто-то кричалъ: — ‘нтъ, коллега, онъ не ‘акмеистъ’, онъ просто бездарный поэтъ’. Ему отвчали и по моему не впопадъ, — ‘называть Блока футуристомъ — позор!..’. {Акмеисты — отъ греческаго слова ‘акме’ — вершина — группа поэтовъ, основанная Сергемъ Городецкімъ и Н. С. Гумилевымъ въ 1912-мъ году. Почти одновременно появились и футуристы съ Игоремъ Сверянинымъ и Манковскімъ.} Сидвшая посередин стола толстая дама — она то и оказалась писательницей, — курившая толстыя мужскія папиросы, сказала густымъ точно мужскимъ голосомъ: — ‘ну уже и позоръ! Вы всегда преувеличиваете Блдный’. Увидавъ Володю она поднялась со своего мста и протягивая черезъ столъ руку Волод сказала: — ‘что-же, коллеги, начнемъ. Виновникъ торжества на лицо. Идемте въ залъ’. Какой то человъ-къ, которому Володя указалъ на меня, корридоромъ провелъ меня въ залъ. Тамъ было полно народа и очень душно. Собственно говоря мн некуда было ссть, но мой спутникъ шепнулъ что-то студенту, сидвшему во второмъ ряду стульевъ и онъ уступилъ мн мсто. Садясь я оглянулась. Въ зал было много людей по виду простыхъ, рабочихъ, должно быть. Bc они были принаряжены, въ чистыхъ пиджачкахъ, въ цвтныхъ сорочкахъ съ галстухами и съ ними двушки тоже просто, дешево, но парадно принаряженныя. Напротивъ интеллигенція, студенты и эти вотъ ‘поэты’ были подчеркнуто небрежно одты. Барышни въ неряшливыхъ кофточкахъ, стриженыя, растрепанныя, съ горящими глазами, экзальтированныя. Передо мною сидла пара, хоть на картину: — онъ — студентъ въ красной кумачевой рубашк, на выпускъ, подпоясанный ремнемъ, въ студенческой тужурк на опашь, красный, рыжій, толстый, потный, едва-ли не жидъ, она тоже жидовка, рыхлая, все у нее виситъ, блузка подъ мышками насквозь пропотла и точно немытая. Передъ нами нчто врод эстрады. На ней столъ, и за столомъ сидитъ человкъ пять, самая молодежь… Туда, сейчасъ-же вышелъ Володя. Его встртили апплодисментами.
— Апплодисментами!.. Воображаю, каъ ты имъ гордилась!
— Онъ поклонился и слъ. Потомъ и, какъ мн показалось довольно долго, впрочемъ я такъ волновалась, что у меня совсмъ утратилось ощущеніе времени, выбирали предсдателя и президіумъ. Предсдательницей выбрали писательницу, она сухо поблагодарила за избраніе и сла за середину стола. Развернула какую то бумагу и скучающимъ голосомъ произнесла: — ‘объявляю собраніе открытымъ. Слово предоставляется товарищу Владиміру Матвевичу Жильцову’.
— Подожди… Какъ былъ одтъ Володя?..
— Какъ всегда. Въ своей куртк съ отложнымъ воротникомъ. Шея и грудь открыты. Онъ всталъ, нагнулся впередъ, голова задрана кверху, одна рука въ карман.
— Какъ онъ говорилъ?.. Онъ же долженъ хорошо говорить. Дедушка считался лучшимъ проповедникомъ. О чемъ же онъ говорилъ?..
— Быть можетъ потому, что все таки я продолжала очень волноваться, я плохо какъ то запомнила его рчь. Да многаго и не поняла. Какъ могли его понимать рабочіе?.. Говорилъ онъ складно, пожалуй, хорошо, безъ запинки. Но постоянно повторялся, точно вдолбить хотлъ свою мысль, и очень уже долго. Больше двухъ часовъ. Я устала.
— А т?.. Слушатели?..
— Было… Какъ теб сказать — благоговйное молчаніе. Нахмуренный брови, серьезные суровые глаза устремлены на Володю. Отъ него ждутъ чего то. Иногда раздастся подавленный вздохъ. Кто-то захотлъ закурить. На него цыкнули… ‘Не смй курить!.. Слушай, что говоритъ’.
— О чемъ-же говорилъ Володя?
— Онъ говорилъ о Бог и о матерьялизм. Онъ говорилъ о полной свобод современнаго человка, свободе прежде всего отъ семьи и Государства. Онъ ловко, такъ сказать, жонглировалъ что-ли, евангельскими текстами. Онъ говорилъ о смерти и что со смертью все уничтожается, что нть никакой души и слдовательно и никакой посмертной жизни. Онъ издвался надъ православной религіей и надъ спиритами. Онъ грубо и жестко разсказывалъ о сожженіи покойниковъ въ крематоріи, объ опытахъ отысканія человческой души и ея — онъ такъ и сказалъ — ‘химической субстанціи’. Ее не нашли, заключилъ онъ. Если слушать только его слова — ничего особеннаго, то что называется ‘запрещеннаго’ въ его рчи не было: въ газетахъ часто хуже пишутъ, но, если вдуматься во весь смыслъ его рчи, — въ ней было такое дерзновенное кощунство, такое издевательство надъ всмъ тмъ, что мы привыкли съ дтства почитать, что стало для насъ священнымъ и неприкосновеннымъ, надъ церковью, надъ семьею, надъ матерью и надъ материнскимъ чувствомъ. Онъ ни разу не назвалъ имени Государя, а вмст съ темъ вся его рчь была проповдь ненависти къ Государю, къ церкви и семь. По временамъ, когда онъ слишкомъ рзко и цинично отзывался о священномъ для насъ, ‘поэты’ довольно ржали, и легкіе апплодисменты раздавались со стороны интеллигентной части аудитории. Когда онъ кончилъ были опять апплодисменты и опять апплодировала только интеллигентная часть. Ее, видимо, захватило дерзновение Володи. Рабочiе, казалось, были подавлены и не разобрались во всемъ томъ, что было сказано, такъ все это было смло и ново. Посл Володи писательница читала свой разсказъ. Я совсмъ не помню его содержанія. Разсказъ показался мн блднымъ. Слушали ее невнимательно. По залу слышались тихіе разговоры. Двушки работницы хотли танцовать. Когда писательница, наконецъ, кончила свое чтеніе Володя спустился ко мн и сказалъ: — ‘пойдемъ. Теб нечего здесь оставаться’. Молча мы вышли и спустились по пустой и скучной лстниц. Наверху топотали ногами. Тащили что-то тяжелое, вроятно, устанавливали пьянино и прибирали стулья. На Невскомъ было очень людно и шумно. Мчались трамваи. Не говоря ни слова дошли мы до Владимірской. Когда свернули на нее и стало меньше пшеходовъ кругомъ, Володя обратился ко мн: — ‘ну, какъ, Шура?.. Поняла ты меня?..’. Я промолчала. Рыданіе подходило клубкомъ къ моему горлу и я боялась выдать себя. Мы приближались къ остановк трамвая. Я не пошла къ ней и мы продолжали шагать по Владимірской. — ‘Это новая религія’, — сказалъ Володя. — ‘Она будетъ сильне христiанства. Это и есть чистый соціализмъ’… Я все молчала. Мы проходили мимо магазина гробовыхъ длъ мастера. Окна были въ немъ освещены и мне особенно мрачными показались выставленные въ немъ гробы, венки и принадлежности погребенія. — ‘Это, Шура будетъ… Да!… Будетъ’!.. — говорилъ Володя и, страннымъ образомъ, слова его сливались въ моемъ представленіи съ гробами и съ мыслью о неизбжности и лютости смерти… — ‘Какъ ни боритесь вы со своими городовыми и казаками, какъ ни загоняйте народъ казацкими нагайками въ Россійскій Государственный застнокъ… Это будетъ!.. Партія сильне правительства. Партія всемірна. Это вамъ не Христово скверненькое ученіе — это соціализмъ чистой воды!..’ — я собрала вс силы, чтобы не показать своихъ слезъ и сказала: — ‘Замолчи, Володя!.. Ты и самъ не понимаешь, что говоришь… Это великій грхъ…’. — Онъ какъ-то странно хихикнулъ и сказалъ: — ‘Грхъ?.. А что такое — грхъ?..’. — ‘Оставь, Володя’, — сказала я. — ‘Ты самъ отлично знаешь что такое грхъ? Въ твоихъ словахъ… Во всемъ, что я сейчасъ слышала и видла, прежде всего не было красоты. Зачмъ ты меня сюда водилъ, ты знаешь, что для меня — красота!.. Все это было просто — гадко…’. Володя засмялся. — ‘Hтъ, это, ужъ, ахъ оставьте… Довольно красоты… Красоты вамъ не будетъ… Этихъ чистыхъ линій, блыхъ колоннъ, золотыхъ куполовъ подъ небомъ… Какъ можетъ это быть, когда рабочій угнетенъ и голоденъ, когда онъ забитъ капиталистомъ, когда его удлъ вонючая берлога. Кровавымъ потомъ рабочихъ покрыто лоно земли. Везд царитъ произволъ!.. Прибавочная цнность!.. придется вамъ проститься съ нею, господа капиталисты. Мы построимъ свои дворцы и храмы. Грандiозно все это будетъ, но гнуть будетъ къ земл, давить будетъ, а не возноситься кверху къ какимъ то тамъ небесамъ. Намъ неба не надо!..’.
— Мы шли мимо Владимирской церкви. Съ голыхъ втвей окружающаго ее сада падали тяжелыя ледяныя капли. Оттепель продолжалась. Огни уличныхъ фонарей тускло отражались въ золотыхъ куполахъ маленькихъ часовенъ. Стройны и воздушны были линіи собора и высокой колокольни, ушедшихъ отъ улицы вглубь сада. Молча прошли мы мимо собора. Я перекрестилась. Володя равнодушно отвернулся. Я опять прошла мимо остановки трамвая. — ‘Ты опоздаешь на поздъ’, — сказалъ мн Володя. — ‘Володя’, — сказала я, — ‘оставь меня одну, Дай перегорть во мн всему тому, что я узнала сегодня’. Онъ фыркнулъ и остановился закуривать папиросу. Я невольно стала подл него.
— ‘И ты’ — сказалъ онъ, — ‘какъ дядюшка казацкій есаулъ — вотъ еще мракобсъ! — прогоняешь меня. Такъ попомни. Первые христіане тоже всми были гонимы. И правительствомъ и близкими’. — Я собрала вс свои силы и какъ только могла спокойно сказала: — ‘это не то. Тамъ была религія любви’… Володя приподнялъ надъ головою фуражку и со страшною силою сказалъ: — ‘здсь ненависти!.. Ты меня поняла!.. И отлично это будетъ. Ихъ надо ненавидть!.. Ихъ топтать надо!.. гнать!.. истреблять!.. Ненависть!.. Ты узнаешь когда нибудь, какъ можетъ быть сильна ненависть. Она сильне любви’. — ‘Но любовь побдитъ’, — сказала я и круто повернула назадъ къ трамваю. Онъ не пошелъ за мною, и мы разстались, не сказавъ слова прощанія, не пожавъ другъ другу руки. Я будто видла, какъ онъ шелъ, хмурый и злой, съ опущенной головой по темной Большой Московской. Я сла въ трамвай. Мн было безотчетно жаль Володю’.

IX

Въ сочельникъ съ утра об семьи въ полномъ состав, кром Володи, убирали елку. Впрочемъ ‘мужчины’ Борисъ Николаевичъ Антонскій и Матвй Трофимовичъ оказались очень скоро не у длъ. Они попробовали — было — помогать, но на нихъ закричало несколько голосовъ:
— Папа, не подходи! Ты уронишь елку.
— Дядя Боря, смотри, зацпилъ рукавомъ подсвчникъ. Нельзя такъ неаккуратно.
— Да я хотлъ только помочь, — оправдывался Антонскій. — Вамъ не достать, а я ишь ты какой высокій.
— Папа, теб вредно руки поднимать и на ципочки становиться. Это все сдлаетъ Гурочка.
— Ну, какъ хотите. Пойдемъ, Матвй Трофимовичъ. Они отошли въ уголъ зала и сли въ кресла и только Матвй Трофимовичъ, доставъ портсигаръ, приготовился закурить, какъ Женя набросилась на него:
— Папочка, гд елка тамъ нельзя курить. Ты намъ своими папиросами весь Рождественскій ароматъ убьешь.
— Дядечька, не курите, пожалуйста, — закричали Мура и Нина.
— А да ну васъ, — отмахнулся отъ нихъ Матвй Трофимовичъ. — Пойдемъ, Борисъ Николаевичъ, ко мн въ кабинетъ.
— Такъ и лучше, — солидно сказала десятилтняя Нина, — а то эти мужчины всегда только мешаютъ.
Гурочка, взобравшись на стулъ, поддерживаемый Женей весь перегнулся въ верхушке елки и проволокой крпилъ тамъ замчательную свою звзду. Шура подавала ему свчи.
— Поставь сюда… И здсь… Надо чтобы отсвть падалъ отъ звзды. Теперь пропусти этотъ серебряный иней. Меньше… меньше клади. Наверху всегда немного.
Ольга Петровна съ Марьей Петровной, сидя на диван передъ круглымъ столомъ, розовыми ленточками перевязывали яблоки и мандарины. Ваня вставлялъ свчи въ маленькiе подсвчники, Мура и Нина наполняли бонбоньерки мелкимъ, разноцвтнымъ блестящимъ ‘драже’.
— Нтъ, въ наше время, — вздыхая, сказала Ольга Петровна, — елку совсмъ не такъ убирали. Елка была тайна для дтей. Ты помнишь, Машенька?
— Ну, какъ-же, отозвалась Марья Петровна. — Батюшка съ матушкой такъ елку привезутъ, что мы, дти, и не узнаемъ того. Только по запаху, да по тому, что дверцы въ зальце на ключъ заперты догадаемся — значить, елка уже въ дом. И вотъ станетъ тогда во всемъ дом какъ то таинственно, точно кто-то живой появился въ дом. И этотъ живой — елка.
— А въ сочельникъ, — оживляясь, продолжала Ольга Петровна, — батюшка съ матушкой запрутся въ зальце, а насъ еще и ушлютъ куда нибудь и взаперти безъ насъ и уберутъ всю елку и подарки всмъ разложатъ.
— Я какъ сейчасъ помню ключъ отъ гостиной. Большой такой, тяжелый.
— Такъ роскошно тогда не убирали елокъ. Снгъ этотъ изъ ваты, серебряный иней только только тогда появлялись. У насъ ихъ не употребляли совсмъ.
— Больше, помнится, Леля, яблоки вшали и мандарины. Яблочки маленькіе Крымскіе. Они такъ и назывались елочные.
— Съ тхъ поръ, какъ услышу гд пахнетъ мандаринами — все елка мн представляется.
— Мы ихъ тогда такъ, какъ теперь среди года то и не ли никогда, только на елк.
— Тетя, — сказала Женя, — ваше дтство было полно тайны. Что-же лучше это было?..
— Лучше?.. Хуже?.. Кто это скажетъ?.. Папа нашъ, сама знаешь — былъ священникъ, отъ этого въ дом было много того, что вы теперь называете мистикой. Елка намъ, дтямъ, и точно казалась живою, одушевленною. Когда въ первый день Рождества я одна утромъ проходила черезъ зальце, гд въ углу стояла разубранная елка, мн казалось, что она слдитъ за мною, мн казалось, что она что то думаетъ и что то знаетъ такое, чего я не знаю…
— Елка думаетъ… Вотъ такъ-такъ… — воскликнула Мура. — Мама, да ты это серьезно?
— Совершенно серьезно. Конечно, это сказки на насъ такъ дйствовали. Мы Андерсеномъ тогда увлекались, ‘Котомъ Мурлыкой’ зачитывались, многое неодушевленное одушевляли. Выбросятъ елку посл праздниковъ на помойную яму, на дворъ, лежитъ она тамъ на грязномъ снгу, куры, воробьи по ней ходятъ, прыгаютъ, а у насъ съ Машенькой слезы на глазахъ: — какъ елку жаль!.. Какъ за людей стыдно! Обидли елку… Это въ насъ совершенствовало душу, оттачивало ее. И какъ теперь безъ этого? Пожалуй, что и хуже.
— Мамуля, да тебе сколько лтъ тогда было? — спросила Мура.
— Ну, сколько?.. Немного, конечно, а все — лтъ восемь, десять было. Да и потомъ… И даже сейчасъ — это чувство жалости къ брошенной елк осталось. Осталось и чувство обиды за человческую жестокость и несправедливость.
— Мы, Мура, — сказала Ольга Петровна, — тогда совершенно искренно врили въ мальчиковъ, замерзающихъ у окна съ зажженной елкой, въ привиднія и въ чертей.
— Въ чертей! — воскликнулъ Гурочка. — Вотъ это, мама, ты здорово запустила! Это я понимаю! Хотлъ-бы я посмотреть, хотя разъ, какіе такіе черти на свт бываютъ?
— Благодари Бога, что никогда ихъ не видалъ, — тихо и серьезно сказала Ольга Петровна. — Не дай Богъ дожить до такого времени, когда они себя въ міру проявятъ. Вотъ Женя спросила, лучше-ли было въ наше время? Лучше не скажу… Но, пожалуй, добре… Тогда мы не могли такъ жестоко поступать, какъ… какъ Володя…
Въ ея голос послышались слезы. Марья Петровна обняла сестру за плечи и сказала:
— Мы вс всегда были вмст. Три сестры и братъ Дима на праздники приходилъ къ намъ изъ корпуса, или изъ училища. Это потомъ уже разбросала насъ судьба по блу свту. Да и разбросанные мы никогда одинъ другого не забываемъ.
Нсколько минутъ въ гостиной стояла напряженная тишина. Наконецъ, тихо сказала Ольга Петровна.
— Вотъ и сейчасъ неспокойно у меня на душ отъ того, что подарокъ отъ дяди Димы еще не пришелъ. Я знаю, что позабыть насъ онъ не могъ, и если нтъ ничего… Невольно думаешь о болзни… О худомъ…
— Могла транспортная контора опоздать, — сказала Шура.
— Очень уже далеко, — вздохнула Марья Петровна.
— Ну, что думать, да гадать, — точно встряхнулась Ольга Петровна, давайте ваши подарки, раскладывать будемъ подъ елкой.
Понесли большіе и маленькіе пакеты, неизмнно завязанные въ блую бумагу, съ четкими ‘каллиграфическими’ надписями: — ‘мам отъ Нины’, ‘тет Ол — угадай отъ кого’, были подарки и для Володи, но отъ Володи ничего никому не было.
Онъ былъ новый человкъ. Онъ этого не признавалъ. Онъ былъ — выше этого!..

***

До звзды въ этотъ день не ли. Въ полуденное время у молодежи особенно щипало въ животахъ, но за работой — раскладывали на блюдцахъ рождественскій гостинецъ — пряники, орхи, пастилу, мармеладъ, крупный изюмъ, сушеныя винныя ягоды, финики, яблоки и мандарины и другія сласти и надписывали, кому какая тарелка — про голодъ позабыли. Все длили поровну. Никого нельзя было позабыть или обдлить. Тарелки готовили не только членамъ семьи, но и прислуг.
Въ столовой не спускали шторъ. Въ окно была видна крыша сосдняго флигеля. Толстымъ слоемъ, перегибаясь черезъ край, снгъ на ней лежалъ. Изъ трубъ шелъ блый дымъ. Надъ нимъ зеленло темнющее, вечернее холодное небо.
И старые и малые — старые изъ школы, малые отъ старшихъ знали — еще-бы Матвй Трофимовичъ вдь — математикъ и астрономъ! — что никакой такой особенной ‘Рождественской’ звзды не бываетъ, что вс звзды давно расписаны по координатамъ и внесены въ особый звздный календарь, да въ прошломъ году еше Володя со злою насмшкой сказалъ о разниц въ стиляхъ, о неточности счисленія и вообще вздорности евангелія, и тмъ не мене — Каждый по своему и потаенно отъ другихъ все таки врилъ, что вотъ ему, можетъ быть, даже, ему только одному какая то таинственная звзда все таки явится и будетъ свтить на восток, какъ некогда свтила она волхвамъ и пастухамъ.
И, когда Мура изъ столовой, окна которой были на востокъ, крикнула дрожащимъ отъ волненія голосомъ:
— Мамочка, тетя!.. Звзда!..
Bс и старые и малые гурьбою хлынули въ столовую.
Столпились у обоихъ оконъ, украшенныхъ по низамъ ддушкою Морозомъ и смотрли на небо. На двор уже легли сумерки. Снгъ на крыш казался тяжелымъ и темнымъ. Прямо надъ крышей въ темномъ сине-зеленомъ хрустал тихо свтила одинокая звезда. Сквозь тонкую ледяную пленку, покрывшую стекла она казалась большой, расплывчатой, таинственной и особенной. Никто не хотлъ знать, какая это звзда, и, если бы сейчасъ кто-нибудь сказалъ, что это просто ‘вечерняя звзда’ — Венера, или какая нибудь другая извстная астрономамъ звзда — тотъ человкъ сдлалъ-бы величайшую безтактность и на него посмотрли-бы съ негодованіемъ. Въ этотъ вечеръ, все равно, гд, подъ какими бы то ни было широтами это было — это была cовсмъ особая таинственная звзда, никому неизвстная, именно та самая, что въ ту великую ночь явилась, чтобы возвстить людямъ Рожденіе Спасителя міра.
На кухн уже тоже примтили долгожданную звзду, и Параша разодтая, въ бломъ, крахмальномъ фартук съ плойками, принесла блюдо, завернутое въ полотенце съ кутьею, и въ дверяхъ столовой торжественно провозгласила:
— Пожалуйте, господа!.. Со звздою!..

***

Ко всенощной, въ большую гимназическую церковь, пошли вс, оставивъ дома старую кухарку, давно уже не служившую у Жильцовыхъ. Она была въ богадльн, но на праздникъ явилась къ бывшимъ своимъ господамъ. ‘Какъ же можно-то иначе?.. Чтобы своихъ господъ не поздравить?.. На елк ихней не побывать?.. Про здоровье, про житье ихъ бытье не распросить. Bс на моихъ глазахъ, почитай, что и родились… Какими махонькими ихъ знала’… Она тоже вcмъ привезла свои подарки. Ольг Петровн связала напульсники изъ шерсти, Володечьк и Гурію перчатки, Жене мшочекъ и Ван шарфъ. И какъ она была довольна, когда Шура вс ея подарки завернула въ блую бумагу, перевязала ленточками и по ея указанію надписала своимъ красивымъ почеркомъ: — ‘барын Ольг Петровн отъ Авдотьи’… ‘Владиміру Матвевичу отъ кухарки Авдотьи’…
— И уже, пожалуйста, барышня, и мои подарочки подъ елку положьте, только такъ, чтобы не слишкомъ, примтно было, — говорила она, любуясь на ладные пакетики. Въ церкви было празднично, людно, но чинно и безъ толкотни. Впереди стройною черною колонною стали гимназисты, маленькіе впереди, болышіе сзади… Прихожане, — вcе больше родители и родственники учащихся, стали за ршеткой и наполнили всю церковь, заняли узкій притворъ и бывшій за нимъ физическій кабинетъ. Большой гимназическій хоръ былъ раздленъ на два и сталъ на обоихъ крылосахъ. Ольга и Марья Петровны стояли впереди, сейчасъ же за ршеткой, на почетныхъ мстахъ, рядомъ съ ними красивой шеренгой стали барышни, одна краше другой. И, когда вдругъ вспыхнули по всей церкви высокія люстры и хоры стали ликующими, праздничными голосами перекликаться: — ‘Рождество Твое, Христе Боже нашъ, возсія Miрови свтъ разума’… Ольга Петровна оглянулась счастливыми маслянистыми глазами на своего Матвя Трофимовича. Очень онъ ей показался молодымъ и красивымъ въ новомъ темно-синемъ вицъ-мундир, съ орденомъ на ше, едва прикрытымъ рдкой сдющей бородою. Рядомъ высокій и статный, худощавый стоялъ Борисъ Николаевичъ въ длинномъ черномъ сюртук, Ольга Петровна улыбнулась и подмигнула мужу на дочь и племянницъ. Тотъ сановито подтянулся.
‘Да есть, есть что-то особенное’, подумала Ольга Петровна и стала смотрть на барышень. — ‘Поймутъ-ли он, запомнятъ-ли, унесутъ ли въ череду лтъ это священное волненіе и познаютъ-ли всю сладость вры’. Она перекрестилась и снова стала отдаваться веселому пнію хора, гд и голосъ ея Гурочки, казалось ей, былъ слышенъ.
Барышни стояли чинно и спокойно. Шура опустила голову. Женя подняла свою, и огни люстръ отразились звздными сверканіями въ ея темныхъ голубыхъ глазахъ. Прекрасной показалась она матери. Ольга Петровна опять вздохнула. Красота и талантъ, вдругъ открывшійся въ дочери, казалось, ее испугали. Сама скромная и простая она подумала: — ‘нелегка будетъ ей жизнь’ — и еще горяче стала молиться.
Когда шли домой снгъ подъ ногами хрустлъ. Во многихъ домахъ уже позажигали елки и гд не были опущены шторы он весело горели множествомъ огней, где он были за шторами — казались еще заманчиве, еще таинственне. Въ морозномъ воздух крепко пахло снгомъ, елочною хвоей, пахло — Рождествомъ…

***

Елку зажигали Гурочка и Ваня. Барышни стояли кругомъ и слдили, чтобы не было забытыхъ свчей. Въ ихъ ясныхъ блестящихъ глазахъ отражались елочные огоньки и играли, придавая имъ несказанную прелесть. Еще моложе, юне, невинне и прекрасне стали он.
— Ваня, вонъ, смотри, надъ орхомъ…
— Гурій не видишь?.. Красная подъ самой звздою…
— Я теб говорилъ въ сто кратъ лучше было-бы пороховою нитью окрутить — въ разъ-бы зажглось.
— Стиль не тотъ, — мечтательно сказала Шура. — Именно въ этомъ и есть елка, когда она постепенно освщается и какъ бы оживаетъ. Есть люди, которые елку электрическими лампочками освщаютъ… Такъ разв это будетъ елка?
Вс лампы въ гостинной были погашены, и въ ней стоялъ теплый желтоватый свтъ множества елочныхъ cвчей. Въ этомъ чуть дрожащемъ свт совсмъ по новому выглядела гостиная, стала уютне и пріятне. Вдругъ пахнетъ горлой хвоей, задымитъ блымъ дымкомъ загоравшаяся втка, и кто-нибудь подбжитъ и погаситъ ее. Bс примолкли и смотрли на елку. Блеснетъ отъ разгорвшейся свчи золотой край бомбоньерки, станетъ виденъ сваркающій орхъ, притаившійся въ самой гущ втвей и снова спрячутся, исчезнуть. Было въ этой игр елочныхъ огней совсмъ особое очарованіе и никому не хотлось говорить. Но постепенно, точно ни къ кому не обращаясь, стали длиться мыслями, воспоминаніями, все о ней же, о елк.
— Я помню мою первую елку, — музыкальнымъ голосомъ, точно произнося мелодекламацію, сказала Женя. —Это было на Сергіевской у ддушки. Онъ тогда былъ въ Петербург. Мы его очень долго дожидались, онъ служилъ въ собор.
И опять долго молчали.
— Я помню тоже, — сказала Шура. — Бабушка еще была жива.
— Вотъ я уже скоро и старикъ, — сказалъ Матвй Трофимовичъ, — а люблю таки елку. Все нтъ у меня времени заняться живописью какъ слдуетъ. Да вотъ, какъ выйду въ отставку, на пенciю, вотъ тогда уже держитесь — напишу елку, да какую — во весь ростъ!.. И дти кругомъ. Огоньки горятъ, А по угламъ этакій прозрачный сумракъ, въ Рембрандтовскомъ стил…
— А что-же, дядя, красивая картина вышла-бы? И какъ интересно передать эту игру огоньковъ въ тни втвей, — сказала Шура.
— Тетя, — сказала Женя, — правда, что вы одинъ разъ устроили елку прямо въ саду, не выкапывая ее?
— И зажгли? — спросилъ Ваня.
— Да, правда-же… Въ Гатчин. Мы совсмъ молодыми были. Дтей никого еще не было. Очаровательная была елочка, въ нашемъ саду среди деревьевъ въ ине.
— Она еще и сейчасъ цла, — сказалъ Борисъ Николаевичъ, — большая только стала.
Въ прихожей какъ то застенчиво робко зазвонилъ звонокъ. Параша, стоявшая съ Авдотьей у дверей сказала Ольге Петровне:
— Барыня, наврядъ-ли это Владимiръ Матвевич, не ихъ это звонокъ? Если чужой кто, что прикажете сказать?..
— Да кто-же чужой-то? Охъ не телеграмма-ли? Боюсь я телеграммъ.
Дверь въ прихожую притворили и вс примолкли, прислушиваясь, къ тому, что тамъ длается. Послышался стукъ чего то тяжелаго и сдержанный мужской голосъ.
Муся на носочкахъ подошла къ двери и смотрла въ щелку.
— Тетя, тамъ офицеръ, или юнкеръ, — шопотомъ сказала она.
— Какія глупости ты говоришь, — тихо сказала Ольга Петровна.
Гурочка, за нимъ Ваня, прокрались къ двери.
И точно — въ прихожей Параша съ какимъ-то офицеромъ, въ пальто и фуражк, распаковывали, освобождая отъ рогожъ какой-то большой деревянный ящикъ. Офицеръ вынулъ изъ ножонъ шашку и ею прорзывалъ рогожу по швамъ. Параша съ Авдотьей поворачивали, видимо, очень тяжелый ящикъ.
— Я думаю, что это отъ дяди Димы, — тихо сказалъ Гурочка.
— Офицеръ?.. Правда?.. Гурочка кивнулъ головой.
— Я думаю, его надо все таки пригласить, — сказала Ольга Петровна.
— Да… да, конечно, — шопотомъ сказалъ Матвй Трофимовичъ, — я пойду.
— Постой, это я должна сдлать… Хозяйка…
— Какъ знаешь.
Ольга Петровна посмотрла на цвтникъ барышень. Ей вдругъ стало страшно. Ея щеки покрылись румянцемъ волненія. ‘Офицеръ?.. Кто его знаетъ, какой онъ?.. Все таки — офицеръ… Не пошлетъ-же къ нимъ дядя Дима кого-нибудь?..’.
Торопливыми шагами пошла она въ прихожую. Офицеръ продолжалъ орудовать шашкой. Онъ освободилъ уже отъ рогожъ ящикъ и теперь, просунувъ лезвее подъ верхнія доски, отдиралъ его крышку.
— Простите, — сказалъ онъ, выпрямляясь и держа шашку въ рук — Имю отъ штабсъ-капитана Тегиляева приказъ вскрыть у васъ этотъ ящикъ и содержимое подъ елку положить. Да, кажется, припоздалъ маленько. Елку у васъ зажгли уже.
— Дмитрій Петровичъ Тегиляевъ мой родной братъ, — сказала, улыбаясь, Ольга Петровна. — Онъ опять что нибудь для насъ придумалъ, чтобы побаловать насъ? Пожалуйте къ намъ. Будьте намъ гостемъ.
Офицеръ еще осанисте выпрямился и представился:
— Сотникъ Гурдинъ.
— Вы изъ Пржевальска?..
— Почти что. Мой полкъ стоитъ въ Джаркент. А сейчасъ я вотъ уже скоро годъ въ командировк, въ Петербург.
— Такъ пожалуйте-же къ намъ, — протягивая руку Гурдину, сказала Ольга Петровна.
Офицеръ положилъ шашку на деревянный табуретъ, снялъ фуражку и почтительно поцловалъ руку Ольг Петровн.
— Благодарствую, — сказалъ онъ. — Дмитрій Петровичъ писалъ — только передать и сейчасъ-же уйти.
Лукавыя искорки загорлись въ глазахъ Гурдина. Онъ не сказалъ, что въ письм еще написано было: — ‘лучше даже и не входи… Такъ въ щелочку на елочку посмотри. А то, братъ казакъ, мои племянницы бдовыя двицы. Не дай Богъ влюбишься, потеряешь въ Питер казачье свое сердце’…
Эти ‘бдовыя двицы’ казалось ощущались за дверями прихожей.
Ольга Петровна смутилась еще больше.
— Нтъ уже пожалуйста, — какъ то строго и настойчиво сказала она. — Нельзя-же такъ и уйти. Братъ разсердится. Мы васъ, какъ родного просимъ.
Она прямо въ лицо посмотрела офицеру. Очень хорошъ!.. Румяное отъ мороза и возни съ ящикомъ лицо было круглое и въ мру полное. Черные волосы были припомажены на проборъ. Срые глаза смотрли смло и зорко. Хитрый, должно-быть, казакъ… И опять испугалась за барышень. Очень показались ей хороши маленькіе усики, точно кисточки легкія надъ верхней губою. Но, испугавшись, она еще ршительне сказала:
— Нтъ… нтъ. Никакъ это невозможно. Елочку нашу поглядите. У васъ, поди, никого и близкаго здсь нтъ.
— Да никого и нтъ, — простодушно сказалъ офицеръ.
— Ну вотъ и пожалуйте.
— Что-же, вынимать что-ли? — сказала Параша, развертывавшая бумагу. — Страсти то какія! И гд это такого зврюгу Дмитрій Петровичъ только достали?
— Позвольте я самъ. Тамъ еще внизу ящички лежатъ для барышень.
Изъ вороха бумагъ, древесныхъ стружекъ и опилокъ показалось чучело громадной головы кабана, укрпленной на дубовомъ щит. Желтоватые клыки торчали кверху, при свт лампы стеклянные глаза злобно поблескивали,
Офицеръ передалъ чучело кабана Параше и сказалъ:
— Только крпче держите, въ ней полтора пуда вcа.
— Господи!.. Какое страшилище, — повторила Параша, обими руками принимая чучело.
Гурдинъ порылся въ солом, досталъ изъ нея два длинныхъ ящичка, завернутыхъ въ тонкую китайскую бумагу и подалъ ихъ Ольг Петровн:
— Это, — сказалъ онъ, — Дмитрій Петровичъ просилъ передать его старшимъ племянницамъ. Это перья блой цапли, то, что называется ‘эспри’, тоже его охоты.
— Ну, а теперь, прошу васъ, — сказала Ольга Петровна.
Двери точно сами собою распахнулись. Впереди всхъ пошла въ залъ Параша съ кабаньею головой, за нею Ольга Петровна и Гурдинъ.
Въ праздничномъ, золотистомъ, точно таинственномъ свт елочныхъ огней Гурдинъ прежде всего увидалъ двухь барышень въ свтло-кремовыхъ платьяхъ, одну повыше, блондинку, съ голубымъ бантомъ на пояс, другую шатенку, съ розовымъ, потомъ замтилъ еще двухъ двочекъ гимназистокъ, въ форменныхъ коричневыхъ платьяхъ, еще было два гимназиста и изъ за стола съ дивана навстрчу ему поднялись два пожилыхъ человка и высокая красивая дама.
— Это вотъ старшая моя, — сказала Ольга Петровна, показывая на красивую шатенку, — Евгенія Матвевна.
‘Евгеня Mатвевна’, — кажется, ее первый разъ такъ офиціально назвали, точно загорлась, вся запунцовла отъ непонятнаго смущенiя и нагнулась въ церемонномъ книксен, изученномъ въ гимназическомъ танцъ-класс. Гурдинъ тоже какъ будто очень смутился и растерялся, но къ нему подошелъ высокій человкъ въ черномъ сюртук и овладлъ гостемъ.
— Что долго и церемонно такъ представлять, — сказалъ онъ, беря Гурдина подъ локоть, — это моя Шура, прелестный мой дружокъ, а то мои младшія… Жена моя, а это, простите, ваше имя и отчество?..
— Геннадій Петровичъ.
— Такъ то, батюшка мой, Геннадій Петровичъ. Хорошо вы къ намъ попали въ наше женское царство. И въ какой прекрасный праздникъ!.. Гд-же вы такого рдкаго звря ухлопали?.. Какъ давній преподаватель естественныхъ наукъ могу уврить васъ — рдчайшій по величин и красот экземпляръ.
— Это дядя Дима убилъ, или вы? — красня, ломающимся отъ смущенія голосомъ спросилъ Гурдина Гурочка.
— Можно сказать — оба вмсте. Моя пуля ему въ заднюю ногу попала — бгъ его задержала, а Дмитрий Петровичъ въ шею потрафилъ въ самое то мсто, гд край доски.
— Удивительно сдлано чучело — сказалъ Антонскій, — неужели это въ Туркестан работали?
— Это длалъ нашъ длопроизводитель по хозяйственной части. Онъ когда-то сопровождалъ самого Пржевальскаго въ его путешествіяхъ и длалъ для него чучела.
— Удивительная работа. Хотя-бы и въ столичный музей. Садитесь къ столу. Кушайте елочныя сласти. Такъ уже, говорятъ, полагается на елк.
Борисъ Николаевичъ пододвинулъ Гурдину свою тарелку съ пряниками и мандаринами.

***

Только Шура замтила, какъ смутилась Женя, когда ее знакомили съ офицеромъ и какъ точно всмотрлся въ лицо двушки тотъ и тоже сильно смутился. И Шура искала случая спросить что-то у своей двоюродной сестры.
Елочныя свчи догорали. То тутъ, то тамъ взвивался голубоватой ленточкой сладко пахнущій дымокъ. Въ гостиной темне становилось.
— Вотъ теперь и наступаетъ самое время страшные разсказы разсказывать, — сказалъ Антонскй. — Ну-ка, молодежь, кто, что знаетъ? Выкладывай свои знанія изъ чемодановъ своего ума…
— Только надо, дядя, таке, — строго сказалъ Гурочка, — чтобы — непридуманные, а чтобы и взаправду такъ и было. Дядя, ужъ вы, пожалуйста, и разскажите. Вы всегда что-нибудь знаете.
Ольга Петровна хотли пустить электричество.
— Мама… Не зажигай огня!.. Не разгоняй мечты! продекламировала нжнымъ голосомъ Женя.
Въ наступившей темнот Шура неслышными шагами подошла къ Жен и взяла ее за руку.
— Женя, — чуть слышно сказала она, газами показывая на Гурдина, — это?… фіалки?..
Женя молча кивнула головою. Въ надвинувшемся сумрак Шура разсмотрла: — какъ-то вдругъ очень поxорошла ея двоюродная сестра. Точно теплый втерокъ раннимъ утромъ дунулъ на розовый бутонъ, брызнуло на него яркими лучами солнце — и онъ раскрылся въ очаровательную юную розу. Нжные лепестки полураскрылись и несказанно красиво блеститъ внутри капля алмазной росы. Такимъ алмазомъ вдругъ заблистала набжавшая на синеву глазъ Жени слеза волненія и счастья.
Послдняя свчка въ самомъ низу елки, последню ее зажгли, послднею она и догорла — погасла, и въ зал стало темно. Только въ щели двери столовой пробивался свтъ. Тамъ накрывали ужинать. Въ углу кто-то невидимый щелкалъ щипцами для орховъ и съ легким звономъ на блюдце падала скорлупа. Вдругъ сильне пахнуло мандаринами — Марья Петровна чистила свой за столомъ.
— Дядя Боря, уже пожалуйста, мы ждемъ. — просил Гурочка.
— Дядя Боря, — приставалъ Ваня.
— Папа, непремнно, — раздался тоненькій Нининъ голосокъ отъ самой елки.
— Ну что-же — vox populi — vox Dei… {Гласъ народа — гласъ Божій} — сказалъ Матвй Трофимовичъ. — Приходится, Борисъ Николаевичъ, идти молодежи на расправу.
— Только, ради Бога, не сочинять, — сказалъ Гурочка.
— Да что-же?.. Я не отказываюсь… Такъ вотъ… Было мн тогда лтъ двнадцать. Ту зиму я проводилъ въ именіи моихъ родныхъ въ Псковской губерніи. Какъ полагается и у насъ была елка. Ну, понахали сосди. Изъ города прiхали гимназисты, барышни, двочки. Весело было. Мы танцовали, пли, играли въ разныя игры и очень что-то долго засидлись подъ елкой. Погасли давно огни. Стало темно, на деревн стихли голоса и лай собакъ, какъ то взгрустнулось и вотъ тогда пошли т страшные разговоры о таинственномъ и непонятномъ, о колдовств, о вурдалакахъ, о колдунахъ, о чертяхъ, о привидніяхъ. Тогда у насъ было много этого таинственнаго, хоть отбавляй, это теперь все изучено, все извстно, все отрицается. Тогда мы ничего не отрицали и очень многаго побаивались. Тогда у насъ и привиднія водились, теперь они что-то перевелись, какъ перевелись, скажемъ, блые слоны и зубры. Мы знали, что въ деревенской церкви на погост стоялъ покойникъ. И покойникъ этотъ былъ не совсмъ обыкновенный. Это былъ деревенскій кузнецъ, черный и страшный мужикъ, про котораго говорили, что онъ съ самимъ нечистымъ водится, что онъ, когда-то былъ конокрадомъ, занимался душегубствомъ, словомъ — покойникъ былъ такой, что молчать про него въ эти часы мы не могли. Каждый изъ насъ еще такъ недавно зачитывался ‘Віемъ’ и ‘Страшною местью’ Гоголя и потому, когда заговорили о томъ, какой страшный покойникъ лежитъ въ гробу въ церкви еще неотптый, вс пришли въ волненіе и волна страха пронеслась по темной зал, гд такъ-же, какъ и у насъ теперь стояла догорвшая елка. Двочки ахали и вскрикивали, молодые люди бодрились и подкручивали несуществующіе усы. Былъ среди насъ одинъ гимназистъ. Лтъ шестнадцать, должно быть, ему было. Звали его Ердановъ. Онъ былъ то, что тогда называли: — ‘нигилистъ’. Ни во что не врилъ, огорашивалъ насъ презрніемъ ко всему и своимъ невріемъ и насмшкою надъ самою врою въ Бога. И сталъ онъ смяться надъ нашими страхами. — ‘Вздоръ’, — говоритъ, — ‘и никакихъ испанцевъ!.. Какой тамъ покойникъ! Пять пудовъ тухлаго мяса — вотъ и весь вашъ покойникъ. Бояться его — какая чепуха!.. Никакой чистой тамъ или нечистой силы нтъ. Церковь — пустой сарай съ иконами. Лампады горятъ. А святости, или тамъ страха никакого нтъ, хоть тамъ было-бы двадцать, хоть сто покойниковъ!’. Кто-то изъ насъ возьми и скажи ему: — ‘такъ то оно такъ, Ердановъ, однако, ты со всею своею храбростью, со всмъ своимъ невріемъ и пренебреженіемъ ко всему святому и таинственному не пойдешь въ нашу церковь вотъ сейчасъ’. — ‘Кто?’, — говоритъ Ердановъ. — ‘Я-то? Да почему нтъ?’ — и засмялся нехорошимъ искусственнымъ такимъ смхомъ. — ‘А вотъ не пойдешь?’. — ‘Пойду’… Тутъ наши барышни разъахались. — ‘Скажите, какой отчаянный’. — ‘Да нть это невозможно, я-бы кажется жизни ршилась, а не пошла-бы теперь въ церковь’… — ‘Ужасъ какой’. — ‘Господа, не пускайте его’… Ердановъ совсмъ взвинтился. Надлъ пальто и шапку, повязалъ шею шерстянымъ шарфомъ. — ‘Иду’, — говорить. — ‘Одинъ?’. — ‘Ну, натурально, что безъ нянюшки…’. — ‘А чмъ ты докажешь, что действительно ты будешь въ церкви, гд покойникъ?’. — ‘Вы’, — говрить, — ‘мой ножъ знаете?’ … А былъ у него и врно всмъ намъ известный перочинный ножъ о пяти лезвеяхъ, въ роговой оправ, коричневой въ белыхъ пупырышках.— Такъ вотъ я этотъ мой ножъ въ край гроба покойника и воткну, вы потомъ придете и проврите’. Барышни опять хоромъ: — ‘Какъ это можно!.. Человкъ ума ршился!.. Какой отчаянный’. Ердановъ еще разъ показалъ намъ свой ножъ и быстро вышелъ изъ дома. Какъ разъ въ это время часы на церковной колокольн стали бить двнадцать…
Въ прихожей рзко и громко позвонили. Въ томъ напряженіи, въ какомъ вс были, вс вздрогнули. Мура вскрикнула: — ‘ахъ!’.
— Будетъ теб, Борисъ Николаевичъ — сказала Марья Петровна.
— Это наверно Владиміръ Матвевичъ вернувшись, — сказала стоявшая у дверей и слушавшая разсказъ Антонскаго Параша и пошла отворять дверь.
— Какая досада!… — сказалъ Гурій… На самомъ интересномъ мст!
Ольга Петровна изъ столовой прошла въ гостиную и направилась къ прихожей встртить сына.
По прихожей, потомъ по коридору раздались твердые и быстрые шаги и громко хлопнула дверь.
— И къ намъ не пожелалъ зайти, — съ тяжелымъ вздохомъ сказала Ольга Петровна.
— Тетя, я пройду къ нему, — вставая, сказала Шура. — Это и точно становится невозможнымъ. Мама, можно?..
Не дожидаясь отвта матери Шура быстрыми и легкими шагами вышла изъ зала.
— Дядя, что-же дальше?
— Папа, такъ нельзя, началъ, такъ уже и досказывай. Что-же Ердановъ? У меня сердце за него бьется, — сказала Мура.
— Дальше?.. А вотъ слушайте, запомінайте и соображайте. Есть-ли нчто, чего намъ при всемъ нашемъ великомъ и пытливомъ ум не дано знать или, какъ думалъ Ердановъ, ничего нтъ?.. Ердановъ вышелъ. Мы подождали минутъ пять. Но уже спокойно сидть въ комнат не могли. Насъ потянуло за нимъ. Мы стали одваться и поодиночк выходить на улицу. Церковь въ ночной темнот выдлялась среди низкихъ деревенскихъ избъ. Чуть свтились ея большія высокія окна съ ршетками. Робко, съ остановками, все время прислушиваясь, мы шли къ ней. Дверь была полуоткрыта. Толпой, держась другь за друга мы подошли и кто-то нсмело окликнулъ: — ‘Ердановъ!’. Эхо гулко отозвалось изъ церкви. Мы заглянули туда. На катафалк не было гроба… Покойникъ лежалъ на полу на комъ-то — мы не сомнвались, что на Ерданов и точно впился въ него.
— Что-же случилось? — дрогнувшимъ голосомъ спросилъ Гурочка.
— Мы перепугались, вразсыпную бросились отъ церкви, потомъ собрались и пошли къ старшимъ, сознались во всемъ и сказали о томъ ужас, который мы увидали въ церкви. Теперь пошли съ народомъ, съ священникомъ, съ фонарями. И точно Ердановъ оказался на полу. Покойникъ лежалъ на немъ, по другую сторону, лежалъ пустой гробъ. Bъ край гроба былъ воткнутъ ножъ и этимъ ножомъ, какъ потомъ разсмотрли Ердановъ накрпко прихватилъ свой шарфъ. Значитъ, когда торопясь и въ волненіи Ердановъ хотлъ уходить — шарфъ его и держитъ. Онъ вроятно въ смертельномъ испуг метнулся бжать, не понимая въ чемъ дло и опрокинулъ гробъ и вывалилъ покойника на себя.
— Что-же Ердановъ? — спросила Женя.
— Ердановъ умеръ отъ разрыва сердца. На третій день Рождества мы его хоронили.
— Эта исторія напоминаетъ мн, — сказалъ Гурдинъ — нчто подобное, что я слышалъ отъ моего покойнаго отца. Въ одномъ изъ военныхъ училищъ умеръ, не помню уже кто, не то инспекторъ классовъ, не то начальникъ училища, генералъ Ламновскій, отличавшійся строгостью и имвшій длинный носъ. Юнкера ночью держали караулъ у гроба… Тамъ такъ же дерзкая шутка одного изъ часовыхъ весьма плачевно для него окончилась…
— Разскажите!
— Непремнно разскажите!
— Это было давно… Я плохо помню… Отецъ мн разсказывалъ… да чуть-ли это гд-то было напечатано. Это было еще когда! Въ восьмидесятыхъ годахъ…
— Въ наше время, — сказалъ Антонскій.
— Разскажите!.. разскажите!.. разскажите!..
— Боюсь, сумю-ли? Вспомню-ли вс подробности?..
И не чинясь, просто и ясно Гурдинъ началъ разсказывать.

X

Володя вернулся домой въ необычайномъ волненіи и возбужденіи. Особенный и страшный для него этотъ день былъ. Недли дв тому назадъ по порученію партіи Володя на большомъ и нелегальномъ собраніи рабочихъ громаднаго машиностроительнаго завода говорилъ о Kарл Маркс, о борьб съ капиталомъ и о необходимости для рабчихъ быть готовыми къ выступленіямъ и забастовкамъ. Собраніе это было разогнано полиціей. Какъ сейчасъ бывшую, вспоминалъ Володя во всхъ подробностяхъ эту напряженную зимнюю декабрьскую ночь. Когда онъ протискался черезъ ожидавшую его толпу и неловко взобрался на площадку паровоза, стоявшаго въ углу мастерской — море головъ было подъ нимъ.
Сквозь большіе, круглые, стеклянные, матовые шары электрическихъ фонарей яркiй лился свтъ въ громадный кирпичный сарай со стеклянной крышей паровозной мастерской. Подъемные краны, маховыя колеса, вальки передачъ, широкiе ремни, громадными удавами висвшіе надъ головами, устья печей, кучи шлака, желзныхъ стружекъ, кусковъ чугуна, — все громоздкое, необычное своими формами, неуютное, какое то ‘апокалипсическое’, прямолинейное, дерзновенное, машинное и потому не человческое, и подъ всми этими машинными гигантами люди, люди, люди, казавшіеся крошечными мурашами, ничтожною пылью. Толпа гомонила, придвигаясь къ паровозу, на которомъ стоялъ Володя. Надъ головою сипли фонари. Вся эта необычность обстановки взвинчивала Володю, и онъ чувствовалъ, что суметъ сказать то, что нужно и скажетъ съ такою силою, что сами его товарищи удивятся.
Подъ Володей, у паровозныхъ колесъ и у тендера, на скамьяхъ услись: предсдатель исполнительнаго комитета партіи — Малининъ, члены — Гуммель, Балабонинъ и Крылатовъ, и у самыхъ ногъ Володи слъ на подножкъ паровозной площадки — молодой Драчъ, рабочій, коммунистъ который ввелъ Володю въ партію.
Въ толп Володя сейчасъ же увидлъ старика Далекихъ, члена партіи съ самаго основанія ея, разумнаго и крпкаго человка, необычайно талантливаго рабочаго, мастера, который давно могъ бы стать инженеромъ, если-бы не періодическіе запои, выбивавшіе его изъ колеи жизни. Далекихъ, одинъ изъ немногихъ партійцевъ носившій бороду, съ умиленіемъ и какою то покорностью смотрлъ на Володю. За нимъ сталъ его цехъ, — все молодые рабочіе, въ примятыхъ, сбитыхъ на затылокъ картузахъ съ слюнявыми кручонками въ зубахъ, съ наглою усмшкою на бритыхъ губахъ.
Власть слова. Сила и могущество партійнаго ученія — все это капля за каплею наливали сердце Володи гордостью. На мгновеніе задумался — и голова закружилась отъ сладкаго восторга. Кто онъ?.. Студентъ третьяго курса, на плохомъ счету, забросившій занятія, не знающій жизни, ничего не умющій делать ‘интеллигентъ’, не понимающій назначенія этихъ самыхъ машинъ, въ сущности кром своего Карла Маркса ничего не знающій — онъ становится учителемъ и вождемъ всей этой многотысячной толпы, создавшей и построившей и эту мастерскую и эти машины и тотъ паровозъ, на которомъ стоить Володя и на которомъ онъ чувствуетъ себя дйствительнымъ вождемъ. Партія!!! Теплымъ токомъ наполнялись жилы Володи, когда онъ думал о томъ, что ему дала партiя! Все это люди, которые по его слову пойдутъ на что угодно — на преступленіе и смерть, на измну и низость, или на величайшій подвигъ любви къ Родин и къ ближнему… Смотря по тому, кто поведетъ.
Володя не замтилъ, какъ тишина стала въ мастерской. Толпа установилась, утряслась и ждала слова.
— Начинайте, товарищъ, — снизу негромко сказал Малининъ.
Володя охватилъ обими руками паровозные поручни, нагнулся впередъ и громко и съ задоромъ кинулъ въ толпу:
— Товарищи!..
Гулкое эхо прокатилось по дальнимъ угламъ мастерской и затихло. Толпа еще разъ колыхнулась и подалась ближе къ паровозу. Кое-кто впереди снялъ шапку.
Вихревая мысль пронеслась въ голов Володи: — ‘какое это чудное, магнетизирующее слово — ‘товарищи!’… Волна гордости пронеслась къ сердцу Володи и затопила его. Вся эта масса людей — его товарищи? Слово спаяло Володю съ ними. Онъ съ ними и они съ нимъ.
Слова пошли сами собою. Мысль работала четко и ясно.
— Вы… большинство изъ васъ, родились и воспитались въ православной религіи. Васъ нарочно воспитывали, чтобы сдлать изъ васъ…
Тутъ была небольшая пауза. Пріемъ показался самому Волод необычайно красивымъ.
— Рабовъ капиталистовъ!..
Звонкимъ эхомъ отдались съ силою сказанныя слова.
— Христосъ говорить: — ‘кто изъ васъ, имя раба пашущаго по возвращеніи его съ поля, скажетъ ему: — ‘пойди скоре, садись за столъ’… Напротивъ, не скажетъ-ли ему: — ‘приготовь мн поужинать и подпоясавшись служи мн, пока буду сть и пить’… {Евангелие отъ Луки. Гл. 17., ст, 7-9.} Вотъ чему васъ учили… Служи господину своему… Священникъ съ церковнаго амвона, учителя въ школ учили васъ исполнять вашъ рабскiй долгъ и терпть, терпть, терпть… Смиренію учили васъ, низкопоклонничеству.
Володя перевелъ дыхание и оглядлъ толпу.
Далекихъ смло посмотрлъ прямо въ глаза Волод и сказалъ громко, со вздохомъ:
— Христосъ терплъ и намъ терпть веллъ.
Володя продолжалъ. Онъ напомнилъ причту о минахъ, розданныхъ рабамъ и о жестокомъ господин.
— Долгъ!.. долгъ!!. Вамъ только — долгъ!.. Кому-то другому радости жизни, а вамъ общаніе награды на томъ свт, котораго, это теперь точно научно извстно и обследовано, совсмъ даже и нтъ.
— Никто того не знаетъ, — хорошо слышнымъ шопотомъ прошепталъ Далекихъ.
Этотъ рабочій раздражалъ Володю. Онъ мшалъ ему сосредоточиться. Со злобою и ненавистью посмотрлъ Володя на него и продолжалъ:
— Кто пожаллъ рабочаго въ старомъ христіанскомъ мiр?.. Никто… Рабочій средство для капиталиста путемъ прибавочной цнности наживать себ деньги. Рабочій производитъ товаръ. Разв можетъ онъ обмнять товаръ на то, что ему самому нужно? Для этого нуженъ посредникъ, и посредникомъ между однимъ рабочимъ, длающимъ одинъ товаръ и другимъ, производящимъ другой, являются деньги. Это былъ конекъ Володи — формула Маркса: — Д — Т — Д, деньги — товаръ — деньги съ прибавочной цнностью. Волод казалось, что тутъ все сказанное Марксомъ такъ ясно и неопровержимо, что стоитъ прямо говорить по книг, которую онъ мстами зазубрилъ наизусть.
— Въ товар — тайна…, — вдохновенно говорилъ Володя. — ‘Товаръ — это фетишъ… Карлъ Марксъ говоритъ: — ‘форма дерева при обработк измняется. Изъ дерева сделали столъ. Столъ тмъ не мене остается деревомъ, обыкновенной чувственной вещью. Но, какъ только онъ выступаетъ въ качеств товара, онъ тотчасъ превращается въ чувственно-сверхчувственную вещь… Мозги рабочаго тутъ начинаютъ крутиться, какъ мороженое въ форм’… ‘Столъ не только стоитъ своими ногами на земл, но, въ виду всхъ товаровъ, становится на голову, и его деревянная башка проявляетъ причуды боле странныя, чемъ, если-бы по собственному почину вдругъ сталъ онъ танцовать’…
— Эва загнулъ — столъ танцовать!..
— Господская глупость!
— Ни черта не понять!..
— Ну къ чему это онъ?.. Ладно какъ говорилъ.
Володя вдругъ понялъ, что тяжелое ‘пивное’ остроумiе Карла Маркса не дошло до Русскихъ рабочихъ, гораздо боле остроумныхъ и избалованныхъ смлыми сравненіями и острыми, крпкими словами, но уже не могъ свернуть съ книги.
— Столъ, — продолжалъ Володя можно продать. На эти деньги можно купить… библію… или водку… Вотъ, что такое товаръ… Вотъ, что такое танцы стола. Столъ уже не столъ, а… библія… или водка… Но есть вещи, которыя сами по cеб не суть товары — а продать ихъ можно. Совсть… Честь… Они могутъ стать продажными для своихъ владльцевъ и, такимъ образомъ, черезъ свою цну пріобрсти товарную форму.
— Да, — опять съ глубокимъ, тяжкимъ вздохомъ сказалъ Далекихъ, — нанялси — продалси…
— Кто и совсть продаетъ, — сказалъ молодой рабочй и ловко сплюнулъ замусоленную кручонку.
— Бываютъ таке ироды.
— Шкуры барабанныя… Солдаты… Городовые… Морду настъ, плюетъ, знай, на трудящаго человка.
‘Дошло’, — подумалъ Володя и съ силой продолжалъ:
— Марксъ говоритъ: — ‘деньги не пахнутъ’. Каково бы ни было ихъ происхожденіе — деньги — всегда — деньги.
— Народъ говоритъ, — громко перебилъ Далекихъ, — чужое добро въ прокъ нейдегь. Краденыя деньги — не деньги…
— Товарищи, — повышая голосъ, говорилъ Володя, — въ тотъ угнетенный міръ, гд надъ рабочими, ссылаясь на Христа, измывались капиталисты, гд ихъ заставляли при помощи прибавочной цнности гнуть спину, гд торговали людскою честью и совстью, гд гноили ваши семьи въ невозможныхъ жилищныхъ условіяхъ, где рабочiе преждевременно умирали въ тяжкомъ, ничмъ неприкрытомъ рабств у капиталистовъ, въ этотъ мрачный міръ голодныхъ и рабовъ, въ миръ пролетаріата явился нмецкій ученый Карлъ Марксъ…
Опять Володя, подготовляя эффектъ, сдлалъ паузу и со страшною силою выкрикнулъ:
— Онъ пожаллъ рабочаго!
Глухой гулъ пошелъ по толп и Володя понялъ, что онъ въ самомъ cеб, въ Русскихъ глубинахъ своей души нашелъ, наконецъ, нужное, доходчивое слово, что теперь онъ уже завладлъ толпою и можетъ перейти къ главной основной тем митинга — къ вопросу о борьб съ капиталомъ, къ вопросу о забастовкахъ…

***

— Собственность — воровство!.. Война — грабежъ, — изступленно кричалъ Володя. — Торговля — надувательство!.. Вотъ заповдные лозунги Карла Маркса. Васъ зажали въ тиски, васъ загнали въ щели и вы изъ этихъ темныхъ, смрадныхъ щелей не видите прекраснаго мiра. Васъ гонятъ на убой! Васъ обманули, сказавъ, что любовь это главное, что въ прощеніи обидчику правда… Вамъ сказали, что, кто ударитъ тебя по правой щек — подставь ему и лвую — небось сами не подставляютъ!.. Вамъ говорятъ — просящему у тебя взаймы — дай и просящему проводить на одну версту — проводи на дв… Васъ не жалютъ… Васъ эксплоатируютъ… Все это неправда… Вздоръ.. Ваше евангеліе — Карлъ Марксъ, у него учитесь, у него находите силу сопротивленія, у того, кто, повторяю одинъ пожаллъ васъ. Что-же говоритъ онъ? Если собственность — воровство, возстань противъ собственности, отнимай ее, грабь то, что до тебя награбили!.. Если война грабежъ — возстань противъ войны. Не позволяй воевать! Рабочiе — вы сила! Не позволяй лить пушки, приготовлять порохъ, длать ружья. Если торговля надувательство — наступи торговцу на горло и не позволяй торговать… Все должно быть въ вашихъ рукахъ. Фабрики и инструменты… Власть и полиція. Распредленіе товаровъ. Объявите войну войн. Объявите войну собственности. Зорько слдите, чтобы никому ничего лишняго не попало. Вашъ контроль долженъ быть повсюду и безъ вашего разршенія никто ничего не можеть имть. Свергайте власть, не жалющую рабочихъ. Уничтожайте церковь, боритесь съ религіей. Стачки, забастовки, непрерывное повышеніе заработной платы — вотъ ваше оружiе, ваши пушки, пулеметы, ваши сабли и штыки. Пора…
— Уже вы намъ, будьте милостивы, укажите, когда и что начинать, — раздались голоса.
— Мы вамъ повримъ и мы съ вами, какъ вы съ нами!
— Вотъ сейчасъ… скоро Рождество… У людей будутъ елки, а у васъ?.. Тотъ же холодъ и голодъ, та же нищета. Такъ пусть у всхъ будетъ одинаково. Пусть, если Христосъ родился — для всхъ одинаково родился… А если не такъ — не надо и самого Христа…
Володя чувствовалъ, какъ накалялась атмосфера, какъ сильне дышали груди и чаше раздавались выкрики съ мстъ.
— Веди насъ!
— Побьемъ, погасимъ и самыя елки! Къ чортовой матери буржуазныя елки.
— Коли пожаллъ трудящаго человка — мы теб вримъ. Мы съ тобою.
— Хотя и на разстрлъ за желанную свободу!
Въ эти мгновенія величайшаго подъема и разгара страстей вдругъ кто-то сзади, какимъ то жалобнымъ, заячьимъ голосомъ крикнулъ:
— Полиція!
Володя усплъ увидать, какъ широко распахнулись заднія ворота мастерской, въ темномъ ихъ четыреугольник показалось свтлое срое офицерское пальто пристава, за нимъ толпа городовыхъ въ черныхъ шинеляхъ и сейчасъ же вс фонари въ мастерской разомъ погасли, и кромшный мракъ сталъ въ ней.
Рзкій голосъ раздавался изъ воротъ.
— Эт-то что за собраніе?.. А?!. Кто разршилъ?.. Сейчасъ зажечь фонари! Никто ни съ мста! Проверка документовъ будетъ!
Въ темнот кто-то схватилъ Володю за руку и стащилъ его съ паровозной площадки.
Володя очутился среди своихъ, среди членовъ исполнительнаго комитета. Кто-то, въ темнот не было видно кто, велъ ихъ между какихъ то станковъ, Володя спотыкался о рельсы, больно зашибъ себ ногу о желзный прутъ, узкая маленькая калиточка открылась передъ нимъ и онъ, а за нимъ и другіе его товарищи вышли на свободу.
Посл мрака мастерской на двор показалось свтло. Въ глубокомъ снгу, среди сугробовъ лежалъ ржавый желзный ломъ…
Ихъ вывелъ молодой рабочій. Онъ тяжело дышалъ отъ волненія и сказалъ прерывающимся голосомъ:
— Самую малость, товарищи, обождите. Я схожу посмотрю, нтъ-ли и за дворомъ полиціи.
Онъ исчезъ за вагонами, стоявшими на занесенномъ снгомъ пути. Они остались среди какихъ то громадныхъ паровозныхъ колесъ нсколькими осями стоявшихъ на рельсахъ. Посл нагртой толпой мастерской сразу показалось холодно. Володя поднялъ воротникъ пальто. Ноги его стыли въ снгу,
Въ мастерской загорлись фонари. Стеклянная крыша освтилась. Ни одного звука не доносилось оттуда.
— Я знаю, кто насъ выдалъ, — сказалъ Драчъ.
— Ну?.. — сказалъ Малининъ.
— А Далекихъ… Рабочій. Я давно до него добираюсь…
— Далекихъ?.. Сомнваюсь… Онъ-же старый партіецъ, — сказалъ съ видимымъ неудовольствіемъ Малининъ.
— А по моему — давно въ охранной, — злобно сказалъ Драчъ.
— Зачмъ такъ говорите, — сказалъ Гуммель.
— Зачмъ говорю?.. Такому человку просто голову надо совсмъ оторвать…
— Если надо будетъ и оторвемъ, — хмуро сказалъ Малининъ,
— Ты это докажи, — сказалъ Володя.
— Ты, какъ полагаешь, если который коммунистъ и говоритъ о Бог, правильный это коммунистъ, или нтъ? — сказалъ Драчъ.
— Ну, по этому судить еще преждевременно. Многіе товарищи путаютъ соціализмъ съ христіанствомъ, — сказалъ Малининъ.
— Онъ не путаетъ, онъ проповдь такую ведетъ.
— Ты мн это докажи, Драчъ, — повторилъ Володя.
— Не сомнвайся такъ докажу, что своими ушами услышишь какой онъ есть коммунистъ.
Изъ за вагоновъ, и такъ неожиданно, что вс вздрогнули, появился тотъ рабочій, который вывелъ ихъ изъ мастерской.
— Что зазябли, поди, товарищи, — сказалъ онъ. — Идите, не сомнвайтесь. Весь нарядъ внутри остался. Проврка идетъ. Славно я васъ выведу.
По глубокому снгу двора гуськомъ молча пошли, часто шагая черезъ занесенные снгомъ рельсовые пути. Вагоны кончились. Показался пустынный берегъ и за нимъ въ сумрак морозной, хмурой ночи свтлымъ просторомъ лежала Нева. Чуть видны были желтыя точки рдкихъ фонарей на противоположномъ берегу. Черезъ глубокій прочный настъ Невы наискось узкая шла тропинка пшехода. Маленькія елочки, косо воткнутыя въ снгъ указывали ея направление.
— Пожалуйте, — сказалъ, останавливаясь передъ переходомъ, рабочій — прямо по ней на Охту попадете. Съ праваго края держите осторожне, тамъ ледъ брали — такъ проруби будутъ.
— Спасибо, товарищъ. Въ вкъ не забудемъ услуги.
— Не на чемъ… Радъ услужить, которые нашего брата на врную дорогу выводятъ.
Вс поочереди пожали твердую мозолистую руку рабочаго и пошли черезъ Неву.
Когда дошли до проруби, остановились, Широкимъ прямоугольникомъ дымила паромъ передъ ними черная прорубь. Большіе, ровные куски вынутаго льда красивыми хрустальными столбами стояли кругомъ. Было нчто влекущее въ черной глубин, надъ которой воздушными видниями струился легкій, едва заметный паръ.
Драчъ показалъ Малинину прорубь. Онъ продолжалъ повидимому разговоръ, который они вели, когда шли вдвоемъ впереди вcxъ черезъ Неву.
— Куда проще, товарищъ. И никому невдомо. Пойдемъ вчетверомъ — вернемся втроемъ. Это куда лучше, какъ священника Гапона вшали. Сколько шума и безпокойства людямъ.
— А всплыветъ?… Выкарабкается? — хмуро сказалъ Малининъ.
— Зачмъ?.. Да никогда никто не всплываетъ… Можно еще предварительно и фомкой оглушить. Ни пачкотни, ни мокраго дла. Ничего… Столкнули и айда дальше.
— Кто-же исполнитъ, если понадобится?..
— Исполнитъ-то кто?… Товарища Гуммеля попросимъ. Ну, я, никогда не отказываюсь партіи послужить… — Драчъ кивнулъ на подошедшаго Володю, — вотъ его обязательно надо привлечь, чтобы настоящій припой сдлать къ партии. Такое дло — навки нерушимо. Не развяжешься.
Малининъ вопросительно посмотрлъ на Володю.
Въ томъ приподнятомъ, восторженномъ настроеніи, въ какомъ былъ Володя посл своей, такъ неожиданно прерванной рчи, на середин Невы, гд ледяной задувалъ втеръ, подл страшной тайны глубокой рки — онъ не отдавалъ себ отчета, что просходитъ, о чемъ идетъ рчь, онъ понялъ только одно, что вотъ ему надо показать свою преданность и врность партіи и, когда Драчъ назвалъ его, онъ такъ-же какъ это сдлалъ Гуммель, молча приподнялъ въ знакъ cогласія и повиновенія свою смятую студенческую фуражку.
— Раньше все таки судить будемъ, — сердито сказалъ Малининъ и быстро пошелъ къ чуть намчавшемуся въ темнот низкому Охтенскому берегу.
Больше до самаго разставанія у трамвая никто не сказалъ ни слова.

***

Еще помнитъ Володя, какъ передъ самымъ сочельникомъ вызвалъ его Драчъ и они пошли вечеромъ къ Снной площади. Они подошли къ одному изъ тхъ старыхъ грязныхъ громадныхъ домовъ, которые стоятъ въ углу между Снной площадью и Горсткиной улицей и которые населены столичной бднотою. Они вошли во дворъ, засыпанный рыхлымъ растоптаннымъ, никогда неубираемымъ снгомъ, едва освщенный тусклыми газовыми фонарями у мрачныхъ подъздовъ, прошли по нему въ уголъ и стали подниматься по грязной, пахнущей помоями и кошками лстниц. Тускло въ какомъ то туман свтили небольшие газовые рожки. Желзныя перила были покрыты тонкимъ слоемъ льда. На каждой площадк густо пахло отхожимъ мстомъ и желтая облупившаяся дверь вела въ общую для всего этажа уборную: они поднялись на пятый этажъ.
—Здсь живетъ Далекихъ, — тихо сказалъ Драчъ и осторожно открылъ, незапертую крюкомъ дверь. — Иди неслышно. Послушаешь хорошихъ проповдей. Узнаешь, какіе партійцы бываютъ. Малининъ за него стоитъ потому, что они вмст въ Шлиссельбургской крпости сидли. Мало-ли кто, гд и когда сидлъ, а потомъ и покаялся.
Осторожно ступая они вошли въ темную кухню и сейчасъ же услышали голосъ Далекихъ за дверью и первое слово, которое они услышали было: — ‘Богъ’.
Драчъ дернулъ за рукавъ Володю и показалъ пальцемъ на дверь. Оба замерли и стали слушать. Говорилъ Далекихъ, кому-то что то объясняя.
— Бога никто, никогда не видлъ и Его даже и нельзя видть смертному человку.
И тема, на которую говорилъ Далекихъ и вся обстановка подслушиванія казались страшными и таинственными Волод и онъ навсегда запомнилъ темную бдную холодную кухню, тускло освщенную отсветами снга со двора, и ровный убежденный голосъ стараго рабочаго.
— Если ангелы, которыхъ увидали міроносицы двы на гроб Христовомъ были свтлы, какъ молнія и имли одежды бле снга, то какъ же сверкающъ долженъ быть Богъ?… Если-бы смертный увидалъ Господа — онъ умеръ бы и какъ же тогда онъ могъ разсказать какого вида Богъ? Теб непонятно?… Изволь, поясню. Какимъ долженъ казаться человкъ маленькой, крошечной пушинк, какимъ передъ нимъ является муравей. Вотъ надвигается на такого муравья гора не гора, а нчто ужасно громадное и страшное. То-ли раздавить вовсе на смерть, то ли нагнется и подниметь и приметъ въ сторону… Не богъ ли это для муравья? Возьми еще собаку. Она живетъ съ человкомъ, она его знаетъ. Отъ него она видитъ свтъ, когда онъ зажигаетъ огонь, отъ него она иметъ тепло и кормъ. Когда зашибетъ она лапу, или заболитъ у нея что — она бжитъ къ человку на трехъ лапахъ и показываетъ ему больную, точно проситъ ее полчить. Не богъ-ли это для нея? И все таки и муравей и собака видятъ человка, потому что онъ передъ ними во всемъ своемъ тлесномъ естеств. А Богъ — есть Духъ. Понялъ теперь, что это такое? Какъ же не врить и какъ не бояться прогнвать Того, Кто вс самые даже наши помыслы знаетъ?… Постой… Не стучали ли на кухн?…
Драчъ тихонько взялъ Володю за рукавъ и они быстро и безшумно вышли на лестницу и стали спускаться.
Когда они были на двор, Володя спросилъ Драча:
— Кто это былъ у товарища Далекихъ?
— А это Балабонинъ, знаешь, блобрысый такой, славный товарищъ и убжденный большевикъ.
— Ты зналъ, что онъ у него будетъ?…
— Я же его къ Далекихъ и послалъ, чтобы доказать теб, что такое товарищъ Далекихъ и что гадовъ жалеть не приходится.
— Но нельзя же уничтожать людей за одни только ихъ убжденія?
— Тхъ, кто вруетъ именно надо уничтожать безо всякаго сожалнія, потому что это и есть самые опасные для насъ люди. Да я другое на судъ представлю. Не безпокойся, сумею достать и прямыя доказательства. Да таке люди, какъ Далекихъ… врующие то… они и запираться не станутъ.
Они вышли со двора и шли по узкой панели позади громадныхъ желзныхъ корпусовъ Сннаго рынка.
— А все таки, — сказалъ тихо Володя, — Драчъ, мн не очень понравилось, что ты подстроилъ этотъ разговоръ о Бог и привелъ меня подслушивать. Мн эти прiемы…
Драчъ не далъ договорить Волод. Онъ искренно и громко захохоталъ.
— Брось, Владимiръ Матвевичъ… Знаю, скажешь: — шпонажъ, подслушиваніе… еще скажешь — провокація!… Брось эти буржуазные предразсудки… Оставь это для нихъ. Помни: — намъ все… все позволено. И нтъ такой гнусности, на которую мы должны пойти если этого потребуетъ польза нашей партіи. Такъ то, милый чистюлечка… ну да увидишь, поработаешь съ нами и поймешь, что намъ все, понимаешь, все позволено!
Володя не нашелся, что возразить, онъ торопливо попрощался и пошелъ по Горсткиной улиц, Драчъ пошелъ къ Садовой на трамвай.
Володя ждалъ теперь сочельника, когда былъ назначенъ партійный судъ надъ Далекихъ.

***

Часа въ четыре, когда стало смеркаться, Володя подошелъ опять къ тому же дому подл Снной и смло поднялся къ квартире Далекихъ. Онъ позвонилъ. Онъ зналъ, что Далекихъ предупредили и что тотъ долженъ ждать его.
Далекихъ самъ открылъ двери Волод. Онъ былъ по праздничному прифранченъ, въ новомъ пиджак, съ яркимъ цвтнымъ галстухомъ и, какъ показалось Волод, навесел.
Онъ поздоровался съ Володей и, не приглашая Володю во внутреннія комнаты, оставилъ его на кухн и прошелъ чтобы одться. Володя слышалъ, какъ Далекихъ говорилъ кому-то: —
— Такъ елочку то, мамаша, погодите зажигать до меня.
Володя ощутилъ на кухн слабый запахъ елочной хвои, такъ много ему напомнившій.
Далекихъ сейчасъ же и вышелъ. Онъ былъ въ хорошей шуб и меховой шапк.
— Простите, товарищъ, задержался маленько. Дтей, жену предупредить надо было… Я всегда готовъ, если партійная нужда, засданіе партійнаго комитета, я самъ понимаю, безъ меня никогда не обойдутся, Товарищъ Малининъ мн — полное довріе… Тутъ, конечно, елка, семейныя слабости ну, полагаю, очень то не задержимся. Я съ открытою душою иду на такое дло.
Они вышли. Извозчикъ дожидался Володю.
— Я полагалъ на трамва, — сказалъ Далекихъ. — Разв далеко куда?
— Да очень далеко, — сказалъ Володя и затмъ всю дорогу до Мурзинки они молчали.
Они подъхали уже въ полномъ мрак къ пустой дач стоявшей совсмъ на окраин. Далекихъ засуетился и спросилъ теперь ломающимся неровнымъ голосомъ: —
— Не знаете, Владимiръ Матвевичъ, о чемъ собственно рчь будетъ?
Володя не отвтилъ и пропустилъ Далекихъ впередъ. Тотъ пошелъ неохотно, оглянулся на отъзжавшаго извозчика и точно хотлъ повернуть назадъ, но потомъ махнулъ рукою и ршительно вошелъ въ двери.
Онъ увидалъ комнату, гд посредин стоялъ столъ и кругомъ нсколько простыхъ стульевъ и скамейка. На стол горло дв свчи поставленныхъ въ пустыя пивныя бутылки. Въ ихъ неяркомъ и печальномъ свт Далекихъ увидалъ сердитое лицо Малинина и весь комитетъ въ сбор. Рядомъ съ Малининымъ сидлъ Драчъ и передъ нимъ лежала кипа какихъ то бумажекъ. Еще замтилъ Далекихъ, что окна комнаты были не только заложены ставнями, но и занавшены суконными одеялами. Сквозь румянецъ мороза — стало видно — какъ вдругъ поблднлъ и осунулся Далекихъ… Но онъ сейчасъ же справился съ собою и спокойно сказалъ: —
— Здравствуйте, товарищи, коли чмъ могу услужить вамъ, я въ полной готовности.
Малининъ, мявшій свою неровную черную короткую бороду поднялъ глаза на Далекихъ и сказалъ ровнымъ, негромкимъ и преувеличенно спокойнымъ голосомъ.
— Скажите мн, Далекихъ, съ какихъ поръ вы находитесь секретнымъ агентомъ полиціи?..
— Я?… Да… То-ись?… Какъ это?… Не ослышался-ли я?.. Я васъ, товарищъ, просто не понимаю…
— Хорошо… Я вамъ разъясню. Вы вроятно знаете, кто такое Домкратъ?..
Лицо стараго рабочаго стало совершенно блымъ. Глаза потухли.
— То-ись?.. Домкратъ?.. Это я, конечно, обязанъ даже знать… Это знаете, машина, чтобы, значить, поднимать.
— Вы отлично знаете, Далекихъ, что тутъ рчь идетъ вовсе не о машин, а о человк… О васъ Далекихъ … Это ваша кличка, подъ которой вы записаны въ охранномъ отдленіи.
Далекихъ развелъ руками.
— Какъ передъ Истиннымъ!.. Hелпо какъ то и странно!.. Такое заблуждение, можно сказать… Я васъ, товарищъ, неясно понимаю.
— Такъ я вамъ это разъясню, яcне благо дня станетъ вамъ, — сказалъ Драчъ и изъ кипы бумагъ досталъ небольшой картонъ, съ наклеенной на немъ фотографіей и, не выпуская его изъ рукъ, протянулъ къ самому лицу Далекихъ.
— Это вамъ знакомо?..
Далекихъ тяжело вздохнулъ и низко опустилъ голову.
— Ну, вотъ что, Далекихъ, — сказалъ Малининъ, — вы, когда вступали въ партію, знали чмъ вы рискуете въ случа измны?.. Вы человкъ не молодой, притомъ-же въ свое время пострадавшій за убжденiя и старый партийный работникъ. Намъ хотлось-бы знать, какая корысть заставила васъ пойти на предательство?..
Далекихъ поднялъ голову и долгимъ, острымъ взглядомъ смотрлъ прямо въ глаза Малинину. Тотъ опустилъ глаза. Далекихъ тяжко вздохнулъ.
— Что-жъ, — тихо сказалъ онъ. — Знаю, что кончено.
Онъ глазами обвелъ всхъ бывшихъ въ комнат, долго сосредоточенно смотрлъ на Гуммеля, Драча и на трехъ мало знакомыхъ ему молодыхъ людей, въ крестьянской одежд и прошепталъ: —
— Пощады не будетъ.
— Вы это, однако, знали, — сухо сказалъ Малининъ.
— За сколько же вы насъ предали?..
— Ни за сколько.
— То-есть?..
— Сдлалъ я это по убжденію… По чистой совсти… Какъ убедился въ томъ, гд правда, гд кривда.
— Вы нарочно вступили въ партію, чтобы предать насъ?..
— Ничего подобнаго. Вы-же сами знаете. Я пошелъ въ партію, потому что поврилъ, что она даетъ подлинное равенство и что любовь даетъ она намъ. Я поврилъ, что евангеліе Господа Нашего Иисуса Христа и соціализмъ — это одно и тоже. Я пошелъ въ партію, потому что мн сказали, что она борется за бдныхъ людей, чтобы освободить ихъ и дать имъ лучшую жизню.
Онъ вздохнулъ и замолчалъ.
— Такъ… такъ… поглаживая бороду, проговорилъ Малининъ
— Хорошо начата псня, однако, чмъ то она кончится, — сказалъ злобно Драчъ.
— Извстно чмъ, — съ мрачнымъ отчаяніемъ сказалъ Далекихъ. — Я давно понялъ, что соціализмъ — это не любовь, прощеніе, смиреніе, не поравненіе бдныхъ съ богатыми и свобода, а — лютая ненависть къ высшимъ, злоба и желаніе уничтожить все, что выше тебя. Гд этому предлъ? Я стану мастеромъ — такъ меня за это уничтожить?! Босиканта, пьяницу, дурака стоеросоваго, лнтяя, клопа сосущаго — возвеличить — иди, властвуй надъ нами, владй, а чуть окрпъ и его — вали!.. Я все понялъ. Вы разрушаете… Они созидаютъ. И правда у нихъ.
— Въ охранной полиціи, — сказалъ Драчъ.
— Да, и въ охранной полицiи. Они охраняютъ порядокъ, а вы?.. Тамъ, если я виноватъ — меня судить будутъ не такъ, какъ вы судите. Тамъ судъ праведный и милосердный. Тамъ все, до самыхъ глубинъ разсмотрятъ. Тамъ и о семь моей подумаютъ… Какъ молъ ей будетъ безъ кормильца? Каково ей?.. Тамъ за такое… Не по-в-сятъ… Я много повидалъ на своемъ долгомъ вку. Меня товарищъ Малининъ до дна знаетъ. Я съ самимъ Владиміромъ Ильичемъ, когда онъ здсь былъ, бесдовалъ неоднократно. Я Хрусталева-Носаря зналъ… И попа Гапона слушалъ… Вс одно обманъ. Вс равно подлецы, какъ и вы!… Имъ — па-а-ртія!.. — А мн Россiя!.. Вамъ Роcciя ничто — плюнуть и растереть, а мн она — ма-а-ть!.. Поняли меня… Вотъ, какъ понялъ я все это, тогда и сказалъ: — нтъ, братъ, тяжко ты виноватъ передъ Родиной, что вошелъ въ партію, такъ и не выходи изъ нея за наказаніе, а вреди ей. До самой смерти вреди ей! Разрушай діавольскіе ея планы… Теперь поняли, сколько я получилъ?… Крестъ деревянный, да мученическую кончину вотъ, за что я старался.
— Если правда… И за то спасибо… Но идейный человкъ для насъ опасне, чмъ человкъ продажный. И ему казни не избжать.
— Это мн все одно… Вашъ приговоръ мн извстенъ… Податься мн некуда. Кричать — никто не услышитъ. Заманули меня — значитъ и пропала моя головушка… Просить о милосердіи — дло напрасное. Вы соціалисты, у васъ этого нтъ, чтобы виноватаго помиловать.
— Изъ-за васъ сколько народа пострадало, — рзко и жестко выкрикнулъ Драчъ, — а вы…
— Изъ-за меня?.. Нтъ, это — ахъ, оставьте!.. Изъ за меня самое большее, что въ участк кто посидль, или высланъ былъ изъ Питербурха. А вы, знаю, не одного человка прикончили.
— Вы, Далекихъ, не заговаривайтесь. И нашему терпнію конецъ можетъ притти.
— Возьмите того-же Гапона… Пристава Медвдева, кто за Нарвской заставой пристрлилъ?… А министра Плеве? Столыпина?.. Не вы, чай, убили?.. Не ваша шайка?. Па-а-артія!.. Какъ понялъ я, что съ вами смерть, ну и пошелъ я противъ смерти.
— А пришелъ къ ней, — сказалъ Драчъ. Онъ весъ трясся отъ злости, ненависти и негодованія. — Благодари своего Бога, что мы еще разговариваемъ съ тобою. Судимъ…
— Какой это судъ!.. Тьфу!.. а не судъ!
— Товарищи, удалите подсудимаго, — сказалъ Малининъ, — приступимъ къ постановление приговора…
Далекихъ какъ то вдругъ опустился и сказалъ слышнымъ голосомъ: —
— Кончайте только скоре.

***

Эти полчаса, что шло совщаніе, Далекихъ провелъ в темной комнат съ двумя молодыми парнями рабочими, которые сидли по сторонамъ его на скамейк и ни слова съ нимъ не говорили. Далекихъ иногда тяжело вздыхалъ и озирался, какъ затравленный волкъ. Потомъ его ввели снова въ комнату, гд былъ революционный трибуналъ. Онъ стал противъ Малинина и молча выслушалъ приговоръ. Онъ не противился, когда Драчъ съ рабочими скрутили ему руки назадъ и завязали темнымъ шерстянымъ платкомъ голову и ротъ такъ, чтобы онъ не могъ кричать. Потомъ его вывели изъ избы и повалили въ низкія крестьянскія розвальни, запряженныя одною лошадью съ колокольчикомъ и бубенцами на дуг. На него набросили рогожу, Гуммель и Драчъ сли поверхъ. Володя брезгливо примостился сбоку и сани, звеня бубенцами, во весь скокъ маленькой шустрой лошаденки помчались къ Нев.
Все было сдлано быстро, ршительно и все было такъ слажено, что Володя и самъ не понималъ, какъ все это случилось. Когда они спускались на ледъ, Драчъ сунулъ Волод какой-то тяжелый предметъ и свирпо сказалъ: — ‘держи’!..
На Нев слезли съ саней и пошли пшкомъ. Гуммель и Драчъ крпко вцепились въ рукава шубы Далекихъ и почти волокли его по снгу. Далекихъ мычалъ сквозь платокъ и пытался вырваться.
Долго помнилъ потомъ Володя: — синее холодное небо и звзды. Влво, въ сторон Шлиссельбурга, далекая, большая сіяла, горла и сверкала одинокая звзда. Точно манила къ себ. Володя посмотреть на нее разъ и другой и вдругъ подумалъ: — ‘Рождественская звезда’. Ноги у него точно обмякли. Холодъ пробжалъ по спин и Володя прiотсталъ.
— Товарищъ Жильцовъ, гд ты?.. — крикнулъ Драчъ. — Иди, братокъ, иди!..
— Иду… иду, — какимъ-то виноватымъ голосомъ отозвался Володя и догналъ тащившихъ Далекихъ Гуммеля и Драча.
Bcе казалось Bолод какимъ-то кошмарнымъ сномъ. Надъ заводомъ яркое горло зарево доменныхъ печей. Вправо, въ полъ-неба разлилось голубоватое сіяніе уличныхъ петербургскихъ фонарей. На снгу было совсмъ светло.
— Ну, встртимъ кого, что скажемъ? — вдругъ испуганно сказалъ Гуммель.
— Пьянаго ряженаго ведемъ, — наигранно бодро отвтилъ Драчъ. — Да кого чорта встртимъ теперь? Въ Рождественскую ночь?.. Елки-палки!.. Ну, — увидятъ: — люди… А сколько этихъ людей?.. Кто узнаетъ? Пошло четыре — пришло три.
Прорубь не дымила паромъ, какъ въ ту ночь. Она была подернута тонкимъ въ блыхъ пузырькахъ ледкомъ.
— А не удержитъ? — спросилъ Гуммель.
— Володя, ткни ногой, попробуй, — сказалъ Драчъ. Володя послушно подбжалъ къ проруби и, держась за елку, толкнулъ ледъ каблукомъ. Ледъ со звоном разлетлся. Черная булькнула вода.
— Тонкій, — сказалъ Володя.
Голосъ его дрожалъ. Ознобъ ходилъ по тлу.
— Володя, вдарь его по темячку. Дай раз…
Володя сжалъ въ кулакъ то тяжелое, что даль ему Драчъ и замахнулся на Далекихъ. Гуммель сбилъ шапку собачьяго мха съ сдыхъ волосъ. Володя ударилъ Далекихъ по голов. Онъ почувствовалъ непріятную, жесткую твердость черепа и больно зашибъ пальцы. Въ это мгновеніе Далекихъ, освободился отъ платка и закричалъ звонкимъ, отчаяннымъ голосомъ: —
— Спаси-ите!..
— Не такъ бьешь, — свирпо крикнулъ Драчъ. — И этого не умютъ!
Онъ оставилъ Далекихъ и выхватилъ изъ рукъ Володи фомку, съ силой ударилъ ею по виску стараго рабочаго. Володя услышалъ глухой стукъ и трескъ. Далекихъ покачнулся и какъ то сразу ослъ на колени.
— Тащи его!.. тащи!.. подталкивай, — возился надъ нимъ Драчъ. — За руки беритесь!.. Дальше пихай!.. На самую на середину.
Длинное тло Далекихъ скользнуло по льду и, ломая его, съ трескомъ и шумомъ погрузилось въ вскипвшія волны Невы. На мгновеніе сдая голова показалась надъ черной водой и страшный, приглушенный крикъ начался и сейчасъ же и замеръ у края проруби.
— Спаси-ии!..
— Какое сильное теченіе, — отдуваясь, сказалъ Драчъ. — Въ разъ подлеца подхватило. Теперь онъ уже подо льдомъ… До весны не всплыветъ, а и всплыветъ никому ничего не скажетъ.
Онъ обошелъ прорубь и заглянулъ съ низовой стороны.
— Утопъ… Да шуба-же тяжелая… Намокла и потянула книзу… Жалко что не сняли? Хорошая у него была шуба.
— Шапку куда двать? — спросилъ Гуммель, поднимая со снга шапку Далекихъ.
— Возьми на память… Чисто сработали… Идемте, товарищи. Пошли четверо, а пришли трое, ну-ка угадай загадку… — оживленно, точно пьянымъ голосомъ говорилъ вдругъ развеселившійся Драчъ и быстро зашагалъ отъ проруби.
Володя и Гуммелъ пошли за нимъ.

XI

Когда, уже въ город, прощались, Драчъ съ ласковой фамильярностью сказалъ: —
— Да, куда ты, Володя?..
— Я домой… спать.
— Ну, что — домой … Елки-палки! Поезжай, братику, съ нами къ двочкамъ. Посл такого дла всегда погулять хорошо. Встряхнуться.
Володя на отрзъ отказался. Гуммель и Драчъ подрядили извозчика, Володя дошелъ до остановки паровой желзной дороги, шедшей къ Невскому и скоро добрался до дома.
Его сознаніе работало смутно и плохо, какъ во сн. Входя въ ворота, Володя подумалъ: — ‘да, вдь это я человка убилъ?… Рабочаго Далекихъ! Которого дома ждуть жена, дти и… елка!.. Теперь уже не дождутся’.
Володя прислушался къ себ. Угрызеній совсти не было и это порадовало его. Значитъ, не даромъ онъ провелъ эти три года въ партіи большевиковъ — ему удалось утопить въ cеб cовcть. Нервы стали крпкими… А вотъ не смогъ ‘къ двочкамъ’ похать. Захотлось быть одному. Когда проходилъ подъ воротами своего дома вдругъ представилъ Гуммеля и Драча. Залъ ярко освщенный. Таперъ на піанино наяриваетъ. Нарядныя, безстыдно обнаженныя ходятъ по залу женщины. Говорятъ, или, можетъ быть, это Володя гд нибудь прочелъ, что преступниковъ и убійцъ всегда посл преступления охватываетъ страсть. Темный голосъ животнаго инстинкта зоветъ къ продолженію жизни тхъ, кто только что незаконно прескъ чью-то чужую жизнь.
Володя опять проврилъ себя. Нтъ, совесть была спокойна. Этого не было. Осталось лишь брезгливое ощущеніе удара по чужой голов. Когда вспомнилъ объ этомъ заныли засушенные на мороз пальцы. ‘Да, человека убилъ… Кто поверитъ?.. Какъ клопа, какъ вошь… какъ гадкое наскомое… Когда Бога нтъ — все это очень просто. Прервалъ одинъ химическій процессъ и началъ другой… Тамъ… подъ водой’.
Володя поежился подъ теплымъ ватнымъ отцовскимъ пальто.
‘Никто не видалъ… А если? Нехорошо, что былъ на квартир Далекихъ. Его жена могла въ щелку примтить… Впрочемъ она его не знаетъ… Студенческая фуражка… Студенческая фуражка… Фу, какъ это было глупо ее надть!..’
Отвтственности передъ людьми, передъ судомъ Володя боялся, — отвта передъ Богомъ — нисколько.
Бога не было — и потому просто и легко казалось ему и самое убійство.
Володя посмотрлъ со двора на окна отцовской квартиры. Въ зал было темно. Значитъ, елку уже погасили. Можетъ быть, уже и разошлись. Вотъ хорошо-то было-бы! Никакихъ разспросовъ, разговоровъ, соболзнованій, упрековъ, что не пришелъ на елку. Семейное торжество!… Фу! Какая пошлость! Соболзнования! Вотъ, если имъ сказать, что онъ сейчасъ сдлалъ — вотъ когда пошли бы настоящая cоболзнованія, упреки и какой это былъ бы для всхъ непревзойденный ужасъ. Человка убилъ!.. Нашъ Володя!!
На двор было тихо и безлюдно. Наискось отъ воротъ по асфальту была разметена дорожка и черная полоса ея была четко видна на плохо освщенномъ дворе.
Дверь открыла Параша. Володя еще за дверью слышалъ мерный голосъ дяди Бори. Потомъ тамъ смолкли, Въ ярко освщенной прихожей Волод бросился въ глаза большой деревянный ящикъ въ ободранной рогож, веревки, бумага и стружки. Какъ нчто наглое, дерзновенное и угрожающее висло на вшалк срое офицерское пальто съ серебряными погонами и фуражка съ краснымъ околышемъ. Они странно напомнили Волод ночь митинга въ паровозной мастерской, когда Володя, прерванный на полуслов, увидалъ ворвавшуюся въ мастерскую полицію. Володя не спросилъ у Параши, чье это пальто. Онъ съ отврашеніемъ отвернулся, сбросилъ на руки Параши шляпу и верхнее платье, снялъ калоши и торопливо пошелъ въ свою комнату.
Быть одному!..
Онъ зажегъ лампу подъ зеленымъ, бумажнымъ абажуромъ на своемъ письменномъ стол и вытащилъ съ полки, висвшей на стн надъ столомъ тяжелую книгу въ черномъ коленкоровомъ переплет — ‘Капиталъ Карла Маркса’…
— ‘Когда вс — до последняго уличнаго мальчишки — будутъ пропитаны Марксизмомъ — тогда къ этому не придется прибгать… А до тхъ поръ — борьба!.. Не на жизнь, а на смерть. Ихъ больше, за ними Государство, церковь, полиція, войско — намъ остается только быть непримиримо жестокими… Нервы?.. Ф-фа!.. У настоящаго большевика — не должно быть нервовъ! Я новый человкъ… Человекъ будущаго’.
Къ нему постучали, и милый Шуринъ голосъ раздался за дверью:
— Это я, Володя… Шура… Къ тебе можно?
— Пожалуйста. —
Володя не всталъ навстрчу двоюродной сестр, но остался сидеть за письменнымъ столомъ надъ ‘капиталомъ Маркса’. Строгость и сухость легли на его лицо. Оно какъ-бы говорило: — ‘вотъ вы тамъ разными глупостями занимаетесь, ‘елки-палки’, чепуха, ерунда разная… А я тружусь, учусь!..’
‘Елки-палки’ напомнили почему-то Драча, и Володя съ какимъ-то совсмъ новымъ чувствомъ посмотрлъ на Шуру. Точно первый разъ увидалъ ее не двоюродною сестрою, серьезнымъ товарищемъ, но женщиною.
Шура, оживленная радостью всмъ сдлать подарки, точно впитавшая въ себя свтъ елочныхъ свчей и вмст съ тмъ негодующая на Володю за его пренебреженіе къ семь, вошла въ кабинетъ и плотно затворила дверь.
— Володя!.. — сказала она. — Это невозможно!.. Вся наша семья собралась вмст. Твои папа и мама… Сестры, братья… Какъ ты только можешь?.. Неужели ты не понимаешь, что своимъ отсутствіемъ ты ихъ оскорбляешь?… Твое равнодушiе просто жестоко… Володя!..
Она вошла изъ темнаго корридора, и у нея глаза еще были темные и огромные. Понемногу отъ свта лампы точно вливалась въ нихъ глубокая синь. Золотистые волосы, красиво убранные, червонцемъ блистали въ изгибахъ. Подъ тонкой матеріей платья молодая грудь часто вздымалась и стала видна соблазнительная ея выпуклость. Длинное блое платье необычайно шло къ ней. Сладкій запахъ духовъ, молодости и свжести, запахъ елки и мандарина шелъ отъ нея. И снова вспомнились Драчъ и Гуммель и домъ, куда они похали… ‘Елки-палки’!..
— Володя, какъ хочешь, но ты долженъ выйти къ намъ. Тамъ все свои.
— Тамъ тоже еще офицеришка какой-то торчитъ. Тоже свой?..
— Да, свой. Онъ отъ дяди Димы привезъ подарокъ… Голову кабана. Пойди, познакомься съ нимъ. Посмотри наши подарки тебе.
— Совсмъ неинтересно.
— Володя!.. Твоей мам это такъ горько!.. Она не могла сдержать слезъ, когда ты прошелъ мимо.
— Садись, Шура. Поговоримъ серьезно.
Двушка спокойно подошла къ столу и послушно сла въ широкое кресло, обитое зеленымъ рипсомъ, стоявшее въ углу комнаты подл письменнаго стола.
— Ты, Шура, врующая… И ты знаешь евангеліе наизусть. Помнишь это мсто: — ‘если кто приходитъ ко Мн, и не возненавидитъ отца своего и матери и жены и дтей, и братьевъ и сестеръ, а притомъ самой жизни своей, тотъ не можетъ быть Моимъ ученикомъ’… {Евангеліе отъ Луки. Гл. 14, ст. 26.}
Шура была ошеломлена. Быстрымъ движеніемъ она схватила руку Володи и, сжимая его пальцы, сказала: —
— Нтъ!.. нтъ!.. Не надо, Володя! Нельзя играть такъ словами. Что ты говоришь? Не въ монастырь ты идешь. Не такъ это надо понимать!.. Нельзя ненавидть родителей!.. Никого нельзя ненавидеть! Христосъ повеллъ всхъ любить… Боже мой что ты сказалъ.
Ироническое выраженіе не сходило съ лица Володи. Казалось онъ любовался смущеніемъ Шуры.
— Да… Конечно, въ вашъ монастырь я не пойду. Но я хочу уйти… и я и правда уйду изъ вашего мелко-буржуазнаго мiра… И я съумю его до конца… до дна возненавидть… Ты знаешь?.. Я теб это говорилъ… Я въ партіи. Я отъ тебя этого не скрывалъ и не скрываю. Да, въ партіи которая борется и ненавидитъ все это — ваше!… Я въ партіи и уже навсегда, безповоротно… А у меня — ддъ протопопъ какого-то тамъ собора!… Ты понимаешь это!… Нтъ!? Проклятіе крови на мн! И я кровью… кровью стираю… Кровью стеръ это. Понимаешь — къ чорту!.. Къ чорту все это!.. Елки!.. религію!.. Чепуха!.. Марксъ… — Володя хлопнулъ рукою по переплету книги — Марксъ говорить: — ‘каждый историческій періодъ иметъ свои законы’ и мы вступаемъ въ такой, когда надо сбросить съ себя вс путы… Я уже вступилъ. Никакихъ угрызеній совсти!… Никакой слабости!.. Нервовъ!.. Родители! ф-фа!! Елки-палки!
— Володя, — стараясь быть сдержанной и совершенно спокойной сказала Шура. — Ты мн давалъ читать эту книгу. Я ее хорошо и внимательно прочла… Просто — глупая книга. И мн странно, что она такъ на тебя повліяла. Ты же въ нашей семь считался всегда самымъ умнымъ.
— Вотъ какъ!.. Глупая книга! ‘Капиталъ’ Карла Маркса — глупая книга!
— Ну, да, конечно… Нмецкій еврей, никогда ничего не видавшій… Теоретикъ… Ненавидящій міръ и природу придумалъ все это… Это мертвое!.. И вы врите!.. Учитесь!.. Боже мой!.. Володя!.. Что-же это такое?
— Прекрасно!.. Александра Борисовна Антонская умне Фридриха Энгельса, Петра Струве, — всхъ толкователей и почитателей Маркса…
— Не умне, Володя, но проще… Ближе къ жизни… Шура наугадъ открыла книгу и, прищуривъ прекрасные глаза, прочитала: —
— ‘Мновая цнность есть вещное выраженіе опредленнаго общественнаго производственнаго отношенія’.. Господи!.. Тяжело-то какъ!.. Точно телга съ камнями по песку детъ и скрипитъ не подмазанными колесами. Ты самъ-то понимаешь это?.. Я — нтъ…
— Что тутъ понимать ? Дальше все объяснено ‘Товары’, — пишетъ Марксъ, — ‘въ которыхъ содержится одинаковое количество труда, или которые могутъ быть произведены въ одинаковые промежутки рабочаго времени, имютъ поэтому одинаковую цнность’…
— Чушь!… и ты эту чушь наизусть знаешь.
— Чушь?..
— Ну, конечно!.. По твоему Марксу выходитъ, что 10 метровъ холста и 10 метровъ шелка имютъ одинаковую ценность, потому что въ нихъ содержится одинаковое количество труда и они могутъ быть сдланы въ одинаковый промежутокъ времени. Да еще, пожалуй, шелкъ окажется дешевле… Ленъ надо растить, надо мочить, мять, бить, — а грена шелковичнаго червя — готовый матеріалъ… Твой Марксъ въ жидовской своей суетливости забылъ о матерьял. У него, какъ цнности вс товары только опредленное количество застывшаго времени. Я читала и ужасалась. Сколько страницъ съ какою-то идіотской настойчивостью…
— Идіотской?!
— Ну, да!.. Конечно! Съ идіотскою настойчивостью онъ посвящаетъ разсужденіеямъ о сюртук и десяти аршинахъ холста. Безнадежно глупо!
— Не нахожу.
— Слушай, Володя… Сюртукъ — сюртуку рознь… Сюртукъ, сшитый Норденштремомъ цнне сюртука, сшитаго портнымъ Долгополовымъ съ Разъзжей улицы, хотя, можетъ быть, Долгополовъ и больше времени употребилъ на его шитье. Твой Марксъ отрицаетъ талантъ, творчество, душу, вложенную въ вещь!.. Даръ Божій!
— Да уже, конечно…
— Ну вотъ видишь… Ты знаешь, я работала по чеканк въ Строгоновскомъ училищ. Неужели моя работа равна работ Бенвенуто-Челлини, или работ Хлбниковскаго мастера?.. Рафаель и Мурильо равны вывсочному живописцу, вотъ куда ведетъ твой Марксъ… Онъ проглядлъ личность, онъ проглядль душу.
— Ахъ, ‘елки-палки’… Какія у тебя разсужденія. Чисто женская логика.
— Откуда у тебя такія выраженія?..
— Это тебя, милая, не касается. Отъ людей, которые умютъ просто смотрть на вещи и потому, можетъ быть, ближе къ правд. Ты говоришь о душ. Но мы-то знаемъ, что души нтъ.
— Удивительное заключеніе! Совсмъ, какъ наши солдаты, которые говорили, что китайца убить не грхъ, потому что у него не душа, а паръ. И ты такъ смотришь.
— Хуже. Я считаю, что и пара нтъ никакого.
— Володя!..
— Просто таки ничего нтъ!
— Брось, Володя. Не время теперь философію разводить. Идемъ въ залъ. Мама и мы вс съ такою любовью теб подарки приготовили. Не надо, Володя, возноситься и обижать людей, которые тебя такъ сильно любятъ.
Шура встала съ кресла. Володя тоже поднялся и, внимательно и остро глядя въ глаза двоюродной сестры, тихо сказалъ: —
— Что скажешь ты, Шура?.. Если я скажу теб?.. Я сейчасъ человка убилъ… А?.. Что?.. Никакихъ угрызеній!..
Ни совсти у меня, ни души у негоНичего !..
— Володя, не говори глупостей! Есть вещи, который даже шутя нельзя говорить.

***

Они стояли близко другъ отъ друга. Володя чувствовалъ на своемъ лиц Шурино дыханіе. Онъ какъ-бы ощущалъ бiеніе ея сердца.
— Ахъ!.. ‘Елки-палки’, — вдругъ сказалъ онъ.
И вдругъ необычайно ясно птредставилъ себ Гуммеля и Драча и то, что они сейчасъ длаютъ. Но тамъ были просто продажныя женщины, куски мяса, не умныя и необразованныя, вероятно даже и некрасивыя. Передъ нимъ, и такъ близко, стояла двушка во всемъ зовущемъ расцвт своей восемнадцатой весны. Въ мру полная она была нсколько выше ростомъ Володи. И мысль о томъ, что пролитая кровь и страсть имютъ нчто общее и что женщина иначе смотритъ на мужчину- убійцу огневымъ потокомъ пробжала въ мозгу. Въ глазахъ у Володи потмнело.
— Я говорю теб, — тихимъ шопотомъ сказалъ Володя. — Это правда! Я не шучу!
— На тебя нападали?.. Нтъ… Не можетъ этого быть… Ради Бога Володя, не шути этимъ.
— Нтъ… На меня не нападали, — медленно, какъ бы сквозь дрему говорилъ Володя. — Я самъ напалъ. Ты знаешь, что партія можетъ… Просто велть… устранить кого-нибудь ей нежелательнаго.
— Нтъ!.. Володя!.. Никогда!.. Нтъ!.. Нтъ!.. Ты!.. Палачъ!.. Палачъ!..
— А тотъ, чье пальто я увидль въ прихожей… Не палачъ?..
— Нтъ, Тысячу разъ нтъ… Онъ защитникъ Родины…
— А я — защитникъ партіи.
— Володя, мн просто гадко и страшно слушать это. Я никогда этому не поврю. Ты нашъ! Ты нашей семьи… Брось!.. Забудь вс эти Марксовы глупости, забудь свою ненависть и пренебреженіе къ намъ. Ну, милый Володя, идемъ.
Шура протянула руки къ Волод. Тотъ крпко охватилъ ее за запястья и сжалъ въ своихъ горячихъ рукахъ .
— Володя, пусти… Что съ тобой?..
— Ахъ, елки-палки!..
Странный голосъ шелталъ Волод на ухо: — ‘можно… ты убилъ и теб все можно… Все позволено… Она еще и рада будетъ…’
Шура посмотрла въ глаза Володи и вдругъ поблднла. Она замтила, какъ непривычно покраснло лицо Володи и густо и тяжело напряглась жила на его ше. Ей стало страшно.
— Володя, брось мои руки… Ей Богу я разсержусь.
— Шура!.. Милая!.. Я же знаю, что ты меня любишь!.. Брось предразсудки…
— Володя, я кричать буду!
Володя вспомнилъ, какъ окрутили шарфомъ голову Далекихъ, чтобы онъ не могъ кричать. ‘Ей такъ-же… платкомъ зажать ротъ’… Онъ ползъ въ карманъ за платкомъ и освободилъ одну изъ Шуриныхъ рукъ. Шура вцпилась свободной рукой въ руку Володи, съ неожиданной силой разжала пальцы и отскочила къ двери.
— Сумасшедшій, — сказала она со слезами въ голос. — Смотри, какъ покраснли мои руки. Какой ты, Володька, злой. Вотъ уже я никогда не думала.
— Ахъ, елки-палки! — вн себя крикнулъ Володя и кинулся къ Шур, но та быстро открыла дверь и выбжала въ корридоръ.

XII

Въ корридор было темно. Но сейчасъ-же открылась дверь Жениной комнаты, бросила прямоугольникъ свта на стну, и Шура увидала свою двоюродную сестру. Женя подбжала къ Шур, схватила ее за руку и повлекла къ себ. Женя была страшно взволнована. Она не заметила, какъ раскраснелось лицо Шуры и какъ блистали слезами ея глаза. Въ рукахъ у Жени былъ какой-то свертокъ.
— Шура, — быстро говорила Женя. — Шура!.. Милая!.. скажи, что ты не разсердишься и не обидишься? Я такъ ждала тебя. Володька наверно мучилъ тебя своимъ соціализмомъ. Вотъ человкъ, хотя и братъ мн, но котораго я никакъ не понимаю. Хотла идти къ вамъ, разгонять вашъ диспутъ!.. Милая, побожись, что ты ничего, ничегошеньки не будешь имть противъ! Скажи совершенно честно…
— Господи!.. Женя!.. Я ничего не понимаю!.. О чемъ-ты говоришь?
Женя быстро развернула пакетъ, бывшій у нея въ рукахъ.
— Ты понимаешь, Шура… У всхъ подарки… А у него, бдняжки, ничего нтъ, потому что мы вдь не ожидали его. Мы не знали, что онъ придетъ?.. Какъ-же такъ? Это совершенно невозможно. Не въ стил нашего дома. Вотъ я и решила… Только, конечно, если ты не обидишься?.. Правда? Ей Богу?.. Ты побожись!.. Я мам шепнула, она сказала: — ‘хорошо. Если теб самой не жаль’…
Изъ тонкой папиросной бумаги показалась деревянная, покрытая лакомъ шкатулочка и на ней въ ‘Лукутинскомъ стил’ по черному лаку былъ написанъ красками букетъ фіалокъ.
— Теперь, ты понимаешь… Это твой прошлогодній подарокъ. Но ничего лучше не придумаешь… Вотъ я и решила дать ему отъ всхъ насъ. Даже пусть лучше мама дастъ сама. Я насыпала ее миндальнымъ драже… Только-бы ты не разсердилась и не обидлась?.. Можно, милка?..
— Кому? — словно не догадываясь и ласково и нжно улыбаясь смущенной двоюродной сестр, сказала Шура.
— Ну, какъ кому? — даже точно возмутилась Женя, — Геннадію Петровичу. Онъ одинъ у насъ сиротинушка, совсмъ безъ подарка.
— Ахъ, вотъ что… Ну, конечно, можно. Только ты не думаешь?.. Что слишкомъ?.. Замтно!..
— Ты думаешь?.. Ахъ, нтъ!.. нтъ!!. нтъ!!!
Женя быстро заворачивала коробочку и искусно завязывала ее наискось голубою лентою.
— Онъ уже уходитъ, — сказала Женя. — А ты Шурочка, не думаешь, что, какъ это сама судьба?
Дверь спальни Жени хлопнула. Маленькія туфельки понеслись, побжали, затопотали по корридору. Душистымъ втромъ пахнуло въ лицо Шуры. Шура пошла за сестрою проводить гостя.

***

Фіалки — иначе — молнія, теперь значитъ, судьба — это былъ секретъ, который знали только Шура, да сама Женя.
Каждую весну между двоюродными сестрами было условлено, что какъ только въ Пріоратскомъ парке зацветали первыя фіалки Шура посылала Жен маленькую ‘секретку’. Въ ней всего два слова: — ‘фіалки зацвли’.
Въ ближайшую субботу Женя посл классовъ отправлялась въ Гатчино, къ тет Маш.
Какъ было приятно посл петербургскаго шума и суеты, посл стука копытъ и дребезжанія дрожекъ по мостовой, скрежетанія трамваевъ, гудковъ автомобилей, гари и вони очутиться въ тихомъ, точно уснувшемъ въ заколдованномъ, весеннемъ сне Гатчине.
Совсмъ по иному чувствовала себя Женя въ уютной свжести деревяннаго дома, гд по весн такъ сладко пахло гіацинтами — ихъ тетя Маша сама разводила изъ луковицъ. Точно воздухъ былъ тутъ совсмъ другой, и моложе и веселе звучали голоса въ чистыхъ небольшихъ комнатахъ, выходившихъ окнами то на улицу, всю въ еще темныхъ прутьяхъ кустовъ кротекуса, посаженнаго вдоль забора, то въ густой весеннимъ, чуткимъ сномъ спящій садъ.
Досыта наговорившись съ тетей Машей, Шурой, Мурой и Ниной, насладившись семейною лаской, Женя рано шла спать къ Шур — и только ляжетъ, коснется разрумянившеюся щекою холодной свжести подушки, скажетъ, сладко звая:
— Да, что я хотла еше теб сказать, Шурочка, — какъ уже и забыла все, и домъ, и гимназію, и то, что хотла сказать. Колдовской сонъ захватитъ ее и унесетъ въ сладкій міръ тишины и покоя.
Чуть станетъ свтать, и Шура мирно, котенкомъ свернувшись въ клубокъ, еше крпко спитъ противъ Жени, — та встанетъ и быстро однется, чтобы идти за фіалками. Она безъ шляпы. Толстой косой укручены волосы, шерстяной оренбургскій платокъ прикрываетъ шею и грудь. Теплая на ват кофточка распахнута.
Да вдь совсмъ тепло!..
Въ галлере горничная Даша чиститъ дядины штаны и Шурину темно-синюю юбку.
— Уже встамши, барышня… Какъ рано!..
Женя спшитъ по знакомой дорог. Она хочетъ еще до солнца дойдти до Пріоратскаго парка.
Вотъ и его деревянныя боковыя ворота. Женя входитъ въ калитку и окунается въ таинсвенную тишину стараго парка. Прямо широкое шоссе идетъ. По его сторонамъ побжали — одн внизъ къ озеру, другія вверхъ въ рощи желто-песчаныя пшеходныя дорожки. Озеро клубится туманомъ и беззвучно скользитъ по нему стайка блыхъ утокъ. Срый каменный замокъ у самой воды съ башнями и бойницами кажется нарисованнымъ и страшнымъ. Женя знаетъ, что тамъ нтъ ничего ни страшнаго, ни таинственнаго, тамъ съ семьею живетъ Гатчинскій комендантъ, старый генералъ, а все, когда такъ идетъ одиноко раннимъ угромъ мимо замка пугливо на него косится. Влво, по косогору, еще на черной земл стоятъ задумчивыя и будто печальныя березы, и тонкія пряди ветвей висятъ внизъ, какъ волосы. Подъ широкими черными стволами старыхъ дубовъ и липъ зеленымъ узорнымъ ковромъ поднялись листья фіалокъ… Вонъ и он лиловютъ…
Въ парк, ни души. И тихо… Поютъ птицы. Пропоетъ одна на берез, изъ темныхъ елей ей отвтитъ другая… Примолкнутъ и вдругъ разомъ нсколько запоетъ. Такъ это все хорошо!.. Взглянетъ Женя наверхъ, между древесныхъ вершинъ, а тамъ голубыми плащами машутъ. Блые туманы несутся и таютъ въ небесной синев. И вдругъ ярко, слпя глаза, золотомъ брызнуло солнце…
Какой день!!.
Вотъ въ такое-то утро, дивно прекрасное — прошлой весною, Женя, забывши все на свт, собирала фіалки.
Темныя головки еще не вполн распустившихся цвтовъ точно просили, чтобы ихъ сорвали. Какія въ этомъ году онъ были крпкія и на какихъ упругихъ длинныхъ стебляхъ!.. Прелесть!.. Ей надо — много. Мам, тет Маш, Шур и себ… Четыре большихъ букета. Она кончала первый. Цвты еще мало пахли, мокрые отъ росы и холодные. Вотъ, когда солнышко пригретъ, на припек, будетъ отъ ихъ лиловыхъ острововъ тянуть, какъ изъ открытой банки духовъ… Такая радость!..
Букетъ былъ готовъ. Надо перевязать его. Что тамъ думать? Въ парк никого нтъ. Женя вынула изъ косы алую ленту, — продержится и такъ — и окрутила ею нжные, блесые, сырые стебли. Коса Жени на конц распустилась и красивымъ хвостомъ легла по спин. Синіе глаза точно отражали темный цвтъ фіалокъ.
Женя встала съ земли и пошла къ дорожк, какъ вдругъ… Такъ бываетъ во сн… или въ грезахъ?.. или въ романахъ? У Тургенева она нчто подобное гд-то читала. Передъ нею, совершенно внезапно, — вотъ уже она ничего такого не ожидала, — появился всадникъ. Онъ круто остановилъ лошадь и та нервно затопотала ногами, точно затанцовала передъ Женей. Лошадь была коричневая, совсмъ шоколадная. Всадникъ набралъ повода, лошадь опустила голову, прозрачнымъ топазомъ на солнц загорлась нжная прядка чолки.
Женя увидала румяное, красивое лицо, карiе глаза подъ густыми бровями и кисточки темныхъ молодыхъ усовъ. Еще увидала Женя серебро погонъ и пуговицъ и алый лампасъ на ногахъ, какъ у дяди Тиши… На груди у лошади перекрещивался черный, тонкiй ремешокъ съ серебряными шишечками, и на самой середин блистала серебряная луна, кривымъ тонкимъ рогомъ охватывавшая серебряную звзду.
— Ахъ, — вскрипнула Женя. — Какъ неожиданно!..
— Какiя прелестныя фiалки…, — сказалъ всадникъ, глядя прямо въ голубые Женины глаза.
Все продолжалось одно мгновенiе. Какой-то токъ пробжалъ отъ карихъ глазъ въ голубые и обратно. Точно молнiя ударила.
— Подарите ихъ мн!..
— Возьмите, пожалуйста!
Маленькая ручка протянула всаднику букетъ съ алой лентой. Хорошенькая головка съ растрепавшимися каштановыми волосами была поднята кверху, милымъ ласковымъ задоромъ горли голубые огни смющихся глазъ.
Всадникъ снялъ фуражку. Шоколадная лошадь чуть не наступила на маленькiе Женины носочки. Пахнуло конскимъ потомъ, кожей сдла и сапожныхъ голенищъ — крпкимъ мужественнымъ запахомъ, — загорлая рука взяла протянутый букетъ.
— Спасибо!.. Большое спасибо!..
Всадникъ понюхалъ… Можетъ быть, даже поцловалъ?.. Правда, кажется, поцловалъ цвты. Лошадь подобралась, сильно толкнулась задними ногами и умчалась…
Женя пошла домой. Ни букетовъ, ни ленты въ кос не было.
Она застала Шуру еще въ постели. Милая Шурочка сладко потягивалась, пользуясь воскреснымъ отдыхомъ. Женя все, какъ на духу, разсказала двоюродной сестр.
— Шурочка, что-же это было?.. Какъ-же я такъ?.. Вдь, это, поди, очень не хорошо?.. Ты понимаешь — это, какъ молнiя!.. Я и сама ничего не понимаю… Что онъ обо мн теперь подумаетъ? Вдь это ужасно. Какъ ты думаешь?.. Мам надо сказать?..
И тогда, на двичьемъ утреннемъ совт — такъ гулко тогда трезвонили колокола на Гатчинскомъ сребро-купольномъ собор и ихъ звоны такими радостными волнами вливались въ свтлую чистенькую Шурину спальню, что иначе и нельзя было ршить, — на утреннемъ тогдашнемъ совт было условлено, — никому ничего о томъ не говорить. Мама не пойметъ… Подумаетъ и невсть что!.. А между тмъ: — ‘ей Богу-же, Шурочка, Богомъ клянусь, — ничего-же и не было!.. Просто совсмъ я какъ то растерялась… И онъ право, не нахалъ… А мам сказать?.. Ока станетъ допытывать, — а что я скажу, когда ничего не знаю. Одна маленькая, малюсенькая секундочка — вотъ и все. Фiалки… Лента… Конечно, я сама это понимаю, это не хорошо. Но на нихъ не написано, что они отъ меня’.
Такъ и осталось это ихъ двичьей тайной. Первымъ мигомъ того непонятнаго, о чемъ люди говорятъ, что это любовь.
Ну, какая-же это можетъ быть любовь, когда она его ни раньше, ни потомъ никогда и не видала?
И вдругъ сегодня!.. На елк!.. Отъ дяди Димы. Дядя Дима кого нибудь не пошлетъ. Дядя Дима!.. Онъ очень честный!.. Онъ — рыцарь!..
Пожалуй, и правда — судьба!..
Прямо на елку!..
Конечно — судьба!..
Въ эту ночь отъ какого-то сладкаго волненiя не спала на своемъ диван Женя, не спала на мягкой Жениной постельк и Шура. Одна была въ трепетныхъ колдовскихъ грезахъ… Неужели?.. Первой любви?..
Другая была до глубины души возмущена, оскорблена и всею душою скорбла о паденiи своего двоюроднаго брата Володи, кого она давно и нжно любила и такъ привыкла уважать.

XIII.

1-го января у Жильцовыхъ и у Антонскихъ былъ обычный новогоднiй прiемъ. Прiзжали сослуживцы поздравить ‘съ новымъ годомъ’. Шура прiхала въ Петербургъ поздравить дядю и тетку, Матвй Трофимовичъ съ утра, ‘при парад здившiй по начальству’ росписываться и поздравлять, въ два часа похалъ въ Гатчино къ Антонскимъ.
Въ этоть день сотникъ Гурдинъ ‘нанесъ’ визитъ Жильцовымъ. Онъ былъ великолпенъ въ короткомъ казачьемъ мундир, въ серебряныхъ эполетахъ котлетками, съ серебряною перевязью лядунки, при шарф и съ кованымъ галуннымъ воротникомъ. На лвой рук у него была блая перчатка, въ ней онъ держалъ черную, блестящаго курпея папаху съ краснымъ верхомъ. Онъ церемонно поцловалъ руку Ольг Петровн и такъ крпко пожалъ руку барышнямъ, что Женя вскрикнула отъ боли, а Шура поморщилась.
Гурочка не отходил отъ Гурдина.
— У васъ, Геннадiй Петровичъ, лошадь есть? Вотъ у дяди Тиши, когда онъ на служб всегда есть лошадь… Вдь вы казакъ?.. Настоящiй казакъ?..
Шура и Женя быстро переглянулись и Женя вспыхнула. Вспомнила: — ‘шеколадная лошадь’.
— Да у меня есть лошадь — бурый жеребецъ Баянъ, — отвтилъ Гурдинъ. Голосъ у него былъ мягкiй и музыкальный.
‘Наврно, онъ поетъ’, — восторженно подумала Женя.
— ‘Какой прiятный, даже въ разговор у него голосъ’…
‘Можно-ли при барышняхъ говорить — жеребецъ?’ — подумала Ольга Петровна. — ‘Охъ, уже мн это новое поколнiе’! — и она покраснла, и отъ этого помолодла и стала похожа на дочь, точно она была не мать ея, но старшая сестра.
— А какъ зовутъ вашу лошадь? — приставалъ Гурiй.
— Я сказалъ — Баянъ.
— ‘И струны вщiя Баяна — не будутъ говорить о немъ’, — пропла Женя. — Какое прекрасное имя — Баянъ!.. Онъ вдь шоколаднаго цвта?.. Теперь вспыхнулъ и Гурдинъ.
— Онъ бурой масти, Евгенiя Матевна.
— Какая хорошая мысль была у брата Димы попросить васъ привезти намъ эту голову кабана, — сказала Ольга Петровна.
— Для меня это такое большое счастiе… Познакомиться съ вами. Дмитрiй Петровичъ такъ обласкалъ меня въ новомъ краю. Мы большiе, можно сказать друзья, всегда вмст на охот.
Гурдинъ по просьб барышень долженъ былъ снова разсказать, какъ онъ убилъ кабана. Женя слушала не слова, а музыку голоса. Про себя она назвала голосъ Гурдина ‘деликатнымъ’.
— Тамъ, знаете, камыши, какъ стна!.. И на солнц совсмъ, какъ золото!.. И вотъ, вдругъ они раздвигаются съ этакимъ трескомъ и въ нихъ показывается этакая огромная головища.
По предложенiю Гурочки перешли въ столовую, чтобы смотрть на самое чучело.
— У васъ здсь обои совсмъ въ тонъ камышей, — сказалъ Гурдинъ, — вотъ такъ она намъ и показалась, какъ выглядитъ сейчасъ со стны.
Женя, Гурдинъ, Гурочка и Ваня стояли подъ кабаньей головой, Шура отошла къ окну. Дверь въ корридоръ слегка прiоткрылась и за нею появился Володя въ своей обычной блой куртк, lа поэтъ Блокъ, съ открытой шеей и съ копной волосъ на голов.
Гурдинъ продолжалъ свой разсказъ объ охот.
— Я стрлялъ изъ винта. Дмитрiй Петровичъ изъ нарзного штуцера.
— Что это такое винтъ? — спросила Женя.
— Изъ винта?.. Простите, это я такъ по просту, по казачьи сказалъ. Наши казаки такъ трехлинейную винтовку называютъ. Прекрасное, знаете, ружье. Бьетъ въ точку… Если подпилить головку пули, какъ разрывная беретъ… Смертельная рана сразу.
Ужасъ и отвращенiе отразились на лиц Володи. Онъ совсмъ открылъ дверь и разсматривалъ Гурдина, какъ какого-то диковиннаго звря.
Стоявшiе у стны не видли Володю, видла его только Шура.
— Входи, Володя, — сказала она. Это нашъ новый другъ Геннадiй Петровичъ. Сотникъ Гурдинъ… Его къ намъ направилъ дядя Дима.
Теперь вс повернулись къ двери. Сотникъ Гурдинъ уже и направился навстрчу этому странно одтому молодому человку. На лиц его появилась привтливая улыбка и онъ переложила папаху изъ правой руки въ лвую. Но молодой человкъ не двинулся впередъ, онъ язвительно фыркнулъ и сказалъ, чеканя каждый слогъ.
— Простите… Я, кажется помшалъ вашимъ… охотничьимъ разсказамъ.
— Володя, зачмъ?.. — умоляюще сказала Женя.
Володя быстро и тщательно закрылъ дверь. Неровные шаги — ступали съ каблука — раздались по корридору и затихли вдали.
— Умне всхъ, — прошептала Женя.
— Вы простите моего двоюроднаго брата,— спокойно сказала Шура. — Его смутило, что онъ не совсмъ одтый увидалъ чужого… Онъ думалъ, что тутъ только свои.
Но теперь въ столовой почему-то стало неуютно и скучно и вс пошли въ гостиную. Геннадiй Петровичъ сталь прощаться. Онъ помнилъ наставленiя своего войскового старшины, когда тотъ отпускалъ его въ Петербургъ: — ‘когда будешь кому-нибудь ‘наносить’ визитъ, такъ на визит, братъ, не засиживайся… Десять минуть и вставай, цлуй ручки дамамъ, щелкай шпорами умренно. Не звени ими легкомысленно, какъ какой нибудь шалый корнетъ, но соблюдай прiятность звука’.
Геннадiй Петровичъ поцловалъ руку Ольги Петровны, ‘умренно, соблюдая прiятность звука’, щелкнулъ шпорами и пошелъ къ барышнямъ. Женя молча покраснла, Шура сказала: —
— Мама просила передать вамъ, когда будете въ Гатчин, милости просимъ къ намъ. Мы рады видть у себя друга дяди Димы.
Едва закрылась дверь за Гурдинымъ, Женя завертлась, закружилась по залу, подбжала къ матери и, уткнувшись лицомъ ей въ грудь, весело разсмялась.
— Мама!.. Мамочка, — сквозь смхъ едва выговаривала она, — ты знаешь?.. Онъ ска-залъ… сказалъ… изъ ви-инта!.. стрлялъ. Изъ ви-инта… Это-же очаровательно!.. Такъ, говорить, казаки винтовку называютъ.
Женя убжала изъ гостиной.
— Господи, какая дурочка, — улыбаясь, сказала Ольга Петровна.

***

За обдомъ было скучно. Посл того, что было въ сочельникъ — пропасть разверзлась между Шурой и Володей и, какъ ни старались они скрыть это отъ другихъ, это чувствовалось. Володя свою злость вымещалъ на сестр.
— Видалъ твоего вербнаго херувима, — кривясь отъ злости говорилъ онъ. — Сотникъ!.. Сотникъ Гроба Господня!.. Какая пошлость!.. Сотникъ… Центурiонъ… Мама, я совтую теб быть осторожне съ прiемомъ такихъ херувимчиковъ. Гурiй глазъ не сводилъ съ его эполетъ. Женя была такъ пунцова, точно сейчасъ отъ плиты. Соблазнять Гурiя вс эти погончики, темлячки и шпоры и запросится онъ въ военщину.
— Что худого? — тихо сказала Ольга Петровна. — Братъ Дима въ Туркестан, Тихонъ Ивановичъ въ Донскомъ полку… Что худого? Живутъ… Бога благодарить надо, какъ живутъ. Никому не мшаютъ, всмъ помогаютъ… Въ любви со всми и согласiи.
— Видалъ, — сказалъ Володя. — Застылъ дядюшка Тихонъ Ивановичъ въ мертвомъ эгоизм. Землицу прiобртаетъ, скотинку разводитъ, работниковъ держитъ…
— И слава Богу. И самъ работаетъ и другимъ питаться даетъ.
— Крпостникъ!
Посл обда об двоюродныя сестры заперлись у Жени. Кличка ‘вербный херувимъ’ обидла и задла Женю.
Женя сидла на стул у письменнаго стола. Шура легла на маленькiй диванчiкъ.
— Шура, это очень обидно, что Володя сказалъ… Сотникъ Гроба Господня?.. По моему, просто глупо. Сотникъ — это чинъ. Мн Геннадiй Петровичъ объяснилъ — это все равно, что поручикъ. У казаковъ — сотникъ. А… вербный херувимъ?.. Зачмъ?.. Зачмъ?..
— Чепуха, Женечка, никакъ это не подходитъ.
— Представь, я тоже такъ думаю… У Геннадiя Петровича усы… Ты замтила, какiе прелестные усики и какъ они въ тонъ его бровямъ и волосамъ… Ты, какъ художница должна была замтить это и оцнить… У вербныхъ херувимовъ… У херувимовъ вообще, бываютъ когда усы? И еще ты обратила вниманiе? — Волосы?.. У херувимовъ какiе то рыжiе завитки, кудряшки, а у него… Какой проборъ и какъ красиво вьются съ правой стороны. Зачмъ это Володя, право?..
— Вербный херувимъ и совсмъ глупо.
— Правда?.. Ты замтила, Шура, какъ Володька сказалъ: — охо-отничьи разсказы… Съ какимъ ядомъ… Точно Геннадiй Петровичъ сочинялъ… А помнишь, на елк, кто лучше всхъ разсказалъ страшный и таинственный разсказъ… Ты замтила, какъ онъ любитъ и чувствуетъ природу… Не знаю, какъ теб, а мн онъ очень… оч-чень понравился… Такой цльный… Не такой, какъ Володя съ его учеными словами… ‘Соцiализмъ’… ‘Демократiя’… ‘Эгоизмъ’… Мелкобуржуазный подходъ къ жизни’… ‘Ты прозябаешь, Женя’… А самъ!.. Сколько горя отъ него мам и пап? и главное — все это неправда!.. Я чувствую, что все это несправедливо. А онъ?.. — Женя мечтательно улыбнулась. Несказанно красива была эта новая у нея улыбка, — угадай про кого я говорю?..
— Угадать не трудно… Фiалки…
Женя серьезными, большими, темно-синими глазами посмотрла на Шуру.
— Шурочка, милая… А что, если это и правда… Судьба?.. Ты, какъ думаешь, это не можетъ быть любовь?.. По настоящему… Ты не любила никого…
— Полно, Женя, ты его всего два раза видала.
— Положимъ — три.
— Ну даже, три. Разв ты его знаешь. И какъ еще онъ то къ теб относится.
— Это-то уже я знаю… Попросилъ мои фiалки… И Дима… Не такой онъ человкъ, чтобы послать къ намъ въ домъ, не зная кого.
— Ну, хорошо… Но, подумай… У насъ на носу выпускные экзамены. До любви-ли тутъ?.. Ты готовишься стать артисткой… Знаменитостью!.. Какая же тутъ любовь къ сотнику Гроба Господня, къ вербному херувиму?
— Не смй, Шура!.. Не смй, душка!.. То одно — это совсмъ другое… Я и мам этого не скажу… Только теб… Такъ уже попрошу не смяться надо мною.
— Хорошо… Прiзжай въ это воскресенье въ Гатчину, опять съ субботы.
— А что?..
— Я думаю, что ‘онъ’ будетъ у насъ съ визитомъ.
— Милка, ты сама прелесть!..

XIV

Широкая, прямая Богговутовская улица блымъ проспектомъ шла между аллей молодыхъ березъ и тополей. Все было въ серебряномъ ине. Пескомъ усыпанная пшеходная дорожка золотистой лентой шла подъ блестящимъ блымъ сводомъ. Высокiе снговые сугробы лежали по сторонамъ. Сады закрывали пустыя съ заставленными ставнями, точно крпко уснувшiя дачи. Оснженныя втви кротекуса, сирени, жасминовъ, голубыхъ американскихъ елей лежали тяжелыя и дремотныя. Везд былъ двственно чистый снгъ, не нарушенный ничьими слдами. Въ этой зимней тишин иногда вдругъ свалится съ втки большой кусокъ снга и разсыпется съ едва уловимымъ шорохомъ.
Нсколько извозчичьихъ санокъ проскакало съ позда. Кирасиръ въ блой фуражк съ голубымъ околышемъ въ Николаевской шинели прохалъ, за нимъ какiя то дамы и лицеистъ въ треуголк. Барышни съ Гатчинскими гимназистами быстро шли по золотистой дорожк и паръ струился за ними. Въ зимней тишин голоса были веселы и звонки. Вдоль улицы, гд не былъ разъзженъ снгъ, на лыжахъ скользили барышня и съ нею молодой человкъ въ каракулевой шапк. Барышня шла ловко, едва касаясь палками, молодой человкъ путался концами лыжъ и не въ тактъ работалъ руками. Оба весело смялись.
Геннадiй Петровичъ, придерживая лвой рукой шашку, шелъ быстро и легко. Онъ былъ въ высокихъ шагреневыхъ сапогахъ, шпоры чуть позванивали на песк. Завитокъ волосъ у праваго уха и кончики усовъ были сдыми отъ инея. Морозъ подгонялъ его. Казалось смхъ и радость шли съ нимъ. Синее небо было высоко и неизъяснимо прекрасно. Золото солнечныхъ лучей плескало на снговые просторы, на деревья и сады. Морозный воздухъ распиралъ легкiя и жемчужнымъ паромъ вырывался изо рта. На усахъ ледяныя сосульки налипали, алмазная крупа легла на рсницы и отъ этого все подернулось радужною игрою. Пахло елками, смолою, чистымъ снгомъ, свжимъ деревомъ и легокъ былъ этотъ чистый, точно хрустальный, воздухъ.
Геннадiй Петровичъ шелъ скоро. Молодежь бгомъ обогнала его. Гимназисты играли въ снжки, кидались блыми разсыпчатыми бомбами, взапуски гоняясь другъ за другомъ, перебгая съ одной стороны на другую. Отъ ихъ крика, смха, отъ рзвой и молодой ихъ игры веселе и радостне становилось на сердц Геннадiя Петровича.
Морозъ былъ сердитый и уже не разъ и не два Геннадiй Петровичъ потиралъ то носъ, то уши рукою въ пуховой перчатк.
‘Клингъ-клянгъ’, — какъ-то особенно мелодично въ морозномъ воздух прозвучалъ сзади него предостерегающiй звонокъ велосипедиста.
Геннадiй Петровичъ посторонился, мысленно скомандовавъ себ: — ‘поводъ право’…
Надъ самымъ его ухомъ раздался привтливый голосъ: —
— Здравстеуйте, Геннадiй Петровичъ. Молодой офицеръ вздрогнулъ и приложилъ руку къ фуражк. Мимо него мягко прошуршали резиновыя шины колесъ. Блая шапочка изъ гагачьяго пуха, блая вуалька, трогагельно заиндеввшая у рта, блая кофточка и свтло срая юбка въ складкахъ — проплывали мимо. Маленькiя ножки нажимали педали, велосипедъ легко катился по мягкой дорог. Совсмъ близко отъ его лица было несказанно милое лицо съ большими голубыми глазами, привтливо улыбавшимися изъ за блой вуали съ мушками. Тонкiй станъ былъ прямъ, и плавно то сгибалась, то выпрямлялась нога подъ юбкой.
Двушка прокатила шаговъ сто и соскочила съ велосипеда. Геннадiй Петровичъ подбжалъ къ ней.
— Здравствуйте, Евгенiя Матвевна.
Горячая ручка въ мягкой срой пуховой перчатк сжала его руку вынутую изъ перчатки.
— Дальше не стоитъ хать, снгъ не разметанъ. Ужасно какъ ноги замерзли…
— Вы же безъ ботиковъ. Какъ это можно…
— Въ ботикахъ никакъ невозможно. Педаль скользитъ. Вы къ тет? Это совсмъ близко. Идемте, я вамъ покажу дорогу.
Положивъ руку на руль велосипеда она тихо катила его между собою и Геннадiемъ Петровичемъ.
— Вамъ нравится у насъ въ Гатчин?
— Да. Совсмъ особенный воздухъ…
— Для меня Гатчина, какъ родная. У тети свой домъ и я почти каждое воскресенiе гощу у нея.
Разговоръ не шелъ. Они шли молча. Между ними катился велосипедъ, чуть поскрипывали подъ его колесами снжинки.
— Какой морозъ, однако, — сказалъ Геннадiй Петровичъ.
— Да, когда я вызжала было пятнадцать градусовъвъ въ тни.
— Зимнее солнце не гретъ.
— Вотъ за поворотомъ и наша дача.
На подстриженномъ вровень съ заборомъ кротекус толстымъ блымъ пуховикомъ легъ снгъ. За заборомъ виднлись длинная деревянная, обитая шелевками одно-этажная постройка, покрытая сдымъ налетомъ инея. Замороженныя большiя окна казались блыми. Входъ въ домъ былъ со двора. Звякнулъ колокольчикъ и кто-то пробжалъ за заборомъ и отложилъ щеколду калитки. Горничная въ шерстяномъ платк пропустила Женю и Геннадiя Петровича.
— Морозъ-то какой, барышня, — привтливо сказала она.
— Какъ мн напоминаетъ вашъ домъ нашъ домъ въ Семипалатинск. Только у насъ за домомъ нтъ сада, а идетъ другая улица. Въ Пишпек я видалъ такiе дома, въ Врномъ и въ Пржевальск.
Геннадiя Петровича встртили, какъ родного. Борисъ Николаевичъ вышелъ въ прихожую. Мура и Нина въ коричневыхъ гимназическихъ платьяхъ лупили глаза на молодого офицера.
Въ узкомъ зальц, гд стоялъ рояль въ углу была разубраная елка.
Марья Петровна пояснила: —
— Мы до Крещенья никогда елки не разбираемъ. Дтямъ радость. Въ Крещенье послднiй разъ зажигаемъ и тогда уже до слдующаго года.
Въ зал задержались ненадолго. Изъ столовой вышла Шура.
— Мама, — сказала она. — Все готово. Можно гостя просить закусить. Здравствуйте, Геннадiй Петровичъ.
Напрасно Геннадiй Петровичъ отговаривался, что онъ недавно завтракалъ, что онъ — ей Богу, совершенно ничего сть не можетъ’. Отговариться было нельзя. Такъ все соблазнительно, аппетитно было наставлено въ столовой на большомъ, длинномъ стол. Самоваръ, пуская пары, напвалъ нчто торжественное въ одномъ углу стола. На другомъ, на серебряномъ поднос стоялъ хрустальный графинъ и серебряныя чарки. Въ графин изумрудомъ переливалась влага необычайной красоты и соблазнителъности. Солнечный лучъ игралъ въ ней. Борисъ Николаевичъ взялся за графинъ.
— Отъ сего вы никакъ не можете отказаться. Шура сама готовила. Такого травничка, ручаюсь, съ самой Сибири не пили.
Геннадiй Петровичъ заикнулся было, что онъ совсмъ даже не пьетъ, но Борисъ Николаевичъ взмолился.
— Геннадiй Петровичъ!.. Полно!.. Дорогой мой! Казакъ и не пьетъ! Не срамите своего доблестнаго войска. Да и меня, голуба, пожалйте, Смотрите, какой гарнизонъ у меня: — одн двки! Гурiй не въ счетъ. Ему рано. Дайте мн воспользоваться случаемъ и попробовать, — такъ кажется, говорятъ казаки, Шуриной работы.
— За ваше здоровье. Съ новымъ годомъ, съ новымъ счастьемъ.
Крошечныя гарькушки, зеленые грузди, оранжевые боровики, все самими собранное, самими намаринованное, блоснжное масло, розовая семга, какъ войска на штурмъ пошли на Геннадiя Петровича. Пришлось повторить ароматнаго травничка. Отъ третьей Геннадiй Петровичъ отказался. Вспомнилъ завты войскового старшины. — ‘Вотъ такъ визитъ’, — думалъ онъ, ошущая, какъ по всмъ жиламъ побжалъ крпчайшiй травничокъ и весело помутнло въ голов. — ‘Ну и визитъ! А войсковой старшина говорилъ, что на визит ничего нельзя ни сть, ни пить’…
— Съ новымъ годомъ, — задумчиво повторилъ Борисъ Николаевичъ.
— Странная вещь… Вс мы отлично знаемъ, что ничего новаго намъ не можетъ принести новый годъ. Это-же только астрономическое понятiе. Что можетъ случиться въ политик?.. Въ жизни?.. А вотъ все, какъ стукнетъ первое число января, все ждешь какихъ-то перемнъ, чего-то новаго, а разв нужно оно, это новое-то? Прошелъ 1913-й годъ наступилъ 14-й, что несетъ онъ намъ?
— Полно Бога гнвить, Борисъ Николаевичъ, слава Богу живы, здоровы… Перебиваемся какъ то. Господь не обижаетъ. У тебя дочь и племянница въ этомъ году гимназiю кончаютъ… Подумать о нихъ надо.
— Врно… Имъ въ новомъ году новая жизнь. Старое — старится, молодое растетъ…
— Ты на Пасху, гляди, въ статскiе совтники попадешь.
— И это правильно, милая моя Маша. Люди хорошо придумали. Вдь тоска иначе была-бы. Какъ по безбрежному океану плыли-бы. А такъ точно какими-то бакенами, или вхами обставили люди свой жизненный путь. Рождество… Новый годъ… Крещенье, водосвятiе, люди въ проруби купаются… Праздники, именины, крестины… Да, пожалуй, нельзя иначе… Изъ коллежскихъ совтниковъ въ статскiе. Товарищескiя поздравленiя, прiемы гостей… Иначе, ахъ, какъ скучно было-бы жить. Не признавать этого, пожалуй, въ злобное наскомое обратишься, вотъ, какъ нашъ Володя, людей жалить будешь… Ну, давайте, Геннадiй Петровичъ, по сему случаю еще по единственной.
Шурины милые пальчики налили отцу и гостю изъ играющаго въ солнечныхъ лучахъ изумрудными огнями хрустальнаго графинчика по чарочк ‘зеленаго змiя’.
Посл чая еще долго сидли за столомъ. Въ комнат было тепло и уютно. Золотые лучи солнца пронизывали ее насквозь. Жемчужными столбами провисли они по комнат.
Въ зал Мура на роял наигрывала вальсъ. Нина одна со смхомъ кружилась по залу. Шура подсла къ отцу. Женя рядомъ съ Геннадiемъ Петровичемъ. Они молчали. Обоимъ было хорошо.
— Вотъ Володю-бы сюда, — негромко сказалъ дочери Борисъ Николаевичъ, — съ его Карломъ Марксомъ, съ прибавочною цнностью, со взвшиванiемъ всего на всахь мнимой справедливости и всеобщаго поравненiя, съ его завистью, злобою и ненавистью ко всмъ. Ты, какъ думаешь, что слыхалъ когда нибудь этотъ милый офицеръ про Маркса?.. Про соцiализмъ? А?.. А вдь такихъ то многiе миллiоны!.. Это, вдь, и есть народъ…
— Я спрошу его, папа, — сказала Шура и обернулась къ Гурдину. — Геннадiй Петровичъ, вы знаете, кто такое Марксъ?
Офицеръ съ румянымъ отъ счастья и водки лицомъ, подался всмъ тломъ на стул впередъ, точно хотлъ встать и задумался.
— Марксъ?.. Марксъ?.. Да!.. Конечно, слыхалъ! Ну, вотъ… Да, помню-же отлично… Это издатель ‘Нивы’!..
Борисъ Николаевичъ весело разсмялся. Шура радостно улыбнулась. Геннадiй Петровичъ смутился.
— Вы знаете, сказалъ онъ. — Впрочемъ, кто этой жизни не видалъ, тому трудно это понять. У насъ въ Семипалатинск ‘Нива’ съ приложенiями, да ‘Крестный календарь’ Гатцука — это, вдь, въ каждомъ почти дом! Какъ я помню эти свтло-желтыя или срыя маленькiя книжки съ заголовками: — ‘Полное собранiе сочиненiй Гоголя’, или ‘Гончарова’, ‘Достоевскаго’, ‘Тургенева’, ‘Лскова’, ‘Чехова’ и внизу такъ ясно и четко: — ‘изданiе Маркса’. Какъ не знать-то? Вы не поврите, какая это радость на каникулахъ уйти съ такою книжкою или съ номерами ‘Нивы’ въ степь и забыть весь мiръ. Читаешь эти книжки и такъ благодаренъ Марксу.
Геннадiй Петровичъ сталъ разсказывать, какъ жили они вдали отъ желзной дороги, какъ его мать съ нимъ, ребенкомъ, каждые три года кочевала изъ Семипалатинска въ Джаркентъ — дв тысячи верстъ, однако, какъ хали въ тарантасахъ, какъ кочевали въ кибиткахъ, гд пахло верблюжьимъ войлокомъ и бараньимъ мхомъ. Какъ томительно сладки были ночи въ пустын. Какъ мычали и блеяли стада киргизскихъ кочевниковъ какъ работали казаки отъ зари до зари, какъ косили по ночамъ при лун общественные участки, какъ осенью гуляютъ недлями казаки, справляютъ свадьбы, танцуютъ, псни играютъ, веселятся… Какъ наступитъ зима и такiе снга выпадутъ, что телеграфные столбы покроетъ въ долинахъ…
— Рабочихъ часовъ не считаютъ? — спросила Шура. Геннадiй Петровичъ не понялъ и продолжалъ: —
—Теперь Императорское правительство ведетъ желзную дорогу изъ Семипалатинска на Туркестанъ, соединяеть Туркестанъ съ Сибирью, а мн даже жаль — пропадаетъ поэзiя нашихъ кочевокъ по степи.
Вальсъ въ зал сталъ увренне. Въ дверяхъ столовой появилась Мура.
— Что это вы засли, какъ заговорщики. Мама будетъ играть, идемте танцовать.
Зимнiй сумракъ входилъ въ гостиную. Люстры не зажигали. Прiятна была зимняя полутьма. Марья Петровна на память играла пвучiй вальсъ. Женя положила руку на плечо Геннадiя Петровича, Шура пошла танцовать съ Гурiемъ, Мура съ Ниной. Три пары заскользили, закружились по длинной зал. Сильне запахло елочной хвоей.
Геннадiю Петровичу пришлось потомъ танцовать съ Мурой и Ниной. Женя ему шепнула, снимая съ его плеча руку: — ‘пригласите двочекъ… иначе нельзя… Это была-бы такая обида… Никогда незабываемая обида!..’
Когда Геннадiй Петровичъ уходилъ было совсмъ темно. Горничная въ прихожей свтила ему керосиновой лампочкой. Вся семья провожала гостя.
— Не забывайте насъ!.. Приходите къ намъ!.. Будьте всегда дорогимъ гостемъ, — раздавались юные голоса.
На Багговутовской круглые электрическiе фонари горли. Ея дали тонули въ голубомъ сумрак. Еще жесче сталъ марозъ. Скриплъ снгъ подъ быстрыми шагами. Но легко, тепло и весело было на сердц у молодого офицера. Онъ почти бжалъ по березовой алле, накрытой узорною голубого стью тней древесныхъ втвей.

XV

Часто бывать не пришлось. ‘Не принято’ было приходить безъ зова, а ни Жильцовы, ни Антонскiе званныхъ вечеровъ или обдовъ не устраивали. Тоненькая ниточка случайнаго знакомства Гурдина съ этими прекрасными семьями не свивалась въ толстый канатъ.
Геннадiй Петровичъ былъ какъ-то на масляной, прiзжалъ съ визитомъ на Пасху. Его ждали и Женя серьезно волновалась. Ну, да, какъ же! А вдругъ христосоваться будетъ?.. Можно-ли съ нимъ цловаться и какъ? Понастоящему, или такъ?.. Объ этомъ былъ серьезный и полный секрета разговоръ съ Шурой и было ршено, что поступить, какъ выйдетъ, но, если придется христосоваться, то подставить свою щеку, а самой цловать воздухъ. ‘Вдь онъ все-таки чужой’!..
Но Геннадiй Петровичъ, нашколенный въ полку войсковымъ старшиною, чинно поздравилъ съ Свтло-Христовымъ праздникомъ, поцловалъ руку у Ольги Петровны и у Марьи Петровны и крпко, можетъ быть, крпче, чмъ это было нужно, — всего видимо войсковой старшина не могъ предусмотрть, — пожалъ руки барышнямъ. Мура и Нина были отъ этого въ восторг.
Конечно, въ дл сближенiя съ Гурдинымъ могъ-бы выручить Володя. Онъ былъ однихъ лтъ съ Геннадiемъ Петровичемъ. И, если-бы Володя сошелся съ нимъ на товарищеской ног, какъ все могло-бы пойти хорошо…
Но?.. Володя!..
Онъ даже и не желалъ видть этого офицеришку!
Еще бывали въ Петербург общественные вечера, студенческiе балы и концерты, гд можно было-бы встрчаться. Но и Ольга Петровна и даже добрйшая Марья Петровна не могли себ представить, чтобы ихъ дочери самостоятельно вызжали.
Притомъ-же приближались экзамены.
Съ Пасхи квартира Жильцовыхъ наполнилась зубренiемъ. Даже Володя серьезно заслъ за науки и меньше пропадалъ изъ дома. Женя не смла пть свои упражненiя. Едва только она садилась за рояль въ гостиной, разворачивала тетрадь и звонкiй ея голосъ начиналъ первую руладу, какъ растворялась дверь и въ ней появлялся Гурiй.
— Женя, пощади… У меня завтра— латинскiй.
Гурiя она не щадила. Худенькiя плечики недовольно пожимались, и голосъ лился съ полной силой.
Тогда по корридору раздавались гнвные, ршительные шаги Марксиста, дверь широко распахивалась, появлялась растрепанная Володина голова, Володя взмахивалъ тетрадкой лекцiй и оралъ, стараясь перекричать звонкiй Женинъ голосъ.
— Да замолчишь-ли ты, наконецъ, несчастная! Всю душу вымотала своимъ вытьемъ.
Женя бросала ноты, захлопывала рояль и въ слезхъ бжала къ себ въ комнату, гд ее ожидали Внскiе конгрессы, Людовики и Наполеоны,
Она садилась за столъ. Боже, какая каша была въ ея голов! И что длать, что предпринять? Святополки и Ярололки, Иваны и Василiи, Карлы и Людовики, Пипины, Остготы и Вестготы, Аларихи и Аттилы, Петръ Великiй, Биронъ, Минихъ, Екатерина, квадратные корни, теоремы, уравненiя, Биномъ Ньютона, законъ Гей-Люссака, опыты Лавуазье, Гальвани… Боже мой, что это было за навожденiе, что это былъ за ужасъ! Женя открывала книгу и съ отчаянiемъ обнаруживала, что она все, все позабыла. Она просто таки ничего не отвтитъ и будетъ стоять передъ экзаменной комиссiей, какъ дура… Ужасъ!..
Женя здила въ часовню передъ Гостинымъ дворомъ и съ горячей молитвой передъ образомъ Спасителя ставила свчу. Ложась спать наканун экзамена она подсовывала подъ подушку учебникъ, раскрытый на наиболе трудныхъ страницахъ. Идя на экзаменъ Женя клала въ карманъ передника корочку чернаго хлба, ‘на счастье’.
И когда шла утромъ въ гимназiю, на экзаменъ, шла, какъ на казнь. Холодно и противно было на сердц. И уже куда-же было вспоминать Геннадiя Петровича!!
Въ класс было холодно, неуютно и парадно. Сама начальница приходила съ экзаменной комиссiей. Въ мертвой тишин очередная ученица дрожащимъ голосомъ читала: — ‘Преблагiй Господи’. Когда садились, Жен казалось, что время прекращало свой бгъ и жуткая стояла напряженнйшая тишина. За окномъ веселыми, весенними шумами гудлъ городъ. Тамъ шла жизнь. Здсь, въ класс, Женю ожидали мученiя и позоръ.
Ледянымъ голосомъ вызывала классная дама: —
— Гербертъ Марiя, Долинова Софiя, Жильцова Евгенiя.
Женя неслышными шагами подходила къ липовому столу, гд, какъ развернутая колода картъ, были выложены билеты.
Въ горячей голов — пустота. Ноги ледяныя. Хочется бросить все, отказаться отвчать, убжатъ изъ класса и рыдать, рыдать.
Машинальнымъ движенiемъ Женя беретъ билетъ.
— Тридцать второй.
Она отходитъ къ доск и разворачиваетъ программу. Помогла корочка! Спасъ Чудотворный Спаситель! Да вдь она знаетъ этотъ билетъ. У нея наморщенъ лобъ, щеки покраснли. Но нижутся, нижутся мысли и ярко вспоминается все и то, что она читала въ учебник и то, что говорилъ въ класс преподаватель.
— Жильцова , вамъ отвчать… Вы готовы?
Женя начинала дрожащимъ, волнующимся голосомъ. Но голосъ крпнулъ. Она сама на себя удивлялась. ‘Корочка!.. корочка!.. Молодецъ Женя!..’
— Довольно-съ!..
Одинъ, два вопроса и смлые, врные отвты. По движенiю руки учителя, по вопросительному его взгляду на начальницу — Женя знаетъ — полное двнадцать!
Да ей и нельзя иначе. Она идетъ на медаль…
Геннадiй Петровичъ ушелъ въ прошлое. Было не до него, не до фiалокъ. Ея судьба ршалась…

XVI

По окончанiи экзаменовъ, — Женя кончила съ первою серебряною медалью, — вся семья похала на дачу.
Матвй Трофимовичъ этимъ лтомъ писалъ большой трудъ по астрономiи и долженъ былъ для этого работать въ Пулковской Обсерваторiи, а потому дача была нанята не въ совсмъ обычномъ мст, а въ деревн Подгорное Пулково.
Это собственно была даже и не дача, а простая крестъянская изба. У нея было широкое крыльцо-балконъ, выходившее въ маленькiй палисадникъ, окруженный высокимъ деревяннымъ рзнымъ заборомъ. За заборомъ была глубокая канава и черезъ нее перекинутъ былъ мостикъ съ двумя скамейками на немъ. Обычная пригородная крестьянская постройка богатаго мужика. Густыя сирени, блыя и лиловыя, — он еще цвли, когда Жильцовы перехали на дачу, — росли вдоль забора и у самаго дома, Ихъ пышныя тяжелыя втки цвтовъ тянулись въ комнату Жени. Аллея молодыхъ березъ вела къ калитк. Стройныя рябины и черемухи окружали избу. Изба стояла не на большомъ Петергофскомъ шоссе, но на пыльномъ проселк, уходившемъ полями къ мыз Коерово.
Что за очаровательное, полное тайны и легендъ!! — была эта мыза Коерово. Высокiя сосны, столтнiе дубы и липы островомъ стояли среди простора полей. Изъ за полуразрушенной ограды, съ землянымъ валомъ и канавой былъ виденъ за плоскими болотами Петербургъ и казался призрачнымъ, точно мерцалъ таинствемнымъ маревомъ. Въ дрожащей дали блисталъ куполъ Исаакiя, блли колокольни и стны Новодвичьяго монастыря, Адмиралтейская игла горла на солнц — и надъ всмъ городомъ черной шапкой всегда лежала пелена тумана и дымной гари.
Какiя старыя, вросшiя въ землю, замшлыя были дачи въ Коеровскомъ общемъ парк! Небольшое озеро въ зеленой рам кустовъ поросло лилiями и точно таило въ себ роковую тайну. Тамъ, по ночамъ наврно играли русалки. Трудно придумать боле поэтичное мсто. Въ одной изъ дачъ… въ которой?.. — говорили — жила какая-то балерина необычайной красоты и таланта. И будто ее нкогда навщалъ какой-то великiй князь… Или это даже было давно и это былъ самъ Государь Николай Павловичъ… И тамъ была никому невдомая, прелестная, несказанно волнующая любовь…
Женя и Шура, часто прiзжавшая въ Подгорное Пулково гостить къ своей тетк, подъ надежной охраной Гурочки и Вани съ утра отправлялись пшкомъ въ Коерово. У Шуры этюдникъ и краски, у Вани сачокъ для ловли бабочекъ, у Жени книжка романа.
Женя ходила мимо пустыхъ запущенныхъ дачъ. Гд это было?.. Этотъ прелестный волнующiй душу романъ?.. Густые кусты жимолости и акацiи скрывали дачи. Низко на самой земл лежали старинные балконы.
— Ты помнишь, Шура, ‘Первую любовь’ Тургенева? Вотъ такая должно быть и тамъ была дача.
Женя заглядывала въ палисадникъ. Ноздри у нея были раздуты, она шла, плавно покачивая бедрами, какой то танцующей походкой. Ей чудились за кустами чьи то подавленные поцлуи и вздохи. Тамъ была любовь!.. Теперь вкъ не тотъ. Теперь любви не будеть! Такъ сказалъ Володя.
Возвращались домой къ полудню. Посл простого сытнаго дачнаго обда вс принимались за работу. Ольга Петровна уже приготовила холщевыя, обшитыя красными кумачевыми полосами занавси для балкона, Шура своими эффектными этюдами Коеровскихъ видовъ покрывала бревенчатыя съ торчащей паклей и мохомъ стны избы. Въ саду хозяинъ съ разносчикомъ цвтовъ раздлывали большую круглую клумбу, обложили ее дерномъ и засаживали ее розовыми маргаритками, голубою лобеллiей, пестрыми Анютиными глазками, петунiями и флоксами, а въ середину былъ посаженъ высокiй блднолистый табакъ. Гора краснаго песку лежала подл — совсмъ по настояшему готовили раздлать садикъ.
Все принимало приличный, ‘господскiй’ видъ. Хотя-бы и гостей принимать.
И только подумали объ этомъ, какъ вотъ онъ и гость появился. Геннадiй Петровичъ прiхалъ верхомъ на Баян. Уже вечерло. Геннадiй Петровичъ изобразилъ все, какь чистую случайность.. халъ мимо изъ Царскаго Села въ Красное и ршилъ заглянуть на минутку. Даже и съ лошади не хотлъ слзать. Его сейчасъ же окружили и сразу — дачная обстановка этому благопрiятствовала, приняли, какъ стараго знакомаго, какъ родного. Женя, Шура, Гурочка и Ваня заполонили его.
— Это и есть Баянъ?..
— Какая прелесть!..
— Онъ на солнц какъ изъ старой бронзы.
— Женя, посмотри, на лбу блая звздочка. Ровно посередин.
— Какъ серебро блеститъ!
— Геннадiй Петровичъ, можно ее погладить?.. Она смирная?..
— Совсмъ точно шелкъ.
Четыре руки одновременно тянулись къ лошади.
— Она не брыкается?..
— Прелесть!..
— Чудо! Она васъ знаетъ!
Двичьи и дтскiе голоса звучали, какъ несказанно прекрасная музыка. Красное солнце, общая на завтра ведро, спускалось въ румяныя небесныя дали. Тни были нжны и воздушны. Женя и Шура, — Женя въ розовомъ, Шура въ голубомъ длинныхъ платьяхъ чувствовали себя барышнями и немного стснялись въ роли хозяекъ. Гурiй побжалъ за хлбом и сахаромъ для Баяна — ‘Геннадiй Петровичъ сказалъ, что Баянъ любитъ черный хлбъ и сахаръ’. Женя метнулась за братомъ.
— Мама, ты пригласишь Геннадiя Петровича ужинать. Неловко какъ-то иначе, — шептала она матери, взволнованная и пунцовая.
И пока Гурiй и Ваня кормили Баяна, пока приглашенный Ольгой Петровной Геннадiй Петровичъ — никакъ не могъ онъ теперь отказаться — заводилъ во дворъ коня и съ хозяиномъ устраивалъ его въ сара, — по дач шла суета… На длинный столъ накрывали новую въ высокихъ складкахъ желтоватую въ красномъ узор скатерть, рзали душистый свжiй кисло-сладкiй ‘шведскiй’ хлбъ и быстро и озабоченно переговаривались.
— Какъ кстати, мама, что вчера былъ крендельщикъ. Я Выборгскiй крендель поставлю.
— Шурока, принеси съ погреба масло.
— И простоквашу.
— Да не выкладывай, такъ прямо и ставь въ горшк. Это стильно, по деревенски.
— Женя, скажи пап, что готово. Ему въ обсерваторiю идти.
На двор шли свои разговоры. Геннадiй Петровичъ о лошади безпокоился. Хозяинъ, красивый, благообразный мужикъ съ темной окладистой бородой въ розовой рубах и жилетк съ часовою цпочкой говорилъ: —
— Не безпокойтесь, ваше благородiе, и самъ я въ гвардiи служилъ, и сынъ сейчасъ въ Конно-гренадерахъ служитъ. Мы очень даже хорошо вашихъ коней знаемъ, Я присмотрю, если заиграетъ, или всполыхнется.
— И я буду смотрть, если вы позволите, — просилъ Гурiй.
— Да лошадь видать, и смирная, не полыхливая, военная лошадь. Господи!.. Да на маневрахъ-то сколько лошадей-то въ этомъ самомъ сара стаивало.
Баянъ мирно жевалъ подкинутое сно. Подпруги сдла были освобождены, удило вынуто изо рта.
Въ сара появилась принаряженная Параша, во всемъ раздлявшая волненiя барышень.
— Пожалуйте, кушать, — торжественно сказала она, какъ заправскiй метръ-д-отель.
Все было за ужиномъ удивительнымъ для Геннадiя Петровича. Удивительно было масло, какимъ намазывала ему Женя овальные ломти шведскаго душистаго хлба. Масло прозрачными слезами плакало подъ ножомъ. Удивителенъ былъ чай въ граненомъ стакан, горвшiй, какъ прозрачный сердоликъ. Удивительно удалась простокваша, принесенная въ высокомъ муравленомъ горшк изъ глубокаго ледника. Она ложилась на тарелку блыми блестящими ломтями, ударяла въ голубизну, а толстый слой сметаны на ней былъ въ мелкихъ пупырышкахъ, какъ желтый вафельный фарфоръ.
— Вотъ уже, извините, — варенье у насъ прошлогоднее. Новое еще не начинали варить. Ягода еще не поспла, — говорила Ольга Петровна, пододвигая стекляную чашечку. — Только смечки и остались малиновыя.
Посл ужина Матвй Трофимовичъ съ портфелемъ подъ мышкой отправился въ обсерваторiю. Ольга Петровна осталась прибирать со стола. Барышни съ Геннадiемъ Петровичемъ вышли и сли на блыхъ некрашенныхъ ступеняхъ крыльца. Гурiй и Ваня побжали къ Баяну.
Долго не хотло солнце разстаться съ горизонтомъ. Неподвижныя, ничмъ неколышимыя стояли вдоль дороги березы. Срые дрозды озабоченно въ ихъ вершинахъ посвистывали.
Наконецъ, и послднiй лучъ погасъ за Коеровскимъ лсомъ. Темне, однако, не стало. Шура вышла за калитку и остановилась на мягкой дорог. Молодая крапива зеленла вдоль забора. Доцвтала черемуха, и нжный ароматъ ея по саду разливался и кружилъ голову Жен. Непостижимая колдовская блая сверная ночь стояла кругомъ.
— Посмотри, Женя, тни нтъ. Какая прелесть! — крикнула съ дороги Шура.
Точно призрачнымъ свтомъ была она освщена. Четкая въ серебристомъ нимб вокругъ золотистыхъ волосъ — она стояла, какъ нарисованная, и точно, не бросая тни на срый бархатъ дороги.
— Какой воздухъ!.. Какъ сладко пахнетъ черемухой!
Голова кружится. Спой, Женя!.. Только и не достаетъ въ такую ночь твоего пнiя.
— А, мама?..
— Въ такую ночь и мама — ничего!..
— Вы знаете этотъ дуэтъ? — сказала Геннадiю Петровичу Женя и тихо напла нсколько нотъ.
— Если вы — первый голосъ…
Шура вошла въ садъ и сла подл Жени. Геннадiй Петровичъ всталъ и прислонился къ тонкой берез.
Жен казалось, что они — не они, а только такая картина съ ними нарисована. Или все это происходитъ на сцен. Такъ все это было красиво и воздушно, не похоже на людскую простую жизнь.
— Выхожу одинъ я на дорогу,
Сквозь туманъ кремнистый путь блеститъ.
медленно и звучно начала Женя.
Геннадiй Петровичъ поймалъ втору и присоединился къ ней
— Ночь тиха. Пустыня внемлетъ Богу,
И звзда съ звздого говоритъ…
Сильный голосъ Жени задрожалъ на высокой нот. Въ вершин березы дроздъ отозвался ему и щелкнулъ раза два..
— Женя, — раздался изъ окна голосъ Ольги Петровны. — Оставь. Теб же запрещено пть романсы.
— Ахъ, мамочка, — недовольно поморщилась Женя и кивнула головою Геннадiю Петровичу, чтобы онъ продолжалъ. Два голоса согласно пошли вмст.—
— Въ небесахъ торжественно и чудно,
Спiтъ земля въ сiяньи голубомъ…
Что-же мн такъ грустно и такъ трудно,
Жду-ль чего?.. Жалю-ли о чемъ?..
Слезы блистали на Жениныхъ глазахъ. Ей казалось, что это прошло и не вернется никогда. И никогда уже не будетъ такого полнаго, исключительнаго счастья. И разв нельзя было вотъ сейчасъ безъ боли оторваться отъ земли и улетть въ свтлое, бездонное, прекрасное, холодное, прозрачное небо и унести съ собою навсегда, навки эту неизъяснимо сладкую радость, что сжимала ея сердце невнятнымъ волненiемъ.

***

Была уже ночь, когда Геннадiй Петровичъ собрался узжать. Онъ подтянулъ подпруги, зануздалъ коня и вывелъ его на дорогу. Вс вышли его провожать. Все та-же свтлая, тихая, таинственная, блая ночь была кругомъ. Упоительная тишина и спокойствiе застыли въ природ. Геннадiй Петровичъ какъ то вдругъ незамтно очутился въ сдл. Женя услышала восторженный шопотъ Гурочки: —
— Онъ слъ безъ стремянъ.
— Какой вы однако джигитъ, — ласково улыбаясь, сказала Ольга Петровна.
— Евгенiя Матвевна, — сказалъ, сгибаясь съ сдла Геннадiй Петровичъ. — Дайте вашъ платочекъ и положите его вотъ сюда посредин дороги. Я покажу вамъ казачью джигитовку.
Смущенная Женя достала платокъ — она ничего, по правд сказать, не соображала — и положила его тамъ, гд ей указалъ Геннадiй Петровичъ. Гурдинъ отъхалъ по дорог шаговъ на сто, повернулъ лошадь, пригнулся къ лук, гикнулъ и далъ шпоры коню. Баянъ распластался надъ дорогой. Точно бронзовый комокъ летлъ онъ къ барышнямъ. Жемчужная дорожка пыли стала за нимъ и не садилась. Геннадiй Петровичъ поднялъ правую руку, быстро нагнулся къ самой земл, совсмъ точно свалился съ сдла, повисъ внизъ головою, рука черкнула по пыли и въ тотъ же мигь Геннадiй Петровичъ выпрямился, развернулъ въ поднятой рук бленькiй маленькiй платочекъ, схваченный имъ съ земли, поцловалъ его, и умчался, точно растаялъ въ хрустальной, прозрачной дали блой ночи.

***

Женя сидла въ спальн у матери. Ольга Петровна давно сдлала ночной туалетъ, поправила подушки и собиралась ложиться. Женя не уходила.
— Мама, ты, какъ думаешь?.. Это онъ для меня сдлалъ?..
— Ну какъ!.. Просто хотлъ передъ всми молодечество свое показать, Поджигитовать хотлъ… Онъ-же казакъ. Казаки вс такiе. Вотъ и дядя Тиша бывало…
Женя перебила мать.
— Но почему онъ попросилъ мой платокъ?.. Могъ у тебя взять… У Шуры?…
— Просто такъ. Ты-же ближе всхъ къ нему стояла. Вотъ онъ у тебя и попросилъ.
— Нтъ, не то, мама, — съ какою-то грустною задумчивостью сказала Женя. — Совсмъ не то. Ты не понимаешь этого, мама. И это такъ печально. Ты видала? Онъ поцловалъ мой платокъ.
— Ну, полно, Женя. Теб все это только показалось. Вотъ вообразила!
— Нтъ, мама!.. И мн ужасно, какъ стыдно, что платокъ былъ… помятый… Мама, а вдь онъ упасть могъ, когда… внизъ головой?… Скажи, это же очень опасно? Вдь и лошадь могла упасть?..
— Да, конечно… Они объ этомъ никогда не думаютъ… Они вс отчаянные… И дядя Тихонъ…
Женя опять перебила мать. Никто не могъ длать того, чго длалъ для нея Геннадiй Петровичъ,
— Нтъ… Неправда… Разв дядя Тихонъ поднималъ когда для тети Нади платокъ?.. Это онъ для меня сдлалъ. Только ужасно какъ стыдно, что платокъ такой… Но я никогда ничего подобнаго не предполагала.
— Ты и не думай и не предполагай ничего такого. Ты еще двочка. И кто онъ такой?.. Былъ, ускакалъ и нтъ его. Ну, иди, ступай спать. Уже солнце восходитъ.
Женя тихо прокралась въ свою спальню. Въ свтлой двичьей комнат барышень пахнетъ свжимъ деревомъ, смолою и черемухой. Большой букетъ ея на туалетномъ стол свшиваетъ нжныя, блыя кисти къ краямъ большого фаянсоваго кувшина. Шура свернулась комочкомъ на узкой постели и крпко спитъ. На открытомъ окн отдувается налитая золотымъ солнечнымъ свтомъ холщевая занавска. По дорог идетъ пастухъ и трубитъ въ длинную жестяную трубу. Онъ издалъ протяжный звукъ и проигралъ руладу сегодня, какъ вчера, какъ будетъ играть завтра, какъ всегда. Женя думаетъ: — ‘тысячу лтъ тому назадъ, больше, при варягахъ онъ игралъ такую-же руладу и будетъ ее играть и тогда когда никого изъ насъ не останется. Много пастуховъ перемнится, а все будетъ такая же длинная труба и все такъ же печально, призывно будуть звучать ея рулады по раннимъ утрамъ. И коровы такъ-же будутъ отзываться на эти призывы и такъ-же будутъ скрипть растворяемыя ворота.
На двор хозяинъ о чемъ-то говорилъ съ хозяйкой, звенли жестяные блые молочные кувшины, наполняемые молокомъ. Женя знала: — тамъ запрягали лошадь въ таратайку, чтобы везти молоко въ городъ.
Женя лежитъ неподвижно на спин. Затылокъ глубоко ушелъ въ подушки. Темная коса перекинута на грудь. На щекахъ все не остываетъ румянецъ счастья. Голубые глаза внимательно слдятъ, какъ то отойдетъ отъ окна занавсъ то точно прилипнетъ къ нему. Женина грудь дышетъ ровно. Женя не спитъ. Какъ можетъ она спать, когда всмъ существомъ своимъ, всмъ бытiемъ она ощущаетъ величайшее, ни съ чмъ несравнимое счастье — любить и быть любимой?
Она прислушивается къ затихающей деревн.
‘Господи!.. Какой миръ!.. Какое блаженство!.. Тишина!.. Черемухой пахнетъ… Лошадь фыркнула… Вотъ уже какъ далеко мычатъ коровы… Должно быть за мостомъ… Геннадiй мн ничего не сказалъ. Да ничего и говорить не надо… Я знаю… Это такъ и будетъ, Это уже наврно теперь судьба… Настоящая любовь… И какъ красиво!.. Какъ хорошо жить! Володя скажетъ: — ‘мелко-буржуазный уклонъ!.. Мщанство!..’. Ну и пусть — мщанство… Какое кому дло? Хотимъ быть только немножко, ну, самую капельку счастливыми… А то — прибавочная цнность… Еще онъ говорилъ — война… Война классовъ… Зачмъ война?.. Какъ хорошъ Божiй мiръ… И какъ хорошъ и нуженъ, намъ, простымъ, бднымъ людямъ миръ въ тихомъ труд.
Слегка, чуть-чуть кружилась голова. Отъ усталости безсонной ночи. Отъ счастья… Отъ запаха черемухи…
Глаза сомкнулись.
‘Миръ!… миръ!!!’

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Въ Сараево… — Это гд-то въ Боснiи… въ Сербiи, какой-то гимназистъ Принципъ, 15-го iюня убилъ австрiйскаго наслдника принца эрцгерцога Фердинанда и его жену. Обыкновенное, ‘очередное’ политическое убiйство.
Матвй Трофимовичъ говорилъ объ этомъ вскользь, какъ о злободневномъ газетномъ извстiи, напечатанномъ большими буквами на первой страниц.
Посл обда въ столовой остались Матвй Трофимовичъ, Женя, Шура, гостившая у тетки и Володя. Матвй Трофимовичъ досталъ красноватый резиновый кисетъ съ табакомъ, наполнилъ черешневый чубучокъ, придавилъ табакъ большимъ пальцемъ, разжегъ спичкой и въ самомъ благодушномъ настроенiи раскурилъ трубку. Онъ перешелъ къ открытому окну и слъ подл него. Володя, заложивъ руки въ карманы, ходилъ взадъ и впередъ по комнат, Женя сла въ углу, Шура, сидя за неубраннымъ столомъ вышивала. Ольга Петровна гремла у буфета чашками — готовила вечернiй чай.
— А вдь, чортъ возьми, — сказалъ, останавливаясь противъ отца, Володя, — война таки будетъ.
— Ну?.. Почему? — протянулъ, затягиваясь трубкой, Матвй Трофимовичъ и скосилъ на сына глаза. — Кому она нужна?
— Какъ почему?.. Такъ вдь Австрiя этого такъ не оставитъ. Она потребуетъ наказанiя не только самого Припципа…
— Да, его, чаю, уже и повсили, — равнодушно сказалъ Матвй Трофимовичъ.
Володя вскиплъ. Нсколько мгновенiй онъ топтался на мст, шипя и фыркая словно индюкъ и не находя что отвтить отцу.
— Вамъ только вшать, — наконецъ, вскричалъ онъ въ негодованiи. — Когда увлеченный человкъ идетъ на подвигъ, на врную смерть — его вшаютъ. Когда обезумвшiй отъ страха передъ капральской палкой солдатъ бжитъ на штурмъ — его награждаютъ георгiевскимъ, или еще тамъ, чортъ знаетъ, какими крестами… Будетъ война!… О!.. эти славянофилы!.. Защитники угнетенныхъ славянъ!.. Сколько разъ они уже впутывали Россiйскаго дурачка въ кровопролитныя войны во имя освобожденiя никому ненужныхъ болгаръ и сербовъ…
— Ну что ты, право, кипятишься и говоришь глупости. Какая тамъ война?.. Кому она нужна… Почему ультиматумъ?.. Ну, скажемъ, предъявитъ Австрiя ультиматумъ — Сербiя и выполнитъ его. Сама виновата, зачмъ не доглядла…
Володя съ тупымъ любопытствомъ смотрлъ на отца. Онъ понималъ, почему гимназисты назвали Матвя Трофимовича — ‘косинусомъ’. Въ 1905 году, когда шумла русская интеллигенцiя и разбивалась по партiямъ, въ учительской — Волод это разсказывали старшiе гимназисты, — были споры, кому въ какую партiю писаться. Большинство примыкало къ конституцiонно — демократической — ‘кадетской партiи’, шли еще въ октябристы, учитель чистописанiя объявилъ себя трудовикомъ. — Спросили Матвя Трофимовича: — ‘а вы куда?’ — ‘Я’, — сказалъ Матвй Трофимовичъ, — ‘я — математикъ и астрономъ. Для меня важно только то, что дважды два — четыре, что а плюсъ б, возведенное въ квадратъ равно а квадратъ плюсъ два аб плюсъ б квадратъ, что косинусъ’… Дружный смхъ преподавателей прервалъ его. Матвй Трофимовичъ никуда не записался — онъ остался ‘дикимъ’. Онъ не голосовалъ ни за Муромцева, ни за Родичева, онъ не читалъ никакихъ бюллетеней или воззванiй — онъ сталъ для учителей и гимназистовъ отвлеченной математической величиной — ‘косинусъ’…
Володя съ презрительнымъ сожалнiемъ посмотрлъ на отца. ‘Что съ него спрашивать?.. Рыцарь двадцатаго числа. Чиновникъ!..’
— Что съ тобою говорить, — сказалъ онъ. — Опять по требованiю Николая пойдуть русскiе рабочiе и крестьяне умирать за то, чего сами не знаютъ. Несокрушимый милитаризмъ!.. Генеральское фанфаронство! Но, посмотримъ еще, какъ отнесется къ этому народъ… Т времена прошли, когда народъ молчалъ — бо благоденствовалъ. Теперь онъ не благоденствуетъ и не молчитъ.
Володя посмотрлъ на часы.
— Однако… вотъ что, мама… Я долженъ сейчасъ хать въ городъ. Это извстiе все таки можетъ быть чревато послдствiями… Мн надо поговорить съ моими друзьями… Возможно, что ни сегодня, ни завтра я не вернусь… Ну… да это обычно. Безпокоиться не о чемъ.
Володя, ни съ кмъ не простившись, вышелъ изь столовой и одлся. Шура увидала въ окно, какъ онъ быстро зашагалъ по пыльной дорог къ желзно-дорожной станцiи.

***

Какъ пришибленная непогодой птичка сидла въ своемъ углу Женя. Давно-ли она мечтала о мир? И вдругь — страшное слово — война!.. Война это значитъ, что дядя Тихонъ Ивановичъ, который съ полкомъ стоитъ на австрiйской границ, дядя Дима — и уже, конечно, Геннадiй Петровичъ пойдутъ на войну.
То, что говорилъ Володя ей было непонятно. Кто такiе славянофилы — она не знала… Гд эта самая Боснiя и несчастное Сараево?.. Все это оказывалось страшне и сложне самыхъ страшныхъ экзаменовъ. Корочка чернаго хлба, пожалуй, тутъ и не поможетъ. Кому, какъ и о чемъ молиться?.. Чтобы Австрiя не напала на Сербiю? Но тамъ какой-то Принципъ убилъ все таки эрцъ герцога и его жену?… Кому это было нужно?.. И почему, почему это должно коснуться Россiи?… Почему за это убiйство должны расплачиваться дядя Дима, дядя Тиша?… Геннадiй Петровичъ?.. И она должна отдать свое робкое, только что зародившееся счастье?… Широко раскрытыми глазами, въ которыхъ затаилась большая печаль и забота, Женя смотрла на окно. Она видда сдющую голову отца въ озаренiи румянаго заката, видла, какъ таялъ голубоватый дымокъ въ ясномъ воздух и чувствовала, какъ запахъ табака мшался съ ароматомъ цвтущаго жасмина.
— А я скажу, — ни къ кому не обращаясь, сердито проговорилъ Матвй Трофимовичъ, — я скажу, что теперь, вотъ, не императоры… не государи… не генералы… ршаютъ судьбы войны и мира… наши судьбы… а такiе вотъ, прости Господи!.. Володи!..
Шура блестящими, большущими темными глазами внимательно посмотрла на дядю, но ничего не сказала.
— Бда быть отцомъ взрослаго сына, который умне тебя, — продолжалъ Матвй Трофимовичъ. — Новые люди!.. Эти новые люди и Эвклидову геометрiю отмнятъ!.. Параллельныя линiи у нихъ сойдутся… Тьфу!.. Побжалъ у какихъ-то друзей искать совта… Своего ума не хватило. А отецъ?.. Ни къ чему отецъ… Наливай что-ли Леля чай…
Матвй Трофимовичъ молча, угрюмо мшалъ ложечкой чай въ стакан. Заботная мысль была у него на лиц.

II

Душевный миръ Жени былъ нарушенъ.
Приближался Ольгинъ день — 11-го iюля — об семьи Жильцовыхъ и Антонскихъ готовились къ празднику именинъ Ольги Петровны. Изъ цвточной прозрачной бумаги клеили китайскiе фонари для иллюминацiи сада и дома. Гурочка готовилъ фейерверки. Женя и Шура тайно приготовляли подарки для именинницы. Все это было радостное, нжное, сладко волнующее и въ это вошло тяжкое, страшное слово война. Вся радость была сорвана, свтлый мiръ потускнлъ.
Изъ Гатчины прiхали Антонскiй съ Шурой. Борисъ Николаевичъ былъ озабоченъ и угрюмъ. Володя только что прiхалъ изъ Петербурга. Онъ былъ, напротивъ, веселъ.
Женя съ тоскою смотрла на него. Она думала: — ‘какъ все перемнилось за эти дни! Куда двалось теплое iюльское солнце?.. Запахъ скошенной травы не радовалъ, но несъ какую-то неопредленную тоску. Жасминъ не благоухалъ…’ Лилъ проливной дождь. Въ длинныхъ желтыхъ лужахъ вдоль дорожки сада блдные вспыхивали пузыри, предвщая ненастье. Срое небо точно валилось на землю. Мокрыя и нахохлившiяся березы были невыразимо печальны. Дрозды и воробьи куда-то попрятались. Намокшiе жасмины роняли желтоватые лепестки цвтовъ. Цвточная клумба казалась грязной.
Володя на сто восемьдесятъ градусовъ перемнилъ свои убжденiя. Давно-ли чертыхался онъ и проклиналъ войну и государей — теперь онъ находилъ, что война неизбжна и необходима. Папа — милый ‘косинусъ’, — думала Женя, ‘ну что онъ въ этомъ дл понимаетъ…’ — говорилъ о тяжелыхъ пушкахъ и аэропланахъ, о большой военной программ и о планахъ войны… Смшно было слушать его. Суетился и непривычно взволнованно кричалъ дядя Боря. Его носъ сталъ багрово-сизымъ, что означало у него крайнюю степень волненiя.
Женя слушала, печально глядя въ унылый садъ и ничего не могла понять. Сознавала она, что улетло ея милое счастье, что она, какъ раздавленная на дорог бабочка. Не поднять ей больше крыльевъ радостной ея мечты. Никакая молитва, никакая ‘корочка’ ей не поможетъ.
— Ну что ты говоришь, — раздраженно говорилъ Матвй Трофимовичъ, пыхая трубкой. — Борисъ Николаевичъ, мы не можемъ… Мы не должны воевать. Большая военная программа и на половину не выполнена. Армiя не снабжена полевыми тяжелыми пушками. Мало пулеметовъ. Аэропланы только только появляются у насъ. И противостать величайшей военной держав, сорокъ четыре года въ полномъ мир готовившейся къ войн. Это невозможно… Это самоубiйство… Государь долженъ это понимать.
— Именно потому, что мы не готовы — Германiя и объявитъ намъ войну, — сказалъ Антонскiй. — Старыя рыцарскiя времена безслдно миновали. Теперь никто не скажетъ ‘иду на васъ’, но именно захватитъ врасплохъ, когда намъ неудобно, а имъ удобно — вотъ когда объявляютъ войну и императоръ Вильгельмъ этого, конечно, не упустить.
— Не объявилъ же онъ намъ войну въ 1904-мъ году, когда Японiя напала на насъ?
— Германiя была тогда еше не готова. Кром того Императоръ Вильгельмъ самъ боится желтой опасности и не хотлъ побды Японiи надъ Россiей.
— Мы можемъ уклониться отъ войны, сославшись на Гаагскiй трибуналъ.
— Уклониться?.. Какъ ты можешь это говорить? А нашъ вчный, исконный долгъ защиты славянъ? А наши интересы на восток?.. Такъ нагло нарушила ихъ Германiя своею Багдадскою дорогой. Наша торговля на восток сведется къ нолю. Мы потеряемъ свой престижъ въ Персiи. Все это, милый Матвй Трофимовичъ, не пустяки.
— А Богъ съ ней, со вншней то торговлей. Мало что-ли у насъ внутреннихъ рынковъ. Дай Богъ ихъ удовлетворить.
— Наконецъ, Царское слово. Союзъ съ Францией насъ обязываетъ быть солидарными съ нею.
— Ну… А если?.. Не дай Богъ… Пораженiе?..
— Во!.. во! — закричалъ Володя, потирая руки. — Самое то, что нужно для блага народа. Побдоносная война — это было-бы такое величайшее несчастье.
— Ты самъ не понимаешь, что говоришь, — сердито сказалъ Матвй Трофимовичъ и застучалъ трубкой о столъ, выколачивая пепелъ.
— Ну, ужъ, хватилъ, — воскликнулъ и Борисъ Николаевичъ, тоже, видимо возмущенный. — Это ты, братъ того!.. Герценомъ пахнетъ. Совсмъ, какъ наши полоумные студенты, которые во время Японской войны посылали телеграммы Микадо съ пожеланiемъ побды.
— И правильно длади.
— Какой-то минимальный патрiотизмъ все таки нуженъ.
— Никакого!.. Слушайте: — если-бы въ 1904 году Россiя разгромила Японiю, заняла бы Японскiе острова, уничтожила Японскiй флотъ — какое это было-бы торжество самодержавiя!.. Мы откатились бы назадъ на двсти лтъ. Возможна-ли была тогда хотя-бы ныншняя куцая конституцiя?.. Удалось-бы тогда добиться броженiя въ войскахъ, забастовокъ на заводахъ и созыва Государственной Думы?.. Нтъ… Такое ‘громъ побды’ раздавалось-бы, такъ ‘веселился-бы храбрый Россъ’, что вс ‘свободы’ были-бы подавлены суровою рукою побдителя и его побдоноснаго войска.
— Ну, положимъ!..
— Такъ и теперь, въ надвигающейся и въ неизбжной уже войн мы должны желать пораженiя Россiи и Германiи — двухъ самыхъ большихъ имперiалистическихъ странъ.
— Ахинея!
— Чепуха!
— Съ ихъ пораженiемъ и тутъ и тамъ вспыхнутъ революцiи и сгинетъ проклятый царизмъ. Наконецъ, и у насъ будетъ республика!
— Замолчи, Володя. Этому учили тебя твои друзья? Страшно и тошно слушать тебя. Я врю въ здравый смыслъ народа, въ народнуго душу, въ патрiотизмъ народныхъ массъ. Нмецъ ненавидимъ въ народ. Противъ нмца пойдутъ не такъ, какъ шли противъ японца, который былъ слишкомъ далекъ и непонятенъ народу.
— Нтъ, отецъ. Патрiотизмъ, о которомъ ты говоришь не будетъ… не будетъ и не будетъ!… До этого не допустимъ!..
— Брось, Володя, — серьезно началъ Антонскiй, — есть въ жизни Государства моменты, когда надо оставлять совсмъ теорiю, какъ бы высока она нкоторымъ и ни казалась и когда долгъ каждаго, кто бы онъ ни былъ, хотя-бы и крайнiй соцiалистъ — отстаивать Родину, ибо Родина все таки выше партiи. Бери въ этомъ отношенiи примръ съ французовъ. Въ минуту нацiональной опасности они умютъ забыть партiйную рознь и предстать передъ врагомъ, какъ нацiя. Мы должны быть такими-же.
Слушала это Женя и думала: — ‘вотъ было у нея счастье и нтъ его больше. Укатились ясные дни сладкихъ мечтанiй и чуть зародившейся и ничмъ еще не проявленной любви. Жени Жильцовой нтъ. Нтъ будущей артистки — пвицы — есть какое то ‘общее дло’, гд въ совершенно непонятный ей клубокъ, который не ей распутать, сплелись интересы столькихъ иностранныхъ государствъ — Сербiи и Францiи, Англiи и Россiи, гд какая-то Багдадская дорога — чья она? легла поперекъ ея чистаго двичьяго счастья. И надъ всмъ этимъ сталъ грозный и страшный и такой ненавистный Императоръ Вильгельмъ, который жаждетъ уничтоженiя Россiи, а съ нею и ея — Жени’. Такой маленькой, ничтожной и несчастной почувствовала себя Женя, что даже не смла она молить Бога… Да и о чемъ? — все такъ неясно, все такъ перепутано, все такъ недоступно ея двичьему уму! И хотла она только одного: — скоре, скоре повидаться съ Геннадiемъ Петровичемъ и сказать ему все, что она должна ему сказать, все то важное и необыкновенное, что она теперь чувствуетъ и сознаетъ и что, если и не спасетъ ее въ надвигающемся хаос — то дастъ ей смыслъ жить и силы дожидаться какого-то конца.
Вдь неизмнно будутъ… должны быть! свтлые дни и посл ненастья проглянетъ опять ясное, яркое, теплое солнце, высушитъ лужи и засiяетъ на синемъ безоблачномъ неб.
Милостивъ Господь!

III

Въ томъ подавленномъ настроенiи, въ какомъ находилась Женя, она не могла оставаться въ Пулков, гд былъ Володя. Ей все казалось, что Володя опять заговоритъ о томъ ужасномъ, о чемъ не могла она слышать — о пораженiи Россiи. Россiи!!… Но вдь Россiя — это ея папа и мама, это дяди и тетки, сестры и братья… Это Геннадiй Петровичъ!.. Наконецъ — это самъ Володя!.. Какъ можетъ онъ это говорить? А еще самый умный!.. Россiя — это боготворимый Государь… Это перезвоны колоколовъ въ церквахъ, это такой родной звонъ сереброкупольнаго Гатчинскаго собора, съ дтства волнующiй и дорогой. Россiя это Прiоратскiй паркъ, съ его аллеями, березами, дубами, соснами и елями, съ его тихимъ озеромъ, съ весенними фiалками. Россiя это — Петербургъ, это сама она и ея будущая слава артистки. Безъ Россiи нтъ ничего… Нтъ самой жизни. Какъ это жить, если не станетъ Россiи? Гд?… Какъ?.. Нтъ все это что-то такое невозможное, что ея умъ не воспринималъ этого.
Она проснулась въ комнат Шуры раннимъ утромъ и, не одваясь, подошла къ окну и отдернула занавску.
Она не ошиблась — въ Гатчин было легче.
Сквозь разорванныя тучи еще скупо свтило утреннее солнце. Просыхающее шоссе паромъ курило. Лужи высыхали на глазахъ, обнажая камушки, красный битый кирпичъ и стекло. Воробьи возились и чирикали въ густыхъ кустахъ кротекуса.
Женя одлась и вышла въ палисадникъ.
Все было, какъ всегда… Все было по прежнему. Страшные призраки войны сюда не проникли.
Надъ головою стрекотали и гудли пропеллерами аэропланы Гатчинской самолетной школы. Они опровергали слова папы, что въ Россiи нтъ аэроплановъ. Воть сколько ихъ летаетъ… Одинъ, другой… третiй… Откуда-то отъ Обелиска доносилась бодрая военная музыка. На сосдней дач тяжело нависли балконныя занавси и легкiй паръ струился отъ нихъ. Разносчикъ съ лоткомъ, полнымъ цвтущихъ гелiотроповъ, левкоевъ и резеды проходилъ мимо. Онъ приподнялъ лотокъ надъ головою и нараспвъ произнесъ: —
— Цвтики, цвтовъ!… А не пожелаете?.. Хороши цвточки!..
Сладкiй духъ цвтовъ шелъ за нимъ. Съ сосдней улицы доносился звонкiй распвный голосъ селедочницы.
— Селедки голландски, селе-одки!..
Нтъ, нтъ — жива была Россiя. Жизнь шла, какъ всегда, какъ сотни лтъ, какъ съ самаго основанiя Гатчины. Какой тамъ разгромъ и пораженiе! Вонъ, какъ бодро играегь далекая музыка. Вчера говорили о миролюбiи Государя, о томъ, что по его мысли создался Гаагскiй трибуналъ, чтобы предупреждать и не допускать войнъ. Въ Петербург ожидается прiздъ французскаго президента. Вотъ и уладятъ вс спорные вопросы безъ всякой войны.
И дома у тетки Марьи Петровны все было такъ обыденно и вмст съ тмъ такъ уютно просто, мирно и радостно. Шура пила чай въ столовой. Горничная прибирала ихъ спальню. Мура и Нина качались въ саду на качеляхъ и весело чему-то своему смялись. Тетя Маша была такъ радушна и ласкова. Кругомъ были миръ, тишина и спокойствiе. Гроза пронеслась, умолкли дождевые шумы, свтле становилось небо. Ожила природа и страшныя слова Володи казались просто дурнымъ сномъ.
Женя подошла къ роялю и весело запла свои упражненiя.

***

Въ четыре часа совсмъ неожиданно пришелъ Геннадiй Петровичъ. Женя встртила его на стеклянномъ балкон.
— Господи!.. Какъ я счастливъ, Евгенiя Матвевна, что вы въ Гатчин.
Странное волненiе охватило ихъ обоихъ. Въ этомъ волненiи какъ то само собою вышло, что Женя — она этого совсмъ не хотла, не думала объ этомъ — подняла руку и Геннадiй Петровичъ поцловалъ ее. Его губы показались горячими и мягкими усы. Женя вспыхнула и не знала, что сказать.
— Я такъ боялся, что вы въ Пулков, — продолжалъ Геннадiй Петровичъ, — въ Пулково мн уже никакъ было-бы не поспть. А мн такъ многое надо вамъ сказать.
— Что случилось, Геннадiй Петровичъ?..
И вдругъ прежняя тревога и страхи вернулись къ Жен. Опять начались сомннiя въ мир, опять точно померкло небо. Едва владя собою и задерживая Геннадiя Петровича на балкон Женя сказала:—
— Почему вы такъ говорите? Почему вы не могли-бы поспть въ Пулково? Почему?..
У нея дрожали колни.
— Я узжаю, Евгенiя Матвевна.
— Куда?.. Зачмъ?..
— Наша школа расформирована, и мы вс получили предписанiя немедленно вернуться къ своимъ частямъ.
‘Немедленно’ показалось Жен почему то страшнымъ и внушительнымъ словомъ. Она въ какомъ то печальномъ раздумьи повторила: —
— Немедленно…
— Я долженъ хать въ Омскъ, въ распоряженiе войскового начальства.
— И вы дете?.. Когда?..
— Черезъ часъ я ду въ Петербургь, чтобы завтра утромъ попасть на Сибирскiй экспрессъ.
— Вотъ какъ, — голосъ Жени звучалъ безнадежною грустью. — А Баянъ?..
— Баянъ уже похалъ утромъ съ встовымъ. Отправка его и помшала мн похать въ Пулково. Да, какъ видите, все къ лучшему.
— Все къ лучшему… Вы думаете…
— Я пришелъ проститься съ вами, съ вашей тетушкой и вашими кузинами… Поблагодарить ихъ за ихъ ласку… Богъ знаетъ, когда и какъ мы съ вами увидимся.
— Что-же это?.. Война?..
Геннадiй Петровичъ не усплъ отвтить — Марья Петровна и Шура вошли на балконъ и разговоръ сталъ общимъ.
Нтъ, войны еше не было, но она могла быть и офицеры должны быть при своихъ частяхъ.
Задолго до отхода позда Геннадiй Петровичъ поднялся уходить. Ему нельзя было сегодня опоздать. Шура и Женя пошли проводить его. Чуткая Шура — она казалось понимала все, что происходило въ душ Жени — сла на скамейк у станцiи, Женя ходила по перрону съ Геннадiемъ Петровичемъ. На станцiи почти никого не было. Прошелъ офицеръ кирасиръ въ блой фуражк съ голубымъ околышемъ и дружелюбно обмнялся воинскимъ привтствiемъ съ Геннадiемъ Петровичемъ и это обычное привтствiе показалось, въ томъ состоянiи въ какомъ находилась Женя, чмъ то особеннымъ. Точно подчеркивали они свою общность, свою товарищескую спайку… для войны!..
Дв барышни дачницы въ мордовскихъ костюмахъ съ пестро расшитыми передниками гуляли съ длиннымъ гимназистомъ въ коломянковской блуз и срыхъ штанахъ. Отъ нихъ пахло пудрой и духами.
По обимъ сторонамъ станцiи были лса. Прямо напротивъ, на слегка всхолмленномъ пол, на его дальнемъ конц, блестли крыши аэропланныхъ ангаровъ и подл возились люди. Они казались маленькими букашками. Съ полустанка ‘Звринецъ’ доносились паровозные свистки.
Все было мирно. Гурдинъ, нагнувшись къ уху Жени, успокоительно говорилъ прiятнымъ тихимъ голосомъ. Онъ былъ спокоенъ, и хотлось ему врить.
— Мобилизацiя… Конечно, можетъ быть и мобилизацiя… Но во всякомъ случа она еще не объявлена и будетъ объявлена или нтъ — кто это знаетъ? Нашъ Государь миролюбивъ и безконечно любитъ Россiю… Ну, если только Государь повелитъ — будетъ война — будетъ и побда.
— Побда?..
— Несомннно.
Мимо прошли барышни съ гимназистомъ. Барышни смялись, гимназистъ извивался между ними и, наклоняясь то къ одной, то къ другой, громко сказалъ, чтобы и Женя его слышала: —
— Межъ двухъ розъ репейникъ росъ.
— Это вы-то репейникъ? — хохотали барышни, — Очень даже просто.
Они разошлись. Гурдинъ и Женя примолкли. Въ каждомъ шла своя внутренняя работа. Они шагали въ ногу, и мрно поскрипывалъ сухой гравiй платформы подъ ихъ ногами. Надо было слишкомъ много сказать. Слишкомъ мало было для этого времени.
— Если ничего не будетъ, я сейчасъ-же и вернусь, я попрошу отпускъ.
Опять встртились гимназистъ съ барышнями.
— Ахъ, оставьте, пожалуйста, — говорила высокая блондинка съ внкомъ изъ васильковъ на русой голов. — Ни одному слову вашему я не врю.
— Да ничего подобнаго, — басилъ гимназистъ.
Они прошли и снова Женя и Гурдинъ были какъ-бы одни.
— Если будетъ война… Общайте мн, Евгенiя Матвевна… Общайте, что вы дождетесь меня. Конечно… Если не калкой… не инвалидомъ.
— Зачмъ вы это говорите… Вы знаете, что я всегда… при всхъ обстоятельствахъ буду вамъ врна… Я буду васъ ждать… Всегда…
— Богь не безъ милости — казакъ не безъ счастья.
— Какъ вы думаете?.. Это будеть долго?.. Война?..
— Кто можетъ это сказать?.. Бывали войны, которыя тянулись много лтъ.
— Много лтъ, — тяжело вздохнула Женя. — Слушайте — пишите мн.
— Какъ только позволятъ обстоятельства… Мы, казаки, всегда будемъ впереди. Не всегда будетъ возможность послать письмо.
— Впереди… Это такъ опасно… Все равно — пишите. Пишите все, что вы думаете… что будете переживать… Я буду все съ вами… Это очень важно. Оч-чень.
— Я буду писать.
— Но… если ни одного письма отъ васъ не будетъ… Мало-ли тамъ почему… Все равно знайте… Я васъ дождусь… Какой бы вы ни были — прiзжайте… Все это очень серьезно…
Съ глухимъ и — показалось Жен — тревожнымъ гуломъ подкатилъ поздъ къ платформ. Шура подошла къ Геннадiю Петровичу. Стали прощаться. Геннадiй Петровичъ стоялъ на ступеньк вагонной площадки.
— Ну… — сказала Женя и какимъ то дтскимъ, точно безпомощнымъ движенiемъ потянулась руками къ Геннадiю Петровичу. Тотъ быстро скинулъ фуражку и нагнулся къ двушк. Женя горячо обняла его и крпко поцловала въ губы.
Звякнули вагонныя цпи, сначала тихо и медленно, потомъ громче и скоре загудли колеса, запли свою дорожную скучную псню. Геннадiй Петровичъ стоялъ все на той же ступеньк и махалъ фуражкой. Женя смотрла на него. Пронзителенъ и печаленъ былъ взглядъ ея потемнвшихъ глазъ.
Домой двушки шли аллеями Прiоратскаго парка. Он шли мимо тхъ самыхъ полянъ, гд прошлою весною такъ богато цвли фiалки. Подъ ними, длиннымъ серебрянымъ блюдомъ тянулось озеро. Втеръ набгалъ на него и муаровыя волны колебали зеркальную гладь. И такъ же, какъ въ ту весну, стая блыхъ утокъ плыла по озеру, оставляя за собою сверкающiй длинный слдъ.
Тихо сказала Женя: —
— Ты знаешь, Шурочка, вотъ иду я знакомыми мстами, тми, гд ходила столько лтъ и мн кажется, что это уже не я иду. Что я уже совсмъ, совсмъ не та, что была тогда, когда первый разъ встртила Геннадiя Петровича и отдала ему фiалки. Точно та Женя съ растрепанной косой была кто-то другая или ея совсмъ не было. Она умерла… Что это такое?.. Какъ это объяснить? Неужели и дальше такъ будетъ? Ты понимаешь меня Шура?..
— Да… Я понимаю тебя.
— Такъ мало прошло времени… И что-же, наконецъ, случилось?..
— Молись Богу, Женя. Все будетъ такъ, какъ Ему угодно.
— Такъ, Шура. Врно, Шура. Но почему мы такiя маленькiя, жалкiя и въ этихъ большихъ длахъ никто, никогда о насъ не вспомнитъ и не пожалетъ насъ?..
Дома, въ зал, стояли зеленыя, лтнiя, iюльскiя сумерки. Шура сла съ работой у окна. Женя подошла къ роялю и стала играть. Сначала она играла тихо, неувренно, потомъ взяла одинъ аккордъ, другой и, вдругъ, съ нечеловческою печалью, со страшнымъ надрывомъ растерзанной души запла псню Сольвейгъ изъ Пеера Гинта Грига. —
— Зима пронесется, весна пролетитъ…
Весна пролетитъ.
И лто пусть минуетъ и осень пройдетъ…
Осень пройдетъ.
Тутъ ты ко мн вернешься, какъ прежде любя,
Какъ прежде любя.
И какъ общала, я буду ждать тебя…
Я буду ждать тебя.
А…Аа..Ааа…Аа-ааа!..
Пвучiя рулады неслись, замирая. На дач стояла глубокая тишина. Марья Петровна остановилась въ дверяхъ и не дыша слушала племянницу. Мура и Нина притихли въ саду. На сосдней дач, гд обдали, перестали гремть посудой. Встревоженная, измученная тоскою разлуки Женина душа выливала въ псн свое неутшное горе.
— Спаси тебя Боже на дальнемъ пути…
На дальнемъ пути.
Господь услышь молитву мою…
Молитву мою.
А, если ты ужъ въ неб — я тамъ тебя найду…
Я тамъ тебя найду.
А… Аа… Ааа… Аа-ааа…а!
Въ горькихъ рыданьяхъ Женя упала на клавиши рояля.
— Господи!.. — сквозь слезы вскрикивала она распухшими губами, — Господи!.. Ну, зачмъ все это?… За что?..
Марья Петровна и Шура взяли подъ руки Женю и повели ее въ спальню. Женя всхлипывала, кусала губы и не могла удержать слезъ, ручьями лившихся изъ потемнвшихъ глазъ.
Ее раздли и уложили въ постель. Она долго плакала и тряслась подъ одяломъ лихорадочною дрожью. Шура сидла надъ нею.
Война еще не была объявлена, но для Жени она уже началась.

IV

Надежда Петровна Вехоткина читала, врне, просматривала газеты лишь вечеромъ, ‘на сонъ грядущiй’. Съ отъздомъ въ январ мужа въ полкъ она осталась одна на своемъ курен. Все ихъ большое хозяйство легло на ея женскiя плечи. Она не жаловалась. За восемнадцать лтъ замужества это уже третiй разъ она провожала мужа на службу. Первый разъ, совсмъ молодой она здила съ мужемъ вь полкъ и прожила первые три года замужества шумной и веселой полковой жизнью. Посл — надо-же было смотрть кому нибудь за хозяйствомъ — она уже всегда оставалась дома, прiзжая къ мужу только зимою въ глухое время, недли на дв. Дома не перечесть, что было рабтоы. Квочки смняли одна другую на гнздахъ. Одн насдки ходили съ крошечными въ желтомъ пуху циплятами, другiе подростали и непрерывно и нещадно дрались молодые птушки, Въ закут лежали дв свиньи съ поросятами. Весною три кобылы ожеребились. На паевой длян косили сно, пшеница наливалась колосомъ, ячмень и овсы поспвали, вотъ вотъ придетъ пора и ихъ косить. Огородъ, фруктовый и ягодный сады несли свои заботы У немногихъ хуторянъ были свои машины и къ Надежд Петровн непрерывно приходили казаки просить то снокосилку, то конныя грабли. Народъ не переводился на ея просторномъ базу.
Шла заготовка на зиму варенiй и соленiй — дня не видла Надежда Петровна. Она носила на голов блый платокъ ‘кибиткой’, какъ носятъ казачки, чтобы не загорть и все таки въ бронзу ударили щеки и покраснлъ носъ, потемнла шея. Босикомъ съ подоткнутой юбкой она въ пол такъ управлялась вилами и граблями, что старые казаки только крякали отъ удовольствiя… — ‘Ну и Есаульша!..’
Но вечеромъ, когда ‘длинный день покончилъ рядъ заботъ’, когда все живое, ‘вопiющее, взывающее и глаголющее’ будетъ удовлетворено пищей, угомонится, уляжется по базамъ и конюшнямъ, усядется по насстамъ, когда начнетъ спадать на двор сытный запахъ навоза и парного молока и крпче понесетъ изъ сада полынью, хмлинами и сухою ‘богородичною травкой’, Надежда Петровна настежь открывала окно и садилась подл него въ мягкое кресло. За окномъ медленно надвигались прозрачныя сумерки. Со степи дышало запахомъ цвтущихъ хлбовъ, слышне былъ лягушиный концертъ съ леваднаго пруда, по хутору начинались псни, у сосдей, Чукариныхъ, въ хат охрипшiй граммофонъ игралъ ‘Маршъ Радецкаго’ и звонко щелкали на улиц костяшки айданчиковъ {Бараньи кости, которыми казаки играютъ въ бабки.}. Сытый, довольный смхъ раздавался по хутору.
Надежда Петровна пальцемъ срывала бандероль съ ‘Новаго Времени’ и быстро просматривала газету. Она смотрла ‘покойниковъ’ въ черныхъ рамкахъ — не умеръ-ли кто близкiй или знакомый, потомъ читала передовую и телеграммы.
Ея глаза остановились, перечли еще и еще разъ боевую зажигательную, горячую статью извстнаго публициста. Газета упала на колни. Надежда Петровна долго сидла, повернувъ лицо къ окну и глубоко задумавшись. Краски погасли въ неб. Тихая кроткая ночь спускалась надъ землею. Первыя звзды несмло загорались. Голоса людей смолкали на хутор. Граммофонъ играть пересталъ. Мальчишекъ, игравшихъ въ айданчики, матери отозвали по домамъ. Въ наступившей тишин слышне стало стрекотанiе кузнечиковъ. Три голоса, гд то на самой окраин хутора пли знакомую ей полковую псню. Два казака, должно быть постарше, вели псню и съ ними ладилъ молодой чей-то голосъ, заливавшiйся звонкимъ подголоскомъ.
Они пли: —
— Онъ съ походомъ насъ проздравилъ,
Отдавалъ строгiй приказъ, —
— ‘Чтобы были у васъ, ребяты,
Ружья новыя — Берданы,
Шашки вострыя въ ножнахъ…’
‘Да вотъ оно что’, — подумала Надежда Петровна. — ‘Тихонъ-то мой на самой границ’…
Она поднялась съ кресла и, не зажигая огня, въ сумрак добралась до постели и въ глубокой задумчивости раздлась и легла… Она ни на мгновенiе не заснула. Лежала тихо.
Заботныя женскiя мысли тяготили ее.

***

Съ первыми кочетами она встала. Только начинался день. Звзды мерцали, тихо угасая. Надъ степью лежала прозрачная мгла. Надежда Петровна быстро одлась и, не будя ни служанки, ни рабочихъ прошла черезъ поваленные гуменные плетни, мимо зарослей пахучей сдой полыни на хуторъ. Ущербный мсяцъ вислъ надъ мловымъ кряжемъ горы, уже розоввшимъ далекими отраженiями восхода. Жестяная крыша амбара голубла на сосднемъ двор, и за нею слышались утреннiе хриплые голоса.
Хуторской атаманъ Колмыковъ, вчера взявшiй у Надежды Петровны конныя грабли убирался хать на дляну. Къ нему со своими заботами и направилась Надежда Петровна.
Съ каждымъ мигомъ ясне становились постройки и предметы на большомъ двор Колмыковскаго куреня. У сараевъ самъ Колмыковъ съ сыномъ запрягалъ лошадей въ грабли. Онъ обернулся на стукъ калитки, зрячими казачьими глазами изъ подъ насупленныхъ, косматыхъ сдыхъ бровей посмотрлъ, кто идетъ въ столь раннiй часъ и сейчасъ же призналъ сосдку и куму. Онъ оставилъ грабли и подошелъ къ есаульш.
— Здорово живете!.. Что такъ спозаранку, хозяюшка?..
— У меня къ вамъ дло, Николай Финогеновичъ.
— Ай случилось чего?.. Пойдемъ тогда, мамаша, у хату.
Въ хат, въ печи, ярко пылала солома, жена Колмыкова возилась съ рогачами, готовила кормить мужа и сына.
Колмыковъ провелъ Надежду Петровну въ сосднюю горницу, на чистую половину. Тамъ стояла прибранная парадная постель и на ней въ два ряда горою лежали подушки. Утреннiй свтъ вошелъ въ нее черезъ небольшое оконце, свжiй степной втерокъ отдувалъ кисейную занавску. Надъ окномъ въ орховой рамочк висла фотографiя самого Колмыкова на кон въ Лейбъ-Атаманскомъ мундир.
Колмыковъ подалъ гость соломенный стулъ, самъ остался стоять у дверей.
— Вы читали послднiя газеты, Николай Финогеновичъ?..
— Такъ… ‘Областныя’ проглядывалъ. О гулевомъ скот объявленiя… Ну и кто что про войну пишутъ…
— Вы думаете, у насъ, Николай Финогеновичъ, будетъ война?..
— Да ить, кто-же про то знаетъ, вдаетъ, мамаша. Единъ токмо Богь. А Онъ, рази намъ скажетъ чего?..
— Я читала вчера Петербургскiя газеты и мн стало прямо страшно.
— А что?.. Чего тамъ ишшо пишутъ?..
— Страшно за Тихона Ивановича.
— Такъ ить врно… Я знаю… И то на самой, на границ Австрицкой. Ежели чего, въ первую голову. Мобилизацiя шесть часовъ. Ночью разбудили — проздравили, а на утро и нтъ ихъ.
— Я вотъ и думаю, Николай Финогеновичъ, не похать ли мн повидаться?.. Провдать?.. Ну и если Господь судилъ… собрать въ походъ чего надо.
Старый казакъ задумался, прислъ на скамью и долго смотрлъ въ окно, за которымъ разгоралось, въ пурпуръ ударяло, огнемъ жаркимъ пылало на восток небо.
— А что-же, мамаша… И правда такъ. По хутору гутарятъ и такъ и эдакъ… Конечно, бываетъ — одна брехня… А только… не приведи Богъ, ежели чего такого не прилучится… Вотъ твоя совсть, значитъ и спокойна… Простимшись… По Божецки.
— Время-то горячее.
— Такъ оно для всхъ, мамаша, горячее. Вы того, копнить не начинали…
— Какое… Сегодня кончаемъ.
— Ну вы вотъ чего. Вы объ этомъ не сумлвайтесь. Хозяйство, оно дло наживное. Голову имъ не морочьте. Я за вашимъ хозяйствомъ по сосдски присмотрю. Коли гд понадобится — мiромъ поможемъ. Вс навалимся, въ разъ уберемъ и въ стога помечемъ… Другой разговоръ. Хлба косить пора приходитъ. У васъ какъ съ машиной?..
— Маленькая поправка нужна. Хотла на этой недл заняться.
— Однако кузнецъ могетъ?
— Я показывала. Берется.
— Ну, такъ и зжайте съ Богомъ. Вашъ Павелъ, работникъ совстливый. Ну и я заглядать буду по сосдски кажинный день. Закладайте коней въ бричку и айда на станцiю. Богъ дастъ, коли благополучно — такъ черезъ недлю и обратно будемъ васъ ождать. Позда ить нын дюжа скорые. Не какъ прежде на коняхъ маршировали.
— Ну, спасибо, Николай Финогеновичъ. Такъ я на васъ надюсь.
— Не извольте безпокоиться, мамаша. Его благородiю поклонъ и нашимъ хуторскимъ, кого повидаете, привтъ отъ Тихаго Дона.
Николай Финогеновнчъ проводилъ есаульшу до тесовыхъ воротъ, поглядлъ ей вслдъ, перекрестился, взгромоздился на высокое желзное сдло грабель и тронулъ лошадей.
Золотое солнце всходило ему навстрчу, надъ степью.

V

Въ городскомъ Петербургскомъ плать и шляпк — Шура въ прошлый прiздъ одвала тетку — въ легкой кофточк, Надежда Петровна ничмъ не напоминала бойкую хозяйку казачку, но походила на молодую помщицу. Работникъ Павелъ подергивалъ возжами, сытыя кобылки бжали рзво и, безпокоясь объ оставленныхъ дома жеребятахъ, заливисто, звонко, призывно ржали.
Кругомъ была все такая же мирная, полная спокойнаго труда картина, такая красота лтней работы, что Надежда Петровна стала забывать ночные страхи и заботы.
Когда спустились къ Дону на паромъ, кругомъ стояла полуденная тишина, Дремотно на блый песокъ набгала тихая волна, цлуя берегъ. Черные челны лежали кверху днищами. На кольяхъ висли сухiя, сдыя сти, Ивовый вентерь съ проломленнымъ срымъ бокомъ валялся на песк. Долго не могли добудиться паромщика. А потомъ, то поднимался, то падалъ въ свтлую воду скользкiй, липкiй канатъ и скрипли доски парома. Вода чуть журчала, раздаваясь въ стороны. Лошади тянулись къ ней.
‘Нтъ’, — подумала Надежда Петровна, — ‘какая тутъ можетъ быть война… Кому она нужна?.. Эка благодать-то какая!’
На станцiи никого пассажировъ не было. Сонный кассиръ, знакомый Надежды Петровны, какъ и вс въ этомъ краю знали другъ друга, — продалъ ей билетъ и сказалъ: —
— Мужа навстить дете. Хорошее, знаете, дло. Только и у васъ и у нихъ самая страда. Маневры, поди начинаются.
Поздъ мчался по степному, пригртому солнцемъ простору. Вагоны отстукивали колесами какую-то мелодiю и Надежд Петровн все слышался ‘Маршъ Радецкаго’, который игралъ вчера вечеромъ Чукаринскiй граммофонъ. Голубая занавска у окна отдувалась втромъ, падала на лицо, щекотала щеки, мшала смотрть. Кругомъ были золотыя поля пшеницы, ячмень въ прозелень ударялъ и стояли высокiе ровные овсы. Ряды бабъ въ блыхъ платкахъ и цвтныхъ юбкахъ, казаки въ пестрыхъ рубахахъ косили хлбъ. У межи стояли тяжелыя подводы, блые волы, опустивъ слюнявыя морды, дремали подл, на ‘холодк’ подъ арбою въ тряпь лежалъ ребенокъ, собака стерегла его, стояли глиняные кувшины съ молокомъ, лежала краюха хлба, завернутая въ суровую холстину. Поля перемежались погорлою степью. Вылетитъ изъ сухой чепыги чибисъ, взмахнетъ серебрянымъ крыломъ и зачертитъ по синему небу странный и быстрый узоръ.
Остановки были рдки, но,— такъ по крайней мр казалось Надежд Петровн — очень долго стояли на какихъ-то глухихъ степныхъ станцiяхъ. Надежда Петровна смотрла на скучную блую каменную постройку вокзала въ кружевной тни высокихъ блыхъ акацiй, на стройныя раины, окружавшiя мощеный булыжникомъ дворъ, на садикъ съ узорнымъ заборчикомъ изъ старыхъ рельсовыхъ накладокъ, съ высокими махровыми мальвами, табакомъ въ цвту, громаднымъ ревенемъ съ лапчатыми листьями на малиновыхъ мясистыхъ стебляхъ и съ цлыми зарослями цвтущей шапками вербены. Повитель и душистый горошекъ повисли по забору и пряный запахъ цвтовъ мшался съ терпкимъ запахомъ каменно-угольнаго дыма.
На низкой песчаной платформ — никого. Выйдетъ сонный начальникъ станцiи въ растегнутомъ чечунчовомъ кител и выгорвшей на солнц красной фуражк, сторожъ станетъ у звонка. Въ раскрытое окно внизу стучитъ телеграфъ. Гд-то впереди шипитъ паровозъ и съ жестянымъ стукомъ падаетъ водонапорная труба. Откуда то доносятся вялые, сонные голоса. Кто-то изнутри зданiя спросилъ: — ‘давать отправленiе?’ Начальникъ станцiи ушелъ въ контору, но поздъ еще долго стоялъ. Потомъ незамтно тронулись, передъ глазами Надежды Петровны, вызывая головокруженiе, поплыли постройки и садъ станцiи, застучали колеса и маршъ Радецкаго зазвучалъ въ ушахъ Надежды Петровны, сливаясь съ ритмомъ стука колесъ.
Какая тамъ — война!.. Глубокiй миръ, прекрасный трудъ, крпкiй, сытый сонъ были кругомъ, по всей Русской земл. Врали газеты. Война была выгодна только имъ, а не этимъ мирнымъ хуторянамъ-казакамъ.

***

Ночью синее, въ золотыхъ звздахъ небо висло за окномъ. Степь была черна и таинственна. Крпкiе волнующiе запахи хлбнаго смени подымались отъ разогрвшейся, разомлвшей за день земли.
Утромъ въ окно вагона мелькали частыя села, перелски, лса, стало людне на станцiяхъ. Подвалило и пассажировъ — но вс они были мирные, обыденные, спокойные. Студенты и барышни хали въ какую-то экскурсiю и говорили о томъ, что увидятъ. Незамтно какъ-то блыя церкви съ православными голубыми, срыми и зелеными куполами смнились стройными, высокими костелами, съ красными кирпичными колокольнями, рвущимися къ небу. Въ вагон зазвучала польская рчь. Больше и гуще стали лса, чаще каменныя постройки…
Польша…
Въ полдень Надежда Петровна прiхала на станцiю Травники. И здсь, такъ близко отъ Германской границы все так-же была мирная тишина и полуденная дремота. Жидъ извозчикъ, въ длинномъ лапсердак подрядился отвезти ее въ городъ, гд стоялъ полкъ ея мужа. Пара лошадей мрно зацокала подковами по каменной дорог. Хвойные лса стояли по сторонамъ, задумчивые, дремотные и… — мирные. Пахло смолою, спиртнымъ запахомъ можжевельника и мохомъ. Въ Красностав, въ богатой, прекрасной, польской цукерн Надежда Петровна напилась кофе, закусила пирожными и покатила дальше.
Тихiй мирный вечеръ надвигался, когда она въхала въ городъ, такъ памятный ей по сладкимъ воспоминанiямъ первыхъ лтъ ея замужества. Она не была въ немъ пятнадцать лтъ, но такъ мало перемнился городокъ, что она узнавала въ немъ каждую мелочь, каждый домъ. Больше, раскидисте, могуче и красиве стали вковыя липы у стараго костела, внизу у рчки. Глубоко подъ ними легла прохладная синяя вечерняя тнь. Разрослись каштаны въ гарнизонномъ саду. Надежда Петровна безъ труда отыскала маленькiй домикъ на окраин города, гд стоялъ ея мужъ, какъ тогда, такъ и теперь.
Деньщикъ — казакъ съ сосдняго хутора — она его еще мальчишкой знала — выбжалъ и обрадовался Есаульш.
— Его высокоблагородiе дома?..
— Никакъ нтъ… Они на стрльб… Да заразъ и придутъ. Пожалуйте, барыня.
Онъ подхватилъ ея плетеную ивовую Казанскую корзину и мшокъ съ домашнимъ гостинцемъ и повелъ въ домъ.
Низкая походная койка, чисто накрытая срымъ суконнымъ одяломъ, стояла у стны. Уздечка и сдельный уборъ висли надъ нею. Въ углу, на особой подставк стояло сдло, на стол въ простнк лежали бумаги, сотенныя книги, газеты, чернильница и за нею ея портретъ въ плюшевой рам, въ старомодномъ плать, въ томъ самомъ, въ которомъ она была, когда онъ длалъ ей предложенiе. Все было, какъ и тогда, когда она жила съ нимъ въ полку.
Крпкое и нжное чувство любви защемило сердце Надежды Петровны, и оно молодо забилось въ предвкушенiи близкаго свиданiя.
Деньщикъ принесъ умыться.
Въ открытыя окна доносилась стукотня ружей. Выстрлъ за выстрломъ слдовали черезъ равные промежутки, Слышались давно ей знакомые сигналы и далекая солдатская псня. Но и все это военное дышало такимъ миромъ, что Надежда Петровна не хотла и думать о войн. ‘Дня четыре, до вторника, перебуду, а тамъ и домой. И ему мшать не буду и сама къ своей тяжелой лтней работ, къ трудамъ по уборк урожая вернусь’…
— Про родителевъ моихъ чего не слыхали?.. — спрашивалъ деньщикъ, поливая ей на руки изъ жестяного кувшина свжей ключевой водой. — Живы, здоровы? Ай нтъ?
Она отвтила.
— А хлба косить не зачинали?
— У насъ еще нтъ, а дорогой хала, видала — косятъ.
— Тутъ поляки тоже чего-й-та встамошилисъ, кругомъ убираютъ. И не дозрлъ, а убираютъ.
Мимо по улиц со стрльбы шелъ взводъ казаковъ. Шли не въ ногу, напростяка, по домашнему, громко разговаривали и четко раздавались ихъ голоса въ тихомъ вечернемъ воздух.
— Онъ его въ боевую… Скажи, пожалуйста, какой грхъ!.. Можетъ онъ и не хотлъ промахи то длать, а рука дрогнула… Въ боевую это не псни играть.
— Старайся друго-разъ станица.
Они прошли и сейчасъ-же Надежда Петровна услышала знакомые, быстрые шаги и мягкое позваниванiе шпоръ. Кто-то, видно, предупредилъ Тихона Ивановича, и онъ бгомъ пробжалъ палисадникъ и вскочилъ на крыльцо.
— Наденька… Вотъ сюрпризъ!.. Очаровательно!.. Щегольковъ… Живо готовь намъ съ барыней ужинъ и чай. Разстарайся, какъ знаешь.
— Слушаю, ваше высокоблагородiе.
Деньщикъ исчезъ. Надежда Петровна очутилась въ крпкихъ объятiяхъ мужа. Освобождаясь отъ его рукъ, со щеками горящими отъ дороги и свжаго умыванья, отъ крпкихъ поцлуевъ она опросила: —
— Тиша, скажи?.. Что у васъ?.. Какъ?.. Ты знаешь, почему я примчалась. Что у васъ?..
— Въ сущности — ничего… — Лицо Тихона Ивановича стало серьезнымъ. — Вс мы подъ Богомъ ходимъ и какъ распрекрасно, что ты догадалась прiхать. Если, что будетъ — Богъ знаетъ свидимся-ли когда и какъ?’
Все было по прежнему мирно въ природ. Выстрлы на стрльбищ смолкли. Солнце спускалось за недальнiе лса. Вечерняя прохлада вливалась въ комнату, а Надежд Петровн казалось уже все по иному.
Въ сосдней комнат деньщикъ гремлъ посудой, звякнулъ канфоркой самоваръ. Надежда Петровна пошла доставать домашнiй гостинецъ.
— Значитъ, ты все таки ждалъ меня?..
Тихонъ Петровичъ глазами показалъ на деньщика, накладывавшаго на стеклянное блюдце темное вишневое варенье.
— Сама варила, — сказала Надежда Петровна, мняя разговоръ. — Въ этомъ году не такъ богато уродилась черешня. Зато сливы будетъ — сила, и французская и венгерская. Ажъ теперь втви гнутся отъ плодовъ, подпорки ставимъ.
— Что Колмыковъ?..
— Онъ и благословилъ меня похать. Сна убрали. Хлба косить раньше будущей недли не будемъ. Кругомъ такой миръ у насъ. Приволье.
Тихонъ Ивановичъ тяжело вздохнулъ. Денщикъ поставилъ блюдце съ вареньемъ подл чайнаго прибора и спросилъ:
— Еще чего прикажете?..
Тихонъ Ивановичъ оглядлъ столъ. Все было въ порядк. Молодчина Щегольковъ усплъ всмъ разстараться, Холодная курица, крынка простокваши, свжiе огурцы, гора прекраснаго благо хлба, привезенное Надеждой Петровной сало, домашнiе коржики, варенье — все было чинно разставлено на свжей скатерти. Для барыни лихой деньщикъ досталъ отъ хозяевъ-евреевъ чашку.
— Спасибо. Все хорошо. Больше ничего не надо. Ступай въ сотню на ужинъ.
— Слушаюсь, ваше высокоблагородiе. Щегольковъ еще разъ, не безъ артистической гордости, окинулъ слаженный имъ ужинъ и вышелъ изъ горницы.
— Такъ, что-же?.. — съ тоскою въ голос спросила Надежда Петровна.
— Кушай, милая. Съ дороги, чай, проголодалась. Можетъ быть, все это и вздоръ. Нашего брата казака-солдата не разъ такъ дергаютъ. Да… О войн говорятъ… и пишутъ… И много… Но все это разговоры, какiе всегда были. Мн передавали служившiе прошлый терминъ офицеры, въ 1911-мъ году говорили еще больше. Полкъ на самую границу выходилъ, анъ — ничего и не было. И теперь. Сказали, что общiй сборъ будетъ отмненъ… Ну, значитъ, война… Но вотъ на прошлой недл полки наши пришли, и дивизiя собралась, какъ всегда. Соревнуемъ въ красот, въ отчетливости службы и лихости. Назначены офицерскiя скачки. Все, какъ водится… Значитъ, все спокойно. Вчера вызвали въ штабъ полка. Провряли мобилизацiонные планы. Сегодня утромъ запрягали и прокатывали обозъ. Скажешь — война?.. Ничего подобнаго… Командиръ полка у насъ новый. Горячъ, ревностенъ, вспыльчивъ, всюду лзетъ, всхъ подтягиваетъ. Отчетливый!.. Вотъ и завтра, въ шесть утра, на маневръ выступаемъ.
— Пойдешь?..
— А какъ-же?.. Ты думаешь — жена прiхала — и службу по-боку… Нтъ, моя милая, теперь не то, что было пятнадцать лтъ тому назадъ… До Японской войны. Да и тогда тянули… Только тогда — равненiе, да сомкнутые строи, все ящиками водили, въ лав сумбуръ, вой, гичанье, стрльба и джигитовка… Теперь?.. Нтъ… Что говорить, если война — мы къ ней вотъ какъ готовы. Все у насъ есть и всему мы научены по тяжелому боевому опыту. Посмотришь полкъ — пожалуй, и не узнаешь… Кр-р-расота!.. Т-же казаки, а не т. Чукарина помнишь?..
— Еще третьяго дня ихъ граммофонъ вечеромъ слушала.
— Такой молодчина урядникъ… Укрась нашъ хоръ своимъ голосомъ… Какъ бывало. Нашъ батюшка недурной хоръ изъ офицеровъ и полковыхъ дамъ сладилъ — да не достаетъ главнаго — кто бы всхъ за собою велъ…
— Хорошо. Попробую. Но нужно раньше спться.
— Хоръ за часъ до всенощной собирается. Мы вмст придемъ. Я тебя со всми познакомлю. Да почитай ты и такъ всхъ знаешь. Томилинъ регентомъ. Жена сотника Снина первый голосъ.
— Такъ она-же обидится,
— Ну вотъ еще! Чего тамъ обижаться. Съ ея-то голосомъ, да на тебя обижаться. Помнишь, какъ у твоего отца пвали?..
— Ну, ладно. Попробую, если только претензiй на меня не будеть. Скажутъ: — вотъ прiхала, какая фря… Есаульша!
— Теперь видишь, какая у насъ война.
Тихонъ Ивановичъ задернулъ занавски оконъ, заложилъ задвижку дверей, подошелъ къ жен, крпко обнялъ ее за талью, приподнялъ сильными загорлыми руками и посадилъ къ себ на колни.
— Ну!.. — сказалъ онъ.
— Ну, — тихо, слабющимъ, томнымъ голосомъ отвтила она.
Ихъ губы слились въ нжномъ и жадномъ, ишущемъ поцлу.

VI

Надежда Петровна пла въ субботу на всенощной и въ воскресенье у обдни. Ее познакомили съ командиромъ полка и съ тми офицерами, кого она не знала. Вечеромъ она была въ гарнизонномъ саду. Музыка играла въ ротонд. Офицеры всей дивизiи и ихъ жены гуляли по саду. Жена командира полка завладла Надеждой Петровной. Узнавъ, что та родилась и выросла въ Пегербург, жена командира, сама Петербургская, перебирала общихъ знакомыхъ и вспоминала гимназическую жизнь, рождественскiя елки, катанье на масляниц на вейкахъ, балаганы, Петербургскiя дачи. Она хорошо знала Гатчину и слыхала про Антонскихъ.
— Дачу ихъ, во всякомъ случа знаю, — говорила она, сидя съ Надеждой Петровной рядомъ, на скамейк, — Хорошо помню и дворцовый паркъ, гд столько разъ гуляла. Помните эхо?.. Серебряный прудъ?.. Пятачки мы въ него бросали… Какая все это прелесть… И вотъ…
Трубачи играли что-то веселое и бравурное. Мимо ходили офицеры, дамы, гимназисты, кадеты. Вдоль балкона офицерскаго собранiя висли цвтные бумажные фонари, и когда iюльскiй вечеръ сталъ темнть, ихъ зажгли.
Сотникъ Лунякинъ шелъ съ барышней, дочерью войскового старшины Сидорова и жеманно говорилъ, помахивая тонкимъ стэкомъ: —
— Вы посмотрите, Марья Григорьевна. Ну совсмъ… совсмъ феерiя! Эти фонарики!.. Что-то въ нихъ испанское… Это прямо, какъ стихотворенiе Александра Блока. Вы помните?… ‘Когда надъ ресторанами’…
По ту сторону дорожки войсковой старшина Полубояриновъ говорилъ Тихону Ивановичу: —
— Блье, Тихонъ Ивановичъ, непремнно самъ все пересмотри. Ты нашу казуню лучше моего знаешь. Только попусти, за шкаликъ водки жиду казенную рубаху смняетъ… А теперь время такое…
Трубачи заиграли вальсъ. Въ сосдней алле въ полутьм кружились пары, щелкали ритмично шпоры и, выходя на освщенное керосино-калильнымъ высокимъ фонаремъ мсто, вспыхивалъ длинный шлейфъ блой юбки.
Надъ темными, густыми каштанами, въ узорчатой прорзи листвы было густое синее небо и на немъ, надъ самой Надеждой Петровной блистали семь звздъ Большой Медвдицы.
Недвиженъ былъ воздухъ. Душно и томно пахло духами, цвтами и ароматомъ сжатаго хлба, скирдовъ и пыльной, согртой земли.

VII

Надежда Петровна осталась до слдующаго воскресенья. Батюшка упросилъ еще разъ спть въ церкви.
Въ четвергъ Надежда Петровна и Тихонъ Ивановичъ рано улеглись спать. Вся эта гарнизонная, полковая обстановка такъ напоминала имъ ихъ первые годы супружества, что казалось, что и не было этихъ восемнадцати лтъ тяжелыхъ хозяйственныхъ заботъ, рожденiя сына, воспитанiя его, отправки въ корпусъ, но все было, какъ тогда… Она не замчала сдинъ, пробившихъ тутъ и тамъ все еще густые волосы Тихона Ивановича, забыла свои увядающiя щеки и помягчлыя губы. Вдругъ въ эту тихую iюльскую ночь показалось, что по старому они оба молоды, что опять съ ними крутое счастье раздленной горячей любви и она совсмъ такая, какая стоитъ на портрет въ плюшевой рамк. Долги, горячи и страстны были ихъ поцлуи въ тишин уснувшаго въ усталомъ сн мстечка. За окнами заставленными ставнями ихъ сторожила теплая лтняя ночь, раскидавшая по небу алмазный звздный узоръ. Тишина была полная. Нигд ни одна собака не брехала.
Передъ полуночью Надежда Петровна заснула такимъ покойнымъ, крпкимъ сномъ, какимъ и дома рдко спала. И вдругъ, сквозь сонъ услышала настойчивый стукъ въ дверь. Она проснулась и, какъ это часто бываетъ съ разоспавшимся человкомъ не могла сразу сообразить, гд же она находится. Ей казалось, что она у себя на хутор. Она лежала, однако, на незнакомой, чужой постели, принесенной отъ хозяевъ. На маленькомъ стол горла свча, у противоположной стны молча одвался ея мужъ. Она все поняла.
Вдругъ мучительно забилось ея сердце и нсколько мгновенiй у нея не хватало воздуха для дыханiя.
— Что?.. Война?…
Она сидла на постели, схватившись за грудь. Слова вышли невнятныя, но Тихонъ Ивановичъ ее понялъ.
— Войны пока нтъ. Прибгалъ встовой отъ адъютанта. Объявлена мобилизацiя.
— Куда-же ты?
— Въ канцелярiю, потомъ въ сотню.
Тихонъ Ивановичъ наскоро умывался. Надежда Петровна вставала и помогала ему. Они крпко обнялись.
— Прощай… Тутъ… Надо уложить вьюки. Щегольковъ знаетъ, что куда… Я утромъ пришлю сотенную двуколку забрать вещи. Такъ прощай.
— Храни тебя Богъ. Не зайдешь еще?..
— Наврядъ-ли. Надо быть при сотн.
— Можетъ, чаю напьешься?
— Сюда не поспю. Въ сотн съ казаками напьюсь. Надежда Петровна торопливо крестила мужа, благословляя его въ походъ… Поцловала… Еще и еще разъ… Пора… Да, вотъ оно когда… Всегда казалось невозможнымъ. Никогда не врила, что придетъ этотъ грозный и вмст съ тмъ печальный часъ. Никогда объ этомъ не думала.
Наскоро одвшись Надежда Петровна вышла на улицу. Она не могла оставаться въ комнат.
Тихая торжественная iюльская ночь шествовала по пути, озаренному звздами. Но уже входили въ ея тишину постороннiе тревожные шумы. Гд то хлопнуло окно и забрунжало стекло въ жидкой рам, раздался крикъ, другой, третiй, кто-то кого-то звалъ, что-то приказывалъ. Проскакалъ на неосдланной лошади казакъ. И зашевелилось, заговорило, зашумло непривычными ночными шумами взбудораженное мстечко.

***

Въ шесть часовъ утра Надежда Петровна пошла на площадь, гд строились полки, выступавшiе въ походъ. Посл безсонной ночи пуста и бездумна была ея голова. Въ ушахъ какъ то гнусаво, какъ пли на хутор казаки въ тотъ вечеръ, когда она ршилась хать сюда, звучала знакомая псня. —
— Онъ съ походомъ насъ проздравилъ,
Отдавалъ строгiй приказъ.
Вотъ и идетъ она ‘проздравлять съ походомъ’… Поздравлять съ чмъ?… Съ войной?.. Да… Военная служба не шутка… Какъ хорошо все-таки она сдлала, что похала къ мужу.
Едва прошла высокое блое зданiе городской гимназiи съ ея густымъ садомъ, какъ увидала полки, построенные на плацу. Впереди пшiе казаки устанавливали налой. Священникъ облачался въ ризы. Пвчiе собирались у налоя. Надежда Петровна подошла къ нимъ.
Въ утреннемъ, влажномъ воздух какъ то особенно серьезно и печально звучали сигналы, которые всмъ хоромъ играли трубачи. Съ полей несло запахомъ жнивья, смянъ и хлба.
Въ сро-зеленыхъ рубашкахъ, надтыхъ первый разъ, со складками примятыми аммунишей, въ новыхъ шароварахъ, какъ на парадъ, на подобранныхъ лошадяхъ стройными рядами стояли полки. Выблеснули на утреннемъ низкомъ солнц шашки, вкладываемыя въ ножны, качнулись пики, люди сняли срыя фуражки и строй словно освтился розовымъ свтомъ загорлыхъ, чисто вымытыхъ лицъ.
Начался молебенъ.
Надежда Петровна пла знакомыя молитвы, но ловила въ нихъ новый тайный, сокровенный до сихъ поръ смыслъ. Недалеко отъ нея фыркали лошади. И такъ страстно хотлось, чтобы время остановилось и никогда, никогда не кончился-бы этотъ молебенъ.
Пошли кропить полки святого водою. Надежда Петровна шла сзади съ хоромъ и полнымъ голосомъ пла: — ‘Спаси Го-осподи люди Твоя и благослови достояiе Твое’…
На фланг сотни она увидла своего мужа на караковомъ жеребц, томъ самомъ, за котораго на Рождеств отдали помщику Петру Федоровичу семьсотъ рублей, Онъ крестился навстрчу священнику и серьезно и сосредоточенно было его лицо. Новую силу вливала Надежда Петровна въ слова молитвы.
— ‘Поб-ды благоврному Государю Нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруяй’…
Алмазныя брызги святой воды летли навстрчу рядамъ. Лошади мотали головами. Казаки крестились.
Сколькихъ, сколькихъ изъ нихъ знала Надежда Петровна! На лвомъ фланг съ двумя блыми нашивками на темносинемъ номерномъ погон стоялъ Чукаринъ и улыбался ей одними глазами. Ея хуторецъ!.. Она знала его мальчишкой, учила его въ школ и съ нимъ пла въ хуторской церкви. Да вс были ей какъ родные. Вотъ такъ же и сынъ ея Степанъ пойдетъ… на войну…
— ‘И Твое сохраняяй Крестомъ Твоимъ жительство’… Безконечны были ряды. Сколько ихъ!.. Тысячи идутъ въ безвстную даль… Откуда нтъ возврата…
Обошли полки, пулеметную команду и батареи. Батюшка заспшилъ, на ходу разоблачаясь и передавая крестъ и кропило причетнику. Казаки накрылись фуражками. Переднiй полкъ тронулся. Трубачи заиграли бодрый маршъ. Отъ недальнихъ лсовъ звонкое откликнулось эхо.
Надежда Петровна стояла съ дамами и дтьми возл дороги. Между зеленыхъ яблонь-кислицъ двигались длинной змею, въ колонн по три, полки. Жаркiй день наступалъ. Пыль шла съ полками, не относимая въ сторону. Въ сотняхъ вызвали псенниковъ.
— Вася, гляди, вонъ и твой папа… Видишь?.. Смотри хорошенько… Можетъ и не увидишь потомъ….— заплакала молодая сотница…
— И-и, Дарья Сергевна, чего тамъ горевать? Можетъ и по хорошему обойдется. Милостивъ царь.
— Нтъ ужъ пошли… пошли… Пошли наши голубчики. Теперь когда и какъ кто возвернется.
Веселый маршъ казался печальнымъ. Домашнiя ссоры, недоразумнiя и обиды куда-то отошли, и т, кто еще вчера казался постылымъ стали безконечно дорогими и милыми.
Уходятъ.
Приближалась сотня Тихона Ивановича. Чукаринъ запримтилъ Надежду Петровну, лихо избоченился, поверяулся къ псенникамъ и завелъ звонкимъ далеко несущимся теноромъ: —
— Ой-да взвеселитесь Донцы — храброи казаки,
Ой-да честью, славою своей,
Ой-да покажите-жъ всмъ друзьямъ примръ,
Какъ изъ ружей бьемъ своихъ враговъ… и пой!..
Хоръ принялъ молитвенно стройно и строго: —
— Бьемъ, грозимъ, не портимъ свой порядокъ,
Только слушаемъ одинъ приказъ.
Тихонъ Ивановичъ подъхалъ къ жен. Кругомъ посторонились.
— Прощай, дорогая.
Онъ пропустилъ сотню мимо себя и, когда тронулъ рысью, догоняя голову колонны, женскiе голоса полковыхъ дамъ раздались ему вслдъ: —
— Счастливаго пути, Тихонъ Ивановичъ!
— Храни васъ Христосъ!
— Воюйте на славу, родные!
Свтлымъ строемъ на срыхъ лошадяхъ надвинулась пятая сотня. Впереди псенниковъ ерзгая гудлъ бубенъ и со звономъ потрясался увшанный мохрами и лентами пестрый бунчукъ. Стройно пли казаки: —
— Изъ за лса копiй и мечей — эей!
детъ сотня казаковъ-усачей…
Эей, говори!.. детъ сотня казаковъ усачей!
Попереду есаулъ молодой,
Ведетъ сотню казаковъ за собой!..
Эей говори!.. Ведетъ сотню казаковъ за собой…
Замирала вдали веселая псня и слышенъ былъ только гулъ бубна да звонкiй присвистъ лихого запвалы.
Отъ усталости, отъ безсонной ночи, а боле того отъ непривычнаго волненiя и тоски у Надежды Петровны ноги подкашивались. Сухими печальными глазами смотрла она, какъ золотыми искрами блеснули и разсыпались, теряясь въ строю сотень трубачи, замтила, какъ умолкли далекiя псни и отъ головной сотни впередъ, вправо и влво прямо по полямъ побжали походныя заставы и скрылись въ лсу дозоры.
Звенли, громыхая по каменной мостовой пушки казачьихъ батарей. Он только вытягивались изъ города, а полкъ Тихона Ивановича уже скрывался въ таинственномъ, зеленомъ сумрак, пронизаннаго солнцемъ громаднаго Лабунскаго лса.
И уже ни одного казака не стало видно на вившемся къ лсу шоссе и только надъ лсомъ, кое гд, курила высокая рдкая пыль, приближавшаяся къ Австрiйской границ, а Надежда Петровна, полковыя дамы и дти все стояли на окраин плаца, все ждали чего-то…

***

— Пойдемте, Надежда Петровна.
Жена командира полка беретъ подъ руку Надежду Петровну и он идутъ молча къ городку и входятъ въ тнь его садовъ и бульваровъ. Гимназисты шумной толпой, длясь впечатлнiями видннаго, входятъ во дворъ гимназiи. Въ мстечк пусто и неуютно, какъ въ квартир, откуда толька что вынесли покойника. По дворамъ валяется солома, бумаги, битое стекло. Казармы пусты. Въ открытыя двери конюшенъ видны пустые станки, съ поваленными, брошенкыми жердями вальковъ.
Въ шесть часовъ вечера за офицерскими семьями прiхалъ автобусъ, и жены и дти казачьихъ офицеровъ покинули обжитыя квартиры и похали, бросая имущество, мыкать горе и ждать результатовъ и конца войны.
Въ эту недлю все перемнилось на желзныхъ дорогахъ и во всей Россiи. Дворъ станцiи Травники былъ запруженъ подводами. Позда пришлось ожидать шесть часовъ. Обычное росписанiе было нарушено, шли воинскiе позда. Надежд Петровн пришлось добираться до своего хутора кружнымъ путемъ, и вмсто полутора сутокъ, она провела въ дорог цлую недлю.
Навстрчу шли, тянулись, длинными составами стояли на станцiяхъ безконечные позда красныхъ товарныхъ вагоновъ. На платформахъ — повозки съ поднятыми оглоблями и дышлами, орудiя, ящики. На станцiяхъ толпы запасныхъ. Въ вагонахъ срыя толпы солдатъ, псня, мдный зовъ сигнала, бряцанiе котелковъ, пахучiя кухни, скатанныя шинели, молодыя и старыя лица. Вся Россiя поднялась навстрчу врагу.
Донъ былъ неузнаваемъ. Куда двался миръ его полей?
На церковныхъ колокольняхъ мотались красные флаги мобилизацiи. На станцiяхъ кишло казаками.
Никто не выхалъ за Надеждой Петровной на станцiю и она съ трудомъ раздобыла подводу, чтобы дохать къ себ. На хутор — безлюдье. Работникъ Павелъ ушелъ по призыву, Николай Финогеновичъ ухалъ въ окружную станицу — онъ попадалъ въ полкъ третьей очереди. Только дти, подростки и старики оставались на хутор. Бабы ухали, кто провожать мужей, кто въ степь исполнятъ мужскую работу.
Одна бродила по своему куреню Надежда Петровна и только подъ вечеръ, когда бабы вернулись съ полей, къ ней забжала дочь Колмыкова.
— Вотъ, какъ, мамаша, обернулось-то! Весь Донъ поднялся. Полковъ чисто несосвтимая сила идетъ на желзную дорогу. Но вы, мамаша, ни о чемъ не сумлвайтесь… Вотъ и вамъ по настоящему въ жалмеркахъ {Жена казака, ушедшаго на службу, оставшаяся дома — ‘соломенная вдова’.} гулять довелось… Ну да ничего. Батяня о васъ наказывалъ, чтобы вамъ всмъ мiромъ помогли пшеничку убрать. Пособимъ вамъ и вы насъ своимъ совтомъ не оставите.
Домашнiя заботы, тяжелая непривычная работа захватила Надежду Петровну и за ними она стала позабывать войну.

VIII

Туркестанскiй Стрлковый полкъ, въ которомъ служилъ Дмитрiй Петровичъ Тегиляевъ спускался съ горъ въ пустыню и подходилъ къ большому селенiю Зайцевскому. Онъ шелъ походомъ безъ малаго на полторы тысячи верстъ.
Рота за ротой, въ срыхъ рубахахъ съ малиновыми погонами, въ лихо надвинутыхъ на бровь фуражкахъ, съ винтовками, круто подобранными на плеч — развратный способъ таскать винтовки на ремн тогда еще не привился русской пхот, — широкимъ, бодрымъ, вымаханнымъ далекими переходами шагомъ, шли Туркестанцы по пыльной лессовой дорог среди песчанаго плоскогоръя, усяннаго черными камнями и жидкими пучками сроватой верблюжьей травы. Только, можетъ быть, во Французскомъ Иностранномъ Легiон, въ Африк, гд такъ же велики переходы, можно видть такой-же машистый и широкiй, свободный шагъ, такихъ подтянутыхъ, стройныхъ, тренированныхъ большими походами солдат.
Штабсъ-капитанъ Тегиляевъ, знаменитый охотникъ на тигровъ и кабановъ, съ весны принялъ первую роту. Высокiй, какъ и его сестры, но не такой полнотлый, какъ он, подтянутый, выправленный, юношески стройный, со скатанной шинелью черезъ плечо онъ шелъ, легко ступая рядомъ со своимъ младшимъ офицеромъ, подпоручикомъ Песковскимъ. За ними Широкимъ строемъ шли стрлки. Вороты рубахъ были разстегнуты, вещевые мшки сняты. Ихъ везли сзади на обывательскихъ подводахъ. Роты шли налегк. Сорокъ два градуса Реомюра и яркое Азiатское солнце пустыни, что палитъ съ восхода до заката съ бездоннаго синяго неба— не шутка! Выступили утромъ до свта, и къ девяти часамъ сдлали двадцать верстъ. До пяти отдыхали въ горномъ ущельи у колодцевъ съ горьковатой водой, варали обдъ, пили по Азiатскому обычаю безъ конца чай, а сейчасъ, къ закату заканчивали тридцативерстный переходъ.
Въ бродъ, широкимъ строемъ перешли головной арык, заросшiй кустами джигды, камышами и танкими плетнями дикаго винограда. За арыкомъ пошли сжатыя поля ячменя и пшеницы, а за ними уже маячили высокiя раины и густыя яблочные сады Зайцевского. Пряный духъ яблокъ, столь характерный запахъ осенью Семирченскихъ селенiй, потянулъ навстрчу. Дорога входила на прямой широкiй проспектъ, обсаженной деревьями улицы селенiя.
— Барабанщикъ ударь!.. Взять ногу! Псенникамъ пть! — скомандовалъ Дмитрiй Петровичъ,
По старинному пхотному обычаю, свято хранимому Туркестанскими, Сибирскями и Кавказскими полками, барабанщикъ забилъ ‘козу’, — рота подтянулась, круче подобрала ружья, шагъ сталъ крпче, дружнй. Запвало выбжалъ передъ строй.
Широкая тнистая аллея тополей и акацiй безъ конца тянулась по взгорью между садовъ и большихъ глинобитныхъ хатъ, крытыхъ гд желзомъ, гд камышомъ. Блыя, тесовыя, тополевыя ворота были распахнуты настежь, у колодцевъ стояли женщины съ бадейками и шайками, съ плетеными корзинами, полными сочныхъ Семирченскихъ яблокъ-ранетъ, кистями винограда и большими ломтями сроватаго ситнаго хлба. Усердное приношенiе жителей роднымъ ‘солдатикамъ’. На поворотахъ мломъ было написано: — ‘командиръ 2-го батальона’, ‘пулеметная команда’, ‘7-й роты 1-й и 2-й взводы’, каждому было указано свое мсто. Квартирьеры безъ амуницiи и ружей въ пропотлыхъ рубахахъ ожидали свои части. Кое-кто потянулся было изъ рядовъ за яблоками и виноградомъ, но высокiй фельдфебель Шпигальскiй окрикнулъ:
— Куда ползли!.. Чего не видали?.. Дождись своей квартеры…
Барабанщикъ пересталъ бить и — точно дожидался этого — раздался мягкiй, чаруюшiй встрчающихъ бабъ баритонъ. Ефрейторъ Затыринъ завелъ псню:
— Вдоль да по рчк,
Вдоль да по Казанк,
Сизый селезень плыветъ.
Вся рота дружно сотней голосовъ съ уханьемъ, съ присвистомъ подхватила:
— Ай да люли-люли!
Ай да люлю-люли!.
Сизый селезень плыветъ!..
Стрлки подняли головы и съ веселой, лукавой усмшкой посматривали на Семирченскихъ бабъ поселенокъ и казачекъ. Тутъ, тамъ раздались шутки. Хоръ одушевленно гремлъ:
— Сашенька, Машенька,
Душенька Парашенька
Сизый селезень плыветъ…
Лише, шире, свободне становился шагъ. Точно плыли въ низкой пыли срые ряды стрлковъ и задорне, ярче, веселе гремла псня:
— Три деревни, два села,
Восемь двокъ — одинъ я,
Куда двки — туда я…
Двки въ лсъ —
Я за ними,
Двки сли,
А я съ ними —
Разговариваемъ…
Розовая пыль золотымъ туманомъ стояла надъ селенiемъ. Ротные квартирьеры Левицкiй и Курошъ подбжали къ рот.
— Сюда, ваше высокоблагородiе…
— Р-рота… стой!..
Вихремъ, въ одинъ прiемъ, по гвардейски сорванныя слетли съ плечъ винтовки.
— По квартирамъ маршъ!
Дмитрiй Петровичъ, снявъ фуражку и платкомъ вытирая запотлый лобъ вошелъ на чистый дворъ. Старикъ крестьянинъ встртилъ его.
— Пожалуйте, ваше благородiе. На прошлой недл своихъ сыновъ проводили — будьте во имя ихъ, ради Христа, гостями дорогими.
Снявъ ременную амуницiю, шашку и револьверъ Дмитрiй Петровичъ слъ на блыя, чистыя ступени деревяннаго крыльца.
Песковскiй прислъ рядомъ. Закурили папиросы. Сизый дымокъ завился въ прозрачномъ воздух. Кругомъ по дворамъ гомонили солдаты. Дребежжа черпакомъ и ведеркомъ, роняя на землю горячiе угли, прохала походная кухня. Ротная двуколка завернула во дворъ. Усталая лошадь тихо заржала, предвкушая отдыхъ. Деньщики доставали изъ повозки походныя койки. Хозяйка на заднемъ крыльц раздувала самоваръ. Тонкiй смолистый запахъ сухого саксаула потянулъ ладаннымъ духомъ и смшался съ крпкимъ и терпкимъ запахомъ яблоковъ, горою наваленныхъ подъ навсомъ. Въ пролетъ воротъ былъ виденъ за улицей пологiй скатъ широкой долины, громадныя скирды хлба и за ними, казалось, совсмъ близко высокiе массивы снговыхъ горъ.
— Триста верстъ отмахали за эти дв недли, — сказалъ Песковскiй, — а все никакъ не уйдемъ отъ своихъ горъ. Еще тысячу надо пройдти, а у меня подметки уже никуда.
— Отдай Равинеру. Онъ теб за ночь новыя набьетъ, — пуская дымъ колечками, сказалъ Дмитрiй Петровичъ.
— Я сказалъ Бурашкину, спать ляжемъ, чтобы снесъ.
— Ты сейчасъ дай. А то — подъемъ въ четыре часа. Смотри босымъ идти не пришлось-бы.
— Очень уже все это непонятно солдату, Дмитрiй Петровичъ.
— Что непонятно?..
— Тысячу верстъ похода сломать на своихъ на двоихъ, потомъ недли дв по желзной дорог тянуть будутъ… Для чего? Вотъ мн ефрейторъ Курослповъ на большомъ привал и говоритъ: — для чего намъ воевать?.. Неужели и сюда Германъ со своей войною доберется?
— Ты его за пустые разговоры на часъ въ боевую поставилъ-бы — вотъ это дло было-бы! Еще и ефрейторъ. Я отъ Курослпова такого не ожидалъ.
— Дмитрiй Петровичъ, ты, ради Бога, чего худого не подумай. Просто такъ это къ слову пришлось. Мысль естественная у простого человка.
— Просто такъ!.. Естественная!.., — передразнилъ Дмитрiй Петровичъ. — Не солдатская это мысль. Кто нибудь внушилъ ее Курослпову.
— Не думаю. Да вдь Суворовъ учитъ, что каждый воинъ долженъ понимать свой маневръ.
— Не къ тому онъ это, Гриша, учитъ… Совсмъ не къ тому. Слыхалъ и я.. И не солдаты… А нашъ братъ офицеръ говорили — пока дойдемъ, да додемъ и война кончится… ‘Понималъ свой маневръ’… Бда, Григорiй, если каждый солдатъ станетъ обсуждать все ‘какъ’ и ‘почему’?.. Что?.. Почему?.. Куда его ведутъ?.. Почему воевать, когда нашему краю никто не угрожаетъ? Общее дло забудемъ. Это бда — хуже войны. Бда, если каждый гражданинъ со своей обывательской горки станетъ судить Государя и Правительство… Какъ полагаешь, имъ то, чай, съ горы видне, чмъ намъ.
— Но, Дмитрiй Петровичъ… Насъ офицеровъ, итакъ упрекаютъ въ обывательщин, въ равнодушiи къ государственнымъ и мiровымъ вопросамъ.
— Государственные, мiровые вопросы!.. Ахъ, шутъ ты гороховый!..
Дмитрiй Петровичъ замолчалъ и долго смотрлъ, какъ золотымъ туманомъ, ровно пологомъ задергивалась пустыня и какъ гд то далеко, далеко въ лиловыя горы садилось солнце. Онъ докурилъ папиросу, бросилъ смятый изжеванный окурокъ во дворъ и сказалъ тихо, точно про себя.
— Обывательщина!.. Кто говоритъ то это, милый Григорiй Николаевичъ?.. Врагъ Россiи говоритъ это, чтобы смутить ‘малыхъ сихъ’. Надо ему свернуть, на бекрень сдвинуть наши мозги. Посять сомннiя въ ршительный часъ битвы и сорвать побду… Философiя это.
— Нмцы?.. Нмцы?.. Я нмцевъ никого не видалъ и не знаю.
— Нмцы что!.. Русскiй солдатъ всегда нмцевъ бивалъ… Есть врагъ много пострашне нмцевъ… Дiаволъ.
Песковскiй съ удивленiемъ посмотрлъ на своего ротнаго. Уже не спятилъ-ли онъ отъ жары, да усталости. Дмитрiй Петровичъ ясными срыми глазами, не мигая, смотрлъ на заходящее солнце. Красные угольки горли въ темныхъ зрачкахъ. Сухое бритое лицо ударило въ бронзу.
— Да… Дiаволъ… Мiровые вопросы… Обывательщина… Не намъ съ тобою мiровыми вопросами заниматься. Наше дло маленькое… Мiровые вопросы ршатъ и безъ насъ. Мудрость жизни, счастье народа въ доврiи своему Правительству и въ томъ, чтобы каждый по совсти длалъ свое дло, не озираясь на сосда… А такъ, если яйца начнугь курицу учить — что будетъ… Толку не будетъ. Съ сосдняго двора — все раздражающе и сильне сталъ доходить запахъ горячихъ щей. Шумне тамъ былъ солдатскiй говоръ. Вдругъ раздалась короткая команда и полтораста голосовъ дружно запли въ унисонъ:
— Очи всхъ на Тя, Господи, уповаютъ…
— Пойдемъ, Григорiй. Ужинъ готовъ. Похлебаемъ со стрлками солдатскихъ шей… Такъ-то, братъ, лучше будетъ… А мiровые вопросы ефрейторскимъ умомъ ршать?.. Никуда это не годится.
И, смягчая жесткость словъ, крпкимъ пожатiемъ руки Песковскаго выше локтя, Дмитрiй Петровичъ поднялъ его и повелъ со двора.

IX

Шура и Женя врно отмтили, что Володя на 180 градусовъ перемнилъ свой взглядъ на войну. Сдлалъ это онъ, конечно, не самъ, не своимъ умомъ дошелъ до этого, но получилъ на это указанiя партiи.
Въ тотъ самый iюньскiй вечеръ, когда первый разъ въ ихъ дом заговорили о возможности войны, Володя похалъ къ Драчу. Онъ всегда останавливался у него, когда были у него сомннiя, когда хотлъ онъ уйдти отъ семьи и посвятить всего себя партiйной работ.
халъ онъ, полный самаго крпкаго миролюбiя и ненависти къ войн. Какъ соцiалистъ и демократъ онъ долгомъ своимъ почитал быть антимилитаристомъ, пацифистомъ, ярымъ ненавистникомъ войны. Война пережитокъ дикаго средневковья, феодальныхъ привычекъ, царизма, никакъ недостойный соцiализма. Бросать народъ, то есть рабочихъ — пролетарiатъ на убой въ угоду Вильгельмамъ и Николаямъ — никакъ не отвчало марксизму. Онъ зналъ, что и партiя, въ лиц Петербургскихъ ея представителей, раздляла эти взгляды. Уже были брошены ея агенты, составлены ‘пятерки’, посланы агитаторы по заводамъ, чтобы въ нужную минуту забастовками сорвать войну, по деревнямъ похала молодежь — препятствовать, когда будетъ надо мобилизацiи.
Володя засталъ Драча дома въ хмуромъ, мрачномъ, молчаливомъ настроенiи. Пиво и хлбъ съ колбасой ожидали Володю. Со страстью, съ пыломъ молодости Володя заговорилъ о военныхъ слухахъ, о подготовк къ войн, о священной обязанности каждаго соцiалиста помшать этой имперiалистической войн, начатой ‘царизмомъ’. Драчъ прищурился какъ-то презрительно и сказалъ:
— Ничего ты, братокъ, въ этомъ дл не понимаешь. Совсмъ не оттуда втеръ дуетъ.
— Скажи, если что знаешь.
— Скажу, когда надо будетъ.
Какъ ни допытывалъ Володя Драча — больше ничего онъ не могъ отъ него добиться.
— Ты вотъ что — не спши домой. Поживи у меня — тогда все доподлинно узнаешь. Ждемъ гонца отъ самого.
— Отъ кого?
— Отъ самого… Отъ Ленина, — едва слышно сказалъ Драчъ.
Володя остался у Драча. Въ грязной, неприбранной квартир было уныло и скучно. Держать прислугу Драчу не позволяли убжденiя, да, можетъ быть, и средствъ на это не было, самъ же онъ считалъ ниже себя стелить постель и вытирать пыль — это все ‘усложняло жизнь’ по его мннiю, и въ двухъ комнаткахъ въ большомъ и грязномъ дом, заселенномъ рабочими, на Телжной улиц было грязно и лтомъ душно и непрiютно. До одури играли въ шашки, до тошноты пили пиво, трескали огурцы и ли вареную колбасу, часами валялись на жесткихъ вонючихъ постеляхъ. Иногда спорили на отвлеченныя темы, читали вмст Маркса, и Володя удивлялся малому развитiю Драча. Володя зналъ, что это ничего недланiе и была — политика.
— Мы, какъ пожарные, — говорилъ Драчъ, — можетъ, мсяцъ проспимъ, ничегошеньки не длая, за то уже, какъ пожаръ, — здравствуйте — пожалуйста — явимся на работу, какъ стеклышко.
Какъ то пришелъ къ нимъ Малининъ и показалъ телеграмму: — ‘прiостановите закупку шерсти. Точка. Шлемъ оптовика съ цнами. Точка. Карасевъ’.
Володя ничего не понялъ, Драчъ и Малининъ ему объяснили, что надо прекратить работу, препятствугощую войн и ожидать кого-то съ инструкцiями изъ Центра.
На Петербургскихъ заводахъ были волненiя. Рабочiе предъявляли экономическiя требованiя, устраивали забастовки. На Шлиссельбургскомъ тракт были повалены фонарные столбы, остановлены вагоны желзной дороги, строили неумло баррикады. Гвардейская кавалерiя была вызвана изъ Красносельскаго лагеря для подавленiя рабочихъ волненiй. Въ город было неспокойно. Это безпокойство усиливалось еще тмъ, что въ Петербургъ ожидался Французскiй Президентъ Пуанкаре и нельзя было показать ему столицу въ смятенномъ вид.
Все это приказано было прекратить и идти ‘въ ногу’ съ Правительствомъ. Никакъ этого понять не могъ Володя. Наконецъ, было назначено собранiе на квартир Малинина.
Были приняты чрезвычайныя мры предосторожности. На улиц и на двор дежурили отвтственные члены партiи, чтобы во время предупредить объ опасности. На собранiе были допущены только самые врные члены партiи.
Малининъ былъ раздраженъ и озабоченъ. Его обидло и задло, что Центръ не ему поручилъ разработать директиву партiи, а прислалъ посторонняго человка. Володя давно подмтилъ, что въ партiи при всемъ кажущемся равенств ея членовъ, строго соблюдалась какая то iерархiя и Малинину было оскорбительно уступать свое мсто, хотя бы и временно, кому-то другому.
Говорили, что у прiзжаго, строго законопирированнаго былъ какой-то особенный ‘мандатъ’, не внушающiй никакихъ сомннiй и письмо отъ самого Ленина.
Засданiе было назначено на восемь часовъ, но прiзжiй явился только къ десяти.
Это было человкъ неопредленнаго возраста, неопредленной нацiональности, какой-то подлинно ‘интернацiональный’ человкъ. Скоре всего — болгаринъ. У него было чисто выбритое лицо сровато-оливковаго цвта, съ сизыми тнями на верхней губ и щекахъ. Онъ былъ хорошо, по заграничному одтъ, у него были темныя, но не рабочiя руки, которыя онъ все время зябко потиралъ, хотя и на воздух и въ комнат было жарко даже до духоты.
Вс встали при его вход, хотя этого, напримръ, для Малинина никогда не длали. Онъ неловко, крайне небрежно, поклонился и жестомъ предложилъ садиться у стола. Тяжелый, сумрачный, пронзительный взглядъ его обвелъ всхъ присутствующихъ и, какъ показалось Волод, нсколько дольше остановился на немъ и на Драч.
Наступило напряженное молчанiе ожиданiя. Прiзжiй, онъ никому не былъ названъ ни по имени, ни по партiйной кличк, сидлъ, уставившись глазами въ одну точку и точно самъ ожидалъ какого-то доклада. Въ комнат со тщательно занавшенными одялами окнами было очень душно и до тошноты накурено. Сизыя струи табачнаго дыма стояли полосами подъ потолкомъ. Пахло согрвшимся пивомъ и нечистымъ потомъ. Плотный Балабонинъ платкомъ вытиралъ лобъ и лицо. Коротневъ въ ожиданiи подался на стул всмъ корпусомъ впередъ. У Драча на лиц было восхищенiе, ротъ былъ открытъ и онъ ждалъ отъ прiзжаго точно какого то чуда.
Наконецъ, заговорилъ Малининъ. Слегка заикаясь онъ началъ:
— Наши партiйцы — апостолы новой вры… Марксизмъ — еванiгелiе нашего вка. Мы ждемъ, товарищъ, отъ васъ откровеннаго слова и поученiя.
Тотъ все молчалъ.
— Вы прiхали къ намъ съ новыми инструкцiями. Я получилъ телеграмму, которая меня и моихъ товарищей повергла въ большое смущенiе, пришлось перестраивать всю работу и мнять вс директивы, при настоящемъ настроенiи рабочихъ и вообще пролетарiата — это очень не просто. Въ центр, повидимому, не отдаютъ себ отчета въ тхъ настроенiяхъ, которыя удалось установить въ рабочей масс.
— Въ Центр все знаютъ… Тамъ смотрятъ широко и надолго. Голосъ незнакомца звучалъ глухо. Онъ говорилъ чисто по русски, но съ легкимъ акцентомъ, какъ могутъ говорить иностранцы, хорошо знающiе Русскiй языкъ, или Русскiе, очень долго жившiе заграницей.
Вс ждали, что онъ скажетъ дальше, но онъ опять замолчалъ и, казалось, и не думалъ продолжать.
— По нашимъ свднiямъ, — сказалъ Малининъ, — война неизбжна. Императоръ Вильгельмъ ршилъ ее начать. Императоръ Николай еще колеблется, но ожидаемый прiздъ президента французской республики долженъ положить конецъ его колебанiямъ. На дняхъ должна быть объявлена мобилизацiя. Начатые нами безпорядки могутъ ей серьезно помшать.
— Мшать не надо… напротивъ. Въ общемъ и цломъ постановлено, что война нужна… Она ускоритъ осуществленiе задачъ третьяго интернацiонала.. Надо только во время повернуть ее къ пораженiю. Требованiе: — не мшать, а помогать правительству.
— Воть какъ, — сказалъ Малининъ.
— Будить патрiотизмъ?..
— Да.
— Не опасная это будетъ игра?..
— Въ рабочихъ патрiотизма нтъ.
— Но крестьяне?
— У нихъ патрiотизмъ мстный. На этомъ въ свое время и съиграемъ.
Прiзжiй помолчалъ и сказалъ негромко, но вско.
— Намъ нужна ненависть… Ненависть всхъ ко всмъ… Вотъ въ чемъ наша религiя, та новая религiя, о которой вы сказали. Неудачи войны… Войны необычайно кровопролитной и жестокой — объ этомъ постараются сами капиталистическiя державы — возбудитъ ненависть солдатъ къ офицерамъ и генераламъ. Армiя поколеблется… Въ обществ ненависть къ правительству, презрнiе къ государю… Поняли? Вотъ когда… Ненависть къ самой Россiи!
— Ненависть къ Россiи? Трудненько будетъ. Я самъ изъ крестьянъ. Я знаю, какъ свое село любитъ каждый крестьянинъ.
— Свое село… Да, можетъ быть… Это не существенно. Но Россiю? Да объ этомъ вамъ безпокоиться не приходится. Это за насъ сдлаетъ интеллигенцiя. Кружки писателей и поэтовъ охотно пойдутъ клеветать на Россiю, на власть, на крестьянъ и на офицеровъ и генераловъ. О государ и говорить не приходится. Его сотремъ въ порошокъ, окружимъ такой ненавистью, что сами же ‘врноподданные’ ему измнятъ и отдадутъ на смерть и поруганiе. Они Бога своего отдали, такъ что имъ Государь!
— Вотъ еще Богъ… О, это все не такъ просто. Въ Россiи, если начинать бунтъ — первое надо Бога упразднить… убить всякую вру… А какъ это сдлаешь?..
— Мысль не новая и не ваша.
— Я за это и не стою. Для меня она новая и ясная.
— Это еще Бакунинъ сказалъ. Это вы у Достоевскаго читали. Мысль студента Шатова. Старо! Теперь въ Русскомъ народ Богъ не тотъ.
— Богъ у него всегда одинъ. Богъ и Николай Чудотворецъ.
— Когда начнутся пораженiя… голодъ… отступленiя… кода нмецъ желзной пятой станетъ на горло и молебны не помогутъ, когда ‘поэты’ станутъ богохульствовать подъ рукоплесканiя интеллигентной толпы и Богъ поколеблется въ народныхъ умахъ. Богъ и съ Нимъ Николай Чудотворецъ.
— Можетъ быть… Но… Все это потребуетъ новыхъ средствъ. Мы потратились на забастовки. Партiйная касса пуста.
— Деньги будутъ.
— Откуда?.. — въ громадномъ волненiи спросилъ Балабонинъ.
— А вамъ не все равно.
Прiзжiй поднялся. Онъ все сказалъ, что надо. Онъ прiхалъ не для того, чтобы отвчать на вопросы. Онъ считалъ ихъ праздными и ненужными.
— Войн быть. Правительству не мшать организовывать войну. Усвоили?..
Онъ никому не подалъ руки, какъ то неопредленно отвтилъ на поклоны собравшихся и, ткнувъ пальцемъ на Володю, Гуммеля и Драча сказалъ:
— Прошу выйдти со мною въ сосднюю комнату.
Въ кабинет Малинина было темно и окно было открыто. Гуммель хотлъ внести лампу, но прiзжiй остановилъ его.
— Закройте только окно, чтобы — неслышно.
Онъ сталъ въ глубин комнаты. Володя, Драчъ и Гуммель противъ него въ позахъ учениковъ передъ учителемъ.
— Владимiръ Жильцовъ?..
— Я.
— Вы будете… будете… Леонидъ Гранитовъ. Поняли?.. Усвоили?..
Володя молча поклонился.
— Товаришъ Драчъ?..
— Я.
— Вамъ мнять фамилiю не надо. Прошлое безупречно
— Чистое пролетарское происхожденiе, — заторопился Драчъ.
Прiзжiй даже не посмотрлъ на него. Онъ перевелъ тяжелый взглядъ черныхъ глазъ на Гуммеля,
— Товарищъ Гуммель?..
— Я.
—Такъ и будетъ. Вы подете со мною заграницу въ Центръ.
Онъ поклонился на этотъ разъ опредленно и съ видомъ человка, осчастливившаго другихъ, пожаловавшаго маршальскiе жезлы пошелъ изъ комнаты.
И странное дло. Когда выходили Драчъ и Володя и подлинно оба чувствовали себя точно именинниками, точно были они офицерами, вотъ только что пожалованными офицерскими чинами. Они шли вмст на Телжную въ вонючую квартиру Драча. Лтнiй дождь лилъ. По домовымъ жолобамъ вода шумла, сливаясь въ кадки. Пустынны были улицы. Мутными желтыми кругами расплывались въ дождевыхъ полосахъ уличные фонари. Они ничего не замчали. Праздничные голоса пли въ сердц Володи. Когда они вошли на совершенно пустую Полтавскую, гд были снные магазины, Драчъ остановился, толкнулъ въ бокъ Володю и весело захохоталъ.
—А, — воскликнулъ онъ, — въ Центръ!.. Заграницу!.. Елки-палки!.. Вотъ это я понимаю. А знаешь за что?..
— Не знаю.
— Фортуна, чортъ тебя совсмъ подери!.. За Далекихъ!..
— Ну, — какъ то недовольно промычалъ Володя.
— Вотъ теб и ну! Елки-палки!.. Здравствуйте пожалуйста. Право надо по немъ панихиду намъ отслужить. Вотъ, гд это обернулось то! Тамъ цнятъ!.. Тамъ это вотъ какъ понимаютъ… Которые люди ршительные и которые такъ просто — дворянская слизь… Далекихъ — это не болтологiя. Ты посмотри, кто на верхушк? Болтуны?.. А что?.. Здравствуйте пожалуйста — товарищъ Джугашвили — Сталинъ — Тифлисское казначейство грабилъ, думаешь, мало людей накрошилъ… А что?.. Тамъ кровушку любятъ… Слыхалъ — ненависть!.. Понялъ: — ненависть! Это теб не ‘люби ближняго своего’… Это, елки-палки, ненавидь, не бойся!.. Дерзай!.. Кровь, что вонючая вода. Товарищъ Финкельштейнъ Валлахъ-Литвиновъ — жохъ, елки-палки, — деньги заграницей обмнивалъ, въ тюрьм французской сидлъ, не сладкая, поди, малина. Поди и били его тамъ. За то теперь!.. О-оо!!. Вотъ и мы съ тобой за Далекихъ куда попали, на верхушку! Такъ и впредь будемъ! Понялъ, товарищъ Гранитовъ?.. Не фунтъ изюма. Елки-палки. Тотъ Сталинъ… сталь и ты не хуже — гранитъ!.. Ночуешь у меня?..
— Да.
— А то бы къ двочкамъ?.. а?.. На радостяхъ то?.. Въ генералы пожалованы!.!. Заграницу!..
— Уклонюсь пока. Надо съ мыслями собраться, да завтра хочу къ своимъ създить.
— Ты-бы къ своимъ-то по малости.
— Неужели ты думаешь, — съ негодованiемъ сказалъ Володя, — меня дома свернутъ?..
— Свернуть, не свернутъ, а все — вс эти папы, да мамы, сестры, да братья, а тамъ еще любимая какая двушка подвернется — кислая это матерiя для стопроцентнаго коммуниста. Двочки куда проще, пошелъ, какъ стаканъ свжей воды выпилъ, и гуляй дальше.
— Ты меня, Драчъ, въ этомъ не учи, безъ тебя знаю, а характеръ мой и нервы изъ стали… Не даромъ я теперь и навсегда — Гранитовъ, — съ превеликой гордостью сказалъ Володя.
— Ну, какъ знаешь. Вотъ теб ключъ отъ квартиры, а я по своему отпраздную свое повышенiе… По пролетарски.
На другой день Володя похалъ въ Пулково, а черезъ два дня опять покинулъ родительскiй домъ, чтобы уже никогда въ него не вернуться.

X

Этотъ сдвигъ на сто восемьдесятъ градусовъ наблюдалъ и Борисъ Николаевичъ Антонскiй. Лтомъ свободный отъ уроковъ, взвинченный, взволнованный газетными извстiями и статьями, слухами и толками о войн онъ зачастилъ въ Петербургъ, чтобы наблюдать за жизнью столицы.
Въ знойный iюльскiй день онъ видлъ, какъ въ Царской коляск, запряженной парой великолпныхъ срыхъ рысаковъ, со всхъ сторонъ окруженный казаками въ красныхъ мундирахъ, въ высокихъ киверахъ съ косыми блыми султанами, съ пиками у бедра, халъ по Невскому проспекту французскiй президентъ въ черномъ цилиндр. Онъ очень запомнилъ всю эту картину. Какъ въ клтк изъ живыхъ людей неслась коляска и гулко щелкали копыта казачьихъ лошадей по камнямъ и по свже политому торцу. Борисъ Николаевичъ видлъ молодое, розовое, безусое лицо офицера, хавшаго на могучей рыжей лошади съ открытою пастью у задняго колеса коляски и видлъ какъ напряженно остро тотъ посматривалъ впередъ, на народъ и на президента. Точно опасался чего-то. Къ коляск выбгали какiе то люди, точно нарочно одтые какими-то ‘пейзанами’, можетъ быть — дворники, можетъ быть, агенты охранной полицiи. Жидкое ура провожало президента. И во всемъ этомъ была какая-то неувренность въ чувствахъ и настроенiяхъ народа, быть можетъ, даже боязнь за самую жизнь президента. Столица переживала полосу безпорядковъ и забастовокъ на заводахъ, какъ говорили, поднятыхъ нмецкими агентами. Какъ далеко это было отъ того энтузiазма, какой былъ въ дни ‘Кронштадта’, когда впервые по Петербургу на законномъ основанiи гремла ‘марсельеза’. Борисъ Николаевичъ понималъ, что казаки эти были не почетный эскортъ гостя Императора Николая II, но надежная его охрана.
Душнымъ вечеромъ Борисъ Николаевичъ стоялъ въ толп въ Александровскомъ парк, у Народнаго Дома и смотрлъ, какъ оттуда выходили гости — французскiе морскiе офицеры и матросы съ корабля, на которомъ прибылъ въ Петербургъ Пуанкаре. Французы съ трудомъ пробивались черезъ стснившую ихъ толпу. Полицiя была безсильна и какъ то нершительна. Толпа была опредленно враждебна французамъ. Изъ нея раздавались крики и угрозы. У нкоторыхъ контръ-метровъ были сорваны погоны, у матросовъ были разорваны куртки. Какъ будто-бы народный энтузiазмъ перешелъ какiя то границы… И было ясно — взвинченный газетными статьями уличныхъ листковъ ‘народъ не хотлъ войны…
Каково же было удивленiе Антонскаго, когда онъ попалъ въ т же Петербургскiя народныя толпы въ день объявленiя манифеста о войн.
Антонскiй на трамва подъхалъ къ Невскому. Онъ еще не читалъ утреннихъ газетъ и ничего не зналъ. Трамвай остановился и было видно, что надолго. Дальше нельзя было хать: — весь Невскiй отъ домовъ до домовъ былъ запруженъ народною толпою.
Антонскiй вышелъ изъ вагона. Быстраго взгляда было достаточно, чтобы убдиться, что эго былъ и точно подлинный народъ. Не дворники, которыхъ могла согнать полицiя, не члены ‘Союза Русскаго Народа’, или ‘Союза Михаила Архангела’, но настоящiе рабочiе — городской пролетарiатъ. Черные картузы, заломленные на затылокъ, испитыя, худощавыя, прокопченныя дымомъ мастерскихъ лица, пестрыя рубахи, рабочiя блузы — Путиловцы, Обуховцы, рабочiе Судостроительной верфи, Торнтоновской мануфактуры, т, кто въ 1905-мъ году шелъ съ Гапономъ, т, кто всегда протестовалъ, никогда не былъ доволенъ, кто всегда волновался и былъ армiей лвыхъ партiй. Это они всего нсколько дней тому назадъ тснили и мяли французскихъ моряковъ, выказывая свое неодобренiе правительственной политик.
Толпа остановилась. Ея голова вливалась на Аничковъ мостъ, боле узкiй, чмъ Невскiй проспектъ и, сдавившись у входа, задержалась.
Яркое солнце заливало мостъ, Надъ толпою высились Клодтовскiя статуи, стоявшiя у моста — чугунные вздыбленные кони и юноши ихъ обуздывавшiе. И тамъ въ солнечныхъ блескахъ, на фон голубого неба разблистались колеблемыя втромъ золотыя церковныя хоругви. На мостъ чинно и торжественно, какъ подобаетъ церковной процессiи, подымалось золоторизное духовенство.
Невольно Антонскiй вспомнилъ всю Гапоновскую исторiю и какъ такой-же крестный ходъ былъ встрченъ у Зимняго дворца залпами гвардейской пхоты и атаками конницы. Волненiе охватило его. Онъ сталъ пробираться въ первые ряды. Мощный хоръ гудлъ и переливался по Невскому. Сверкая отраженными лучами, слпя глаза открывались окна домовъ и магазиновъ, въ нихъ были люди, махали платками, шалями, шарфами.
Прижатые къ панелямъ остановились извощики. Трамваи застыли на рельсахъ — ихъ обтекала толпа.
У Мойки снова задержались. Дальше Невскiй былъ узокъ и когда выходили на громадную площадь у Зимняго Дворца отставшiе бгомъ догоняли голову колонны и толпа заливала всю площадь.
Въ порывахъ жаркаго втра, въ синемъ неб трепеталъ надъ дворцомъ золотисто-желтый Императорскiй штандартъ съ чернымъ двуглавымъ орломъ. Въ широкiй пролетъ между дворцомъ и садомъ показался Голубой просторъ Невы и новый Дворцовый мостъ. Передъ Антонскимъ высились коричнево-малиновыя стройныя громады Зимняго Дворца. Ни караула, ни войскъ передъ нимъ не было. Только часовые стояли неподвижно у блыхъ съ черными полосами будокъ.
Толпа залила всю площадь.
И тогда на балкон второго этажа, надъ Салтыковскимъ подъздомъ блеснула стеклами внезапно отворившаяся дверь, и на балконъ вышелъ Государь-Императоръ съ Императрицей.
Мгновенно тысячи головъ обнажились. Толпа рухнула на колни.
Громадный хоръ заплъ:
— Боже, Царя храни!…

***

Антонскiй шелъ въ людскихъ толпахъ къ вокзалу. Народъ расходился, разливаясь по улицамъ, разрываясь на клочья, какъ сбитая втромъ грозовая туча. Одни обгоняли Антонскаго, другiе шли рядомъ съ нимъ, не обращая на него никакого вниманiя. Антонскiй слышалъ взволнованные голоса.
— То бастовали… безпорядки длали… безобразничали… А теперь.
— Да, бастовали. Какъ намъ не бастовать?.. Изъ чего мы работаемъ?.. Изъ чего каторжную жизню ведемъ?.. Что-бы только хлбушко наработать… А ежели съ дтями?.. Капиталистъ — онъ себ наживаетъ… Во дворцахъ живетъ… А нашъ братъ рабочiй?.. Ранняя могила — вотъ евоный дворецъ.
— Пьянствовали-бы поменьше, такъ и себ чего ни на есть наработали-бы.
— Наработаешь?.. Рабочему человку безъ этого, чтобы выпить ни-и-какъ, господинъ, нельзя. Ты не кори рабочаго, трудящаго человка, ты его пожалй.
— Хотли, господинъ, на свое повернуть. Коли, царь не смотритъ, думали — безъ его обойдемся.
— Ну и опять люди смущали. Добивайтесь, говорили, своихъ правовъ. Должны быть у васъ свои права. Въ борьб, говорили, обртешь ты право свое.
— А теперь на колняхъ?
— Ну и что-жъ — на колняхъ. Вотъ гляди — колнки прорвалъ, на каменьяхъ стоялъ. Не жалко. Потому теперь врагъ… Врагь на насъ нападаетъ… Врагъ! Нмецъ, однимъ словомъ… Отпоръ ему надоть дать. То было дло наше, какъ-бы сказать, семейное, а нонче всея Рассеи касаемо!.. Рассеи!.. Понялъ это? Подъ Вильгельмову палку не пойдемъ… Это, братъ, никакъ невозможно.. Немыслимо даже это.
Они обогнали, наконецъ, Антонскаго.
‘А вдь это?..’, — думалъ Антонскiй, — Володи?.. да, Володи сдлали эти Овидiевы метаморфозы. Кругомъ повернули мышленiе этихъ людей. Отъ забастовокъ протеста и красныхъ тряпокъ къ иконамъ, Царскимъ портретамъ и патрiотическимъ манифестацiямъ. Значитъ имъ, соцiалистамь, нужно это. Имъ, а не кому другому оказалась нужна война. Имъ — соцiалистамъ… И всегда такъ и было. Во вки вковъ. Французскую революцiю длалъ не народъ, не толпа Сенъ-Антуанскаго предмстья — а вотъ эти маленькiе интеллигентскiе кружки, общества, философы, энциклопедисты, масонскiя ложи, писатели, поэты… Да и тутъ не обошлось безъ всего этого. Они подготовили все это. Они дали возможность крутить народными мозгами куда хочешь… А мы проглядли. Мы сами восхищались снобирующими купцами, жертвующими на революцiю, благотворительными дамами, устраивающими свои салоны, гд создается государство въ государств. Вотъ и Володя тамъ роль играетъ. А кто надъ нимъ? При всей своей Русской болтливости они умютъ хранить тайны своей партiи. А мы?.. Распустились мы очень. Теперь — поди, довольны. Весь народъ съ нами. Посмотримъ во что все это выльется?..’.
Антонскiй похалъ въ Пулково. Ему хотлось подлиться своими мыслями съ Матвемъ Трофимовичемъ. Ему эти мысли казались глубокими и правильными.

***

Борисъ Николаевичъ засталъ Ольгу Петровну въ слезахъ.
— Что случилось?
— Да вотъ… Охъ и не могу я… Пусть вамъ Матвй объяснитъ… Пройдите къ нему. Въ моей голов это не вмщается. Стара я что-ли стала…
Шура сидла съ работой на балкон. Женя ей читала вслухъ. Въ ушахъ Бориса Николаевича все еще колебались колокольные звоны и слышалось торжественное, молитвенное пнiе многотысячной толпы. Солнце свтило ярко. Небо было безъ облака. А на дач казалось сумрачно. Точно черная туча ее накрыла. Горе вступило въ нее. Тяжело было видть слезы Ольги Петровны, сдержанное, скрытое горе чувствсвалось въ нарочитой занятости барышень.
Матвй Трофимовичъ встртилъ Антонскаго на порог кабинета.
— Пройди… пройди… Очень ты кстати…, — говорилъ онъ дрожащимъ отъ волненiя голосомъ и мялъ въ рукахъ листокъ сроватой бумаги. — Садись… Радъ… Радъ тебя видть… Объясни ты мн, что все это?
— Но что-же случилось? — повторилъ вопросъ Антонскiй.
— А вотъ… На, читай… Читай вслухъ и пойми все… Объясни намъ, — выкрикнулъ срывающимся, лающимъ голосомъ Матвй Трофимовичъ.
— ‘Отецъ’, — началъ читать Антонскiй и поднялъ глаза на Матвя Трофимовича… Тотъ перебилъ его:
— Чувствуешь?.. Не папа… Не-е… Нтъ… Отецъ!..
— Ну это… Будь благодаренъ… При его взглядахъ онъ могъ тебя и просто ‘Матвй Трофимовичемъ’ назвать. Пожалуй, даже боле стильно вышло-бы. А они очень въ этомъ любятъ свой стиль. Итакъ… ‘Отецъ’ … Не такъ плохо. Все таки онъ фактъ признаетъ. Нынче склонны и самый фактъ отрицать. ‘Прошу обо мн не безпокоиться и понапрасну не волноваться. Не суетиться и меня нигд не искать, тмъ боле черезъ полицiю. Я почелъ нужнымъ временно ухать. Владимiръ Жильцовъ’…
— Ни слова о матери, о сестр о братьяхъ…
— Ну… Это…
— Нтъ, каковъ!.. И это тогда, когда идетъ призывъ подъ знамена, когда его товарищи по университету добровольно поступаютъ въ военныя училища и солдатами на войну. Что-же это такое?.. Дезертирство?.. Каково матери?.. Мн?.. Каково дду?.. Сынъ, внукъ — дезертиръ!..
Гробовая тишина стала въ комнат. Антонскiй стоялъ, опустивъ голову. Въ этотъ часъ онъ не жаллъ, что у него только дочери. Его большой красный подагрическiй носъ сталъ фiолетовымъ, глаза точно вылзли изъ орбитъ и тупо смотрли въ землю. Неслышными шагами прошла въ кабинетъ Шура и стала говорить тихо и наружно спокойно.
— Володя имлъ обыкновенiе длиться со мною многими и многими своими мыслями. Не знаю, зачмъ… Можетъ быть надялся, что я увлекусь его ученiемъ.
— Какимъ ученiемъ?.., — спросилъ, поднимая голову Матвй Трофимовичъ.
— Это очень сложно. Не опредлишь однимъ словомъ. Въ тотъ послднiй вечеръ, когда Володя былъ съ нами и говорилъ о войн, онъ зашелъ ко мн. Не знаю почему, но онъ былъ въ этотъ вечеръ особенно откровененъ со мною. Точно хотлъ, чтобы я поняла его и оправдала.
— Просто онъ влюбленъ въ тебя. И, можетъ быть, ему только съ тобою и было тяжело разстаться.
— Но, папа!.. Такiе люди, какъ Володя любви не признаютъ и не знаютъ. Они забронированы отъ нея своими черствостью и эгоизмомъ.
— Пожалуй ты права. Прости, что перебилъ тебя. Такъ что-же открылъ теб Володя?..
— Онъ сказалъ, что настоящая война должна обратиться въ классовую войну и прежде всего привести къ крушенiю трехъ могущественныхъ имперiй. Это у нихъ гд-то предршено. Власть въ Россiи должна перейдти въ руки пролетарiата. Для этого необходимы — разгромъ и пораженiе Русскихъ армiй. — Все это онъ говорилъ съ такимъ возмутительнымъ спокойствiемъ, что я не нашлась даже, что и возразить.
— Что тутъ возразишь, — сказалъ Матвй Трофимовичъ. — Чисто бредъ сумасшедшаго.
— Iудо-масонскiя выдумки. Но я думаю — больше того. Тутъ есть нчто отъ дiавола, — сказалъ Антонокiй.
— Онъ сказалъ мн еще, что они, то есть, ихъ партiя отнюдь не демократы. Они перестали таковыми быть. Онъ сказалъ, что при осуществленiи коммунизма исчезаетъ государство въ его цломъ и съ нимъ вмст исчезаетъ и демократiя, какъ часть государства. Пролетарiатъ стремится къ уничтоженiю классоваго дленiя, къ полному уничтоженiю того, что принято называть государственнымъ строемъ, а слдовательно и къ уничтоженiю демократiи. Это онъ мн два раза повторилъ, хотлъ, видно, чтобы я хорошенько запомнила. Неприкосновенность личности, — продолжалъ онъ, — свобода слова и печати, свобода собранiй и коалицiй, уравненiе женщинъ въ правахъ съ мужчинами, всеобщее избирательное право, парламентаризмъ — все это Володя назвалъ ненужными побрякушками, буржуазными предразсудками, достойными меньшевиковъ, то есть второго интернацiонала.
— Ну, конечно… Чистый марксизмъ…, — сказалъ Матвй Трофимовичъ.
— Шигалевщина какая-то, — промолвилъ Антонскiй.
— Соцiалисты, — говорилъ онъ, — лакеи буржуазiи, прихлебатели капиталистовъ. Онъ говорилъ еще, и все мн повторялъ о разниц между демократiей буржуазной и демократiей пролетарской. Французская демократiя, говорилъ онъ, — есть демократiя эксплоатируемыхъ классовъ, публично — правовое насилiе рабочихъ и крестьянъ. Они-же хотятъ просто физически уничтожить эксплоататоровъ всеобщей силой народа — рабочихъ и крестьянъ.
— Всероссiйскiй погромъ учинятъ, только не еврейскiй, а еврейскими руками разгромятъ всю Россiю, — сказалъ задумчиво Антонскiй.
— Они хотятъ создать какую-то пролетарскую демократiю, какъ онъ сказалъ, хижинъ и рабочихъ кварталовъ.
— Все ложь! Ложь!.. Обманъ малыхъ сихъ. На спинахъ ихъ подутъ негодяи интернацiоналисты, безбожники и прохвосты, — сказалъ Антонскiй.
— Володя по его словамъ, идетъ въ передовой отрядъ пролетарiата, который возьметъ власть въ свои руки и поведетъ народъ къ чистому соцiализму.
— Страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ, — тихо проговорилъ Матвй Трофимовичъ.
— Я это ученiе давно знаю, — сказалъ Антонскiй, — только всегда считалъ его утопическимъ. Но теперь вижу, что за это кто-то серьезно взялся… Думаю, что не безъ нмецкихъ денегъ и людей оттуда, изъ вражескаго стана, все это навязывается тупымъ мозгамъ обнаглвшаго, испуганнаго войною Русскаго простолюдина.
— Все таки… кто-же онъ?.., — какъ то жалобно, тонкимъ голосомъ сказалъ Матвй Трофнмовичъ. — Кто-же онъ?.. Дезертиръ?.. У меня сынъ дезертиръ?.. Какъ я съ этимъ въ гимназiю явлюсь?.. Вдь посл этого, что удивляться, если однажды и дважды два станетъ пять…
— Доживемъ и до этого, — мрачно сказалъ Антонскiй. — Нтъ онъ не дезертиръ. Онъ много хуже… Онъ партiйный работникъ! У него нтъ Родины. У него третiй интернацiоналъ! Онъ — большевикъ!.. Однако все таки, надо признаться, смлый человкъ, если въ такiе откровенности пошелъ.
— Что-же тутъ смлаго?.. Онъ отлично зналъ, что Шура не донесетъ и, если кому скажетъ, то только намъ двоимъ… А мы тоже никогда не донесемъ. Они и донесутъ, и предадутъ и все сдлаютъ подлое и гадкое… Боже!.. Боже!.. Боже!.. Какое ужасное время!.. Война… И эти страшные, новые люди съ новою не христiанскою, дiавольскою моралью.
Матвй Трофимовичъ закрылъ лицо руками и горько, какъ маленькiй ребенокъ заплакалъ.

XI

Самыхъ семей Жильцовыхъ и Антонскихъ, то есть Ольги Петровны, Матвя Трофимовича, Жени, Гурочки и Вани, Бориса Николаевича и Марьи Петровны съ ихъ двичьимъ царствомъ война коснулась мало. Ихъ жизнь совсмъ не перемнилась.
На войну пошли дядя Дима и Тихонъ Ивановичъ. Но имъ это такъ и полагалось. Они были — ‘военными’. Съ того самаго дня, когда десятилтними мальчиками надли они на себя кадетскiя куртки и ушли изъ семей, они обрекли себя на боевое служенiе Родин. У нихъ была своя особая семья — полковая, армейская, войсковая. Дядя Дима къ тому-же былъ холостымъ. Онъ и своимъ то писалъ рдко, и на него не обижались. Гд-же ему писать? Онъ полковою охотничьею командой завдуетъ,.. Вотъ теперь роту получилъ… Въ семь протоiерея Петра отлично понимали, что рота для ихъ Димочки тоже самое, что семья.
Въ бою на Висл, за Александрiей дядя Дима былъ тяжело раненъ въ грудь и остался въ строю. Онъ писалъ: — ‘мн нельзя было уйдти — развалилась-бы рота. Мой младшiй офицеръ подпоручикъ Песковскiй былъ убитъ. Фельдфебелю оторвало ногу, половина роты погибла и я не могъ ее оставить безъ себя. Фельдшеръ перевязалъ меня и я остался на позицiи. Мы взяли тысячу плнныхъ’… Это даже и за подвигъ не сочли въ семь Жильцовыхъ. Иначе и быть не могло. Димочка былъ офицеръ… Туркестанскiй стрлокъ… Какъ же могъ онъ иначе-то поступить?..
Гурочка видлъ, какъ густыми колоннами вели по Петербургу австрiйскихъ плнныхъ въ синеватыхъ шинеляхъ и съ гордостыо думалъ: — ‘это дядя Дима взялъ’…
Ддушка молился особо: — ‘помоги Господи, воинамъ Димитрiю и Тихону’. Воинамъ!!.
Наденька писала изъ станицы. Въ самыхъ строкахъ ея письма, казалось, искрился и игралъ ея бодрый и ласковый смхъ: — ‘вотъ и я стала настоящей ‘жалмеркой’. А знаешь ты, Оля, что это такое?.. Это жена казака, ушедшаго на службу и оставшаяся одна въ станиц. А на войну когда ушелъ такъ и тмъ паче — жалмерка! Тихонъ мой молодчина, отличается. Казаки раненые прiзжали, сказывали — съ сотней австрiяковъ атаковалъ, всхъ порубилъ и покололъ, никого на разводъ не оставилъ. Къ Георгiевскому кресту представленъ. Привезли мн ментикъ австрiйскiй на бараньемъ мху. Ловкiй такой ментикъ и теплый. Буду въ немъ на базы ходить — скотину кормить. Добыча!.. Въ войсковые старшины его производятъ за доблести его. Вотъ и буду я самая настоящая — штабъ-офицерша… Знай нашихъ…’.
И по прежнему тетя Надя была вся въ хозяйств. Она писала: — ‘одно время, какъ вс наши поухали на войну пошатнулся мой куренекъ… Боялась и съ хлбомъ не управлюсь. Урожай-же былъ отмнный. Жатки не поспвали. Лошадей у насъ позабрали по мобилизацiи. Одолжались у сосдей. Слава теб Господи, по христiански живемъ, Бога не забыли. Молотили на двухъ машинахъ. Птицу запустила. Однако къ Рождеству гуси и индюки вамъ будутъ отличные. Воловъ сдала интендантству. Могла-бы и не сдавать Но больше — изъ патрiотизма. Надо ихъ, страдальцевъ нашихъ какъ ни есть продовольствовать. Гусей въ этомъ году Богъ послалъ преизобильно. Осенью, какъ повалили ко мн со степи, какъ загагакали, ну просто — несосвтимая сила!.. Съ рабочими было трудно. Нынче гутарятъ по хутору будто австрiйскихъ плнныхъ, которые изъ славянъ, будутъ давать въ наймы. Хорошо это было-бы. Я бы тогда гулевой земли десятинки четыре прiарендовала. Очень я стала жадна до земли. Люблю когда своя родитъ. Сынъ Степанъ меня радуетъ. Совсмъ оправился отъ Володиныхъ бредней, въ портупеи произведенъ. Ускоренно кончаетъ юнкерское — скоро въ офицеры попадаетъ и идетъ на войну. Пусть и мужъ, и сынъ у меня за Родину постараются’.
Ольга Петровна читала и гордилась. Не посрамили батюшку, отца Петра… Вотъ только Володя? Кто былъ на дл Володя отъ нея скрыли. Она считала его дезертиромъ, или, какъ стали говорить — ‘уклоненцемъ’… Хорошаго мало! Позоромъ онъ ложился на всю ихъ честную семью и потому, когда Гурочка вдругъ заявилъ, что онъ, какъ только кончитъ гимназiю идетъ въ военное училище и на войну, мать не только не протестовала, но заплакала отъ охватившаго ее непонятнаго ей самой волненiя и, прижавъ къ груди, говарила:
— Гурочка, милый!.. За Володю, за Володю!.. Ясный мой соколикъ…
Женя — она въ свою восемнадцатую весну стала прелестной, прищурила громадные голубые глаза и проговорила груднымъ низкимъ музыкальнымъ голосомъ:
— Ты у насъ — герой!
Ни тни насмшки не было въ словахъ сестры.
Еще былъ военный — Геннадiй Петровичъ, но о томъ, что онъ уже какъ-то вошелъ въ ихъ семью знали только Шура, да Женя, и по молчаливому соглашенiю не говорили объ этомъ никому. Геннадiй Петровичъ написалъ дв открытки. Узнали, что и онъ отличался, отбилъ германскiй разъздъ, взялъ въ плнъ офицера и отобралъ лошадь — ‘хорошую лошадь, однако, хуже моего Баяна’…
Ну еще-бы!.. Баяна!.. На которомъ Геннадiй Петровичъ джигитовалъ для Жени. Такой другой лошади, по мннiю Жени, не могло быть на свт. Потомъ писалъ еще, что онъ въ армiи Самсонова. И изъ газетъ уже знали о катастроф съ армiей Самсонова, и писемъ больше не было.
Женя горячо сжимала руку своей двоюродной сестры и шептала ей:
— Ты не думай, Шурочка… Если онъ ‘Ужъ въ неб — я тамъ его найду’…
Бриллiантами горячихъ слезъ горли глаза Жени. Падали слезы на прекрасныя щеки и текли къ подбородку и что-то было такое жалостное, обреченное въ Жен, что Шура не выдерживала и крпко прижимала къ себ сестру.
Судьба!..
Женя съ осени поступила въ консерваторiю. Ей пророчили блестящее будущее. Сцена ей была обезпечена… И эти мечты объ артистической слав стирали боль по ушедшемъ Геннадi. Артистка!.. Ар-тис-тка!.. Женя въ ум по слогамъ произносила это слово. Сколько въ немъ было колдовской силы, сколько магiи, очарованiя. Кружилась голова. Она шла къ роялю и пла, пла… Посл упражненiй брала ноты и начинала псню Сольвейгъ. Голосъ крпъ — страсть слышалась въ немъ. Потомъ слезы. Темнокудрая головка упадала на клавиши. Женя рыдала.
Всхъ удивила Шура. На второй годъ войны она оставила хорошее мсто художницы на Императорскомъ фарфоровомъ завод и поступила сначала на курсы сестеръ милосердiя, а потомъ въ солдатскiй госпиталь. Она не стремилась на ‘фронтъ’, гд къ тяжелой работ сестры примшивается слава и подвигъ воинскiй, но пошла въ тыловой госпиталь, этимъ подчеркивая, что она ничего для себя лично не ищетъ. Она стала настоящей сестрою и не одного солдата своими неусыпными заботами она отвоевала отъ смерти. Для Бориса Николаевича и Матвя Трофимовича война и совсмъ не принесла никакихъ перемнъ. Гимназiи продолжали работать. Дважды два оставалось — четыре. И только въ дни, когда приходили извстiя о нашихъ побдахъ, о взятiи Львова, или Перемышля, о сотняхъ тысячъ плнныхъ, или когда писали о нашемъ вынужденномъ недостаткомъ снарядовъ отступленiи — глухо волновалось черное море гимназистовъ и трудно было ихъ загнать въ классы. Кто нибудь скажетъ: — ‘мн папа писалъ съ войны’ и забыта классная дисциплина и вс слушаютъ о чемъ писалъ живой свидтель съ войны. Въ такiе дни ‘Косинусъ’ становился у доски спиною къ классу и тонко отточеннымъ млкомъ вычерчивалъ изящные ‘Пиагоровы штаны’, или наставлялъ цлый рядъ буквъ и цифръ въ большихъ и малыхъ скобкахъ и когда онъ поворачивался къ классу, тамъ уже стояла полная тишина вниманiя. Ученики сидли, уткнувшись въ тетради и списывали изображенное ‘Косинусомъ’. А тотъ, заложивъ руки въ карманы черныхъ панталонъ, размреннымъ голосомъ стараго математика говорилъ:
— Какiя-бы побды ни одерживала Россiйская Императорская армiя, какiя-бы неудачи ей по вол рока ни приходилось испытывать, словомъ, что-бы ни случилось въ нашемъ мiр — законы математики всегда останутся неизмнными и квадратъ, построенный на гипотенуз всегда будетъ равенъ сумм квадратовъ, построенныхъ на катетахъ. Благоволите смотрть на этотъ чертежъ: — треугольникъ авс…
Трудне было положенiе Антонскаго. У него краснлъ его подагрическiй носъ и онъ чувствовалъ, что разсказъ о смянодольныхъ не можетъ бытъ никому интересенъ, когда Россiйскiя армiи побдоносно вошли въ сдавшiйся Перемышль. Тогда онъ повышалъ голосъ и говориль:
— Мало кто знаетъ о той роли, которую играють на войн животныя — лошади и собаки…
Слова ‘на войн’ электрическимъ токомъ пробгали по классу и возбуждали нужное Антонскому вниманiе.
Кое-кто изъ восьмого класса ушелъ въ военное училище, кое-кто бжалъ изъ младшихъ классовъ прямо съ содатами на войну, но это были единицы. Большинство продолжало зубрить по прежнему и временами педагоги забывали, что идетъ мiровая война.
Еще того меньше ощущалась война Ольгою Петровной и Марьей Петровной. Правда, хозяйничать становилось все трудне и трудне. Многаго уже нельзя было достать на рынк или въ магазинахъ, появились карточки, а вмст съ ними и скучныя очереди передъ учрежденiями, раздававшими карточки и передъ магазинами и складами, но тутъ широко пришла на помощь изъ своего хутора Наденька. Она присылала сестрамъ при всякой оказiи и муку, и птицу, и тмъ скрадывала недостатокъ припасовъ въ город. Продукты дорожали, но правительство шло на помощь своимъ чиновникамъ и по мр вздорожанiя продуктовъ шла прибавка жалованья, выдавали добавочныя и пособiя и въ хозяйств это вздорожанiе не отражалось совсмъ. И, если что ихъ безпокоило, то это перемна въ город, ставшемъ очень многолюднымъ, шумнымъ и веселымъ. У обихъ были дочери и об боялись теперь пускать ихъ однихъ въ вечернее время. Развеселая шумная толпа, ученики всевозможныхъ курсовъ и училищъ завоевывали постепенно и мирную Гатчину и создавали тревогу для Марьи Петровны.

XII

Съ первыхъ же дней войны въ угоду союзникамъ и своему настроенному узко-патрiотически обществу Высочайшею властью державный Санктъ-Петербургъ былъ переименованъ въ обывательскiй Петроградъ. Точно смолкъ кимвалъ звенящiй и гулъ пальбы и перезвонъ колоколовъ, которые слышались въ самомъ слов Санктъ-Петербургъ!.. Будто та ‘военная столица’, чьей ‘твердыни дымъ и громъ’ восплъ Пушкинъ перестала быть военно-парадной столицей побдъ надъ врагомъ и дружнаго сожительства народа съ Царемъ. Яркiя краски державнаго прошлаго были смыты съ нея и поблекла позолота Императорскихъ временъ. Санктъ-Петербургъ была Имперiя, Петроградъ — демократiя. Это какъ то быстро и особенно сильно почувствовалъ Борисъ Николаевичъ.
Петроградъ сталъ много грязне Санктъ-Петербурга. Дворники, про которыхъ говорили, что они, сгребая снгъ, ‘длаютъ Петербургскую весну’, были призваны подъ знамена и ушли. Петербургская весна стала запаздывать. Солидныхъ и важныхъ швейцаровъ замнили небрежныя и злыя швейцарихи. На улицахъ, даже на Невскомъ проспект, зимою были ухабы, на панеляхъ растоптанный снгъ и грязь. Было скользко ходить, и нигд не посыпали пескомъ. Въ домахъ стало грязно. Постепенно, сначала какъ-то незамтно, потомъ все больше и больше солдатская толпа въ срыхъ шинеляхъ и срыхъ папахахъ, распушенная и грубая, заполнила вс улицы Петрограда. Точно вотъ тутъ сейчасъ-же за городомъ былъ и самый фронтъ… На льду Невы у Петро-Павловской крпости стояли мишени и съ Невы доносилась ружейная и пулеметная стрльба.
Часто на улицахъ была слышна польская рчь. Это прибыли изъ занятой непрiятелемъ Польши бженцы и принесли съ собою свое неутшное горе, свое военное разоренiе и озлобленiе противъ Русскихъ и властей. То та, то другая гостинница, общественное зданiе, или частный домъ, оказывались ‘реквизированными’ для нуждъ войны. Нкоторыя гимназiи были заняты подъ госпитали и въ другихъ занимались въ дв смны — одна утромъ, другая вечеромъ. Все боле и боле война показывала свой грозный ликъ.
Ольга Петровна съ ужасомъ замчала, что что-то уже слишкомъ много появилось по улицамъ Петрограда всевозможныхъ кинематографовъ, ‘иллюзiоновъ’, ‘электриковъ’, кабарэ, у подъзда которыхъ висли пестрыя афиши съ краснорчивою надписью: ‘только для взрослыхъ’ и гд по вечерамъ толпились солдаты, гимназисты, какiя то двушки и откуда раздавался смхъ и развеселая музыка.
Какъ удержать отъ всего этого Женю, Гурочку и Ваню?..
Распровеселые водевили, гд высмивались педагоги и ученье, какъ ‘Ивановъ-Павелъ’, или гд разсказывалось о способахъ уклониться отъ военной службы, какъ ‘Вова приспособился’, легкiе куплетцы, шаловливыя псенки, все это рождалось, какъ поганые грибы посл дождя и казалось, такъ невинно. Но внимательно присматривавшiйся ко всему этому Борисъ Николаевичъ замчалъ, что и тутъ была работа какихъ то кружковъ и преслдовали эти кружки отнюдь не нацiональныя, не патрiотическiя цли. И тогда онъ думалъ о большевикахъ и о Волод.
Ольга Петровна была въ ужас: — Женя, вернувшись изъ консерваторiи, напвала:
— …’А тамъ чуть поднявъ занавску
Лишь пара голубенькихъ глазъ…
И знаетъ лихое сердечко,
Что тамъ будетъ — не мало проказъ!..’.
— Откуда ты это Женя?..
— На улиц слышала…
На фронт были кровь, величайшiя страданiя, слава побдъ и позоръ пораженiй — здсь улица, а съ нею и пролетарiатъ понемногу прокладывали себ дорогу и утверждали нчто легкое, небрежное, ‘наплевательское’, насмшливое надъ всмъ святымъ, что бдной Ольг Петровн стало страшно за Россiйскiя судьбы.
А тутъ еще подлила тревоги въ ея сердце сестра Наденька, собственною персоною прiхавшая съ хутора на Рождество, чтобы привезти всякаго състного своимъ на праздники. Она прiхала утромъ, когда вс, кром Ольги Петровны были въ гимназiи и, расцловавшись съ сестрою, покачала головой и сказала:
— Ну, что, Ольга… Конецъ?..
— А что такое?..
— Да Петроградъ-то вашъ! Не узнаю! Какъ перемнился. Содомъ и Гоморра! Толпы!.. Какой народъ! Суета! По Невскому солдаты идутъ съ пснями. Разв допускалось это раньше, чтобы на улицахъ столицы и пть? И что поютъ?.. Срамота. Прислушалась, запомнила. Да вотъ — слушай:
— Соловей, соловей — пташечка,
Канарейка весело поетъ…
Разъ-два — горе не бда,
Весело поетъ…
— Уже и не помню что дальше… Какая чепуха!.. Это вмсто чего нибудь патрiотическаго. Гд же наши то Поли Деруледы, наши Державины и Ломоносовы? Поэтамъ нашимъ стыдно что-ли патрiотическое сочинять? Небось, стиховъ князя Касаткина-Ростовскаго не хотятъ больше пть, какого-то идiотскаго ‘соловья’ придумали!.. Нтъ, Ольга, въ прежнее время такого не позволили бы пть. Возьми моего Тихона, да онъ на изнанку бы вывернулся, кабы такую псню у него въ сотн запли… А это что такое — кабарэ?.. Какъ будто спиртные напитки на время войны запрещены, такъ при чемъ же тутъ кабарэ?.. Кто же за этимъ смотритъ?.. Горе не бда!.. Меня это самое то ‘горе не бда’ мое штабъ-офицерское сердце, какъ ножомъ рзануло. Вдь это-же столица! Тутъ всей Россiи примръ, а тутъ ‘соловей пташечка’… и кабарэ!.. Тьфу!.. Помнишь въ наше время про правительство говорили: — ‘куда мы идемъ?..’, съ издвательствомъ говорили. Теперь я васъ, ту вотъ самую толпу, эту вотъ ‘демократiю’ спрошу: — куда вы то идете’?.. Тьфу!.. Дiавольское навожденiе. Я то думала — церкви переполненныя народомъ, панихидное пнiе и благовстъ тихiй и мрный, зовущiй, напоминающiй, что происходитъ, а вмсто того — ‘соловей пташечка’, — и Ольга Петровна еше разъ и еще ршительне сказала: — Тьфу!!.

XIII

На Рождество, какъ и въ прошлые годы, подгородные крестьяне понавезли на рынки елки. Мягокъ былъ зимнiй вечернiй сумракъ и въ немъ особенно сильно почувствовали Женя и Гурочка терпкiй, смолистый запахъ елокъ, такъ многое имъ напомнившiй. И хотя и говорила Ольга Петровна, что не время теперь елки устраивать, когда война столько горя несетъ — не могла устоять просьбамъ дтей, и у Жильцовыхъ готовилась елка. Только на этотъ разъ подарки готовили не другъ для друга, но для ‘солдатиковъ’, которыхъ должна была привести на елку изъ своего лазарета Шура. Каждому готовили тарелку со сластями, пакетъ съ табакомъ, пачку папиросъ, портъсигаръ, стальную зажигалку, теплую шерстяную фуфайку, дв рубашки и вязаный шарфъ. Но по прежнему длали это все любовно и по указанiю Шуры надписывали каждому солдату его подарокъ.
Шура привела солдатиковъ и въ церковь ко всенощной, гд имъ уступили первыя мста. Потомъ вс пришли на елку и, какъ и всегда, Женя, Гурочка, Ваня, Мура и Нина зажигали елку, немного стсняясь солдатъ.
Въ бломъ апостольник, скрывшемъ золото волосъ, Шура была прелестна. Точно еще нжне и миловидне стало ея лицо и въ глазахъ появился какой-то особенный блескъ христiанской любви и самопожертвованiя. На груди на бломъ передник ярокъ былъ красный крестъ и напоминалъ о войн.
‘Солдатики’ — ихъ было пять — стснялись ‘господъ’. Они тихо сли вдоль стны противъ елки и, казалось, вмст съ видомъ своихъ опухшихъ, блдныхъ госпитальныхъ лицъ, коричневыхъ халатовъ, съ легкимъ госпитальнымъ запахомъ карболки и iодоформа отъ чисто промытыхъ подживающихъ ранъ принесли и печаль войны. Было не до танцевъ и не до псенъ.
Шура попросила одного, который былъ побойче и у кого на груди висла на георгiевской лент серебряная медаль, разсказать, какъ его ранили и за что у него медаль.
На елк огоньки свчекъ тихо мигали. Запахъ смолы и подожженой хвои становился сильне и заглушалъ больничный запахъ раненыхъ.
Тотъ, кого назвала Шура, встрепенулся, мучительно покраснлъ и, запинаясь и смущаясь, началъ разсказъ:
— Какъ меня ранили-то?.. Да очень даже просто. Тутъ что-же и разсказывать?.. Чисто нечего… Все очень даже просто вышло. Былъ я, значитъ, въ кашеварахъ, при куфн 13-й роты. Наши пошли въ наступленiе. День былъ очень дюжа жаркiй. Вотъ, значитъ, наши пошли и пошли. Все цпями. Весь полкъ. Очень ихъ антилерiя его крыла. А мн фитьфебель и говорить: — ты, Ермолай, какъ стемнеть, безпремнно куфню съ обдомъ въ роту на позицiю предоставь, потому какъ ребята наши очень даже проголодаются. Надо ихъ накормить. Такъ и ротный приказалъ. Ну вотъ, какъ это стемнло, разогрлъ я шти, перекрестился, да и тронулъ полемъ изъ лсочка, гд мы допрежъ стояли. Ну, значитъ, ду. А онъ все по чемъ зря кроетъ и кроетъ шрапнелями по этому самому полю, должно думаетъ, какiе у насъ тутъ резервы стоятъ. И тоже съ пулемета и ружомъ. Пули свистятъ: — ‘п-пiу, п-пiу… цокъ, цокъ’… и опять ‘п-пiу’. которая, значитъ, уже на излет. Ахъ ты, Господи, честная мать!.. Лошадь-бы какъ ни затронуло-бы. Довезу-ли тогда?.. А тутъ шрапнель звздкой въ неб, ка-акъ ахнетъ, я и перекреститься не усплъ, вотъ меня и хватило, полъ бедра, кажись вынесло, должно трубкой энтой самой дистацiонной. Ну, думаю, пропалъ Ермолай Ермаковъ! Сидть и мокро и жарко и совсмъ неспособно. Въ глазахъ ажъ темнть стало. Дюжа больно. Однако довезть надо. Фитьфебель приказалъ, ну и ротный тоже. Не довезешь — не похвалятъ за это. Да и товарищи, что скажутъ. Засмютъ. Они какъ шли: — днемъ, а я ночью, скажутъ, испугался. А я ничуть даже не испугался, только чувствую, что слабю, ну и неспособно какъ то сидть. Какъ я уже довезъ и не помню. Думаю, лошадь сама свою роту почуяла и довезла. Слышу: — голоса. Черпакомъ кто-сь то звенитъ. Котелки цокаютъ… Открылъ глаза. Лощинка и самая наша, значитъ, рота. Пулёвъ не слыхать. Ротный говоритъ: — ‘ну спасибо, Ермаковъ, а то совсмъ плохо было съ голодухи, съ утра не мши’. Кругомъ ребята галдятъ. Ротный спрашиваетъ: — ‘да ты чего, Ермаковъ’… А я, значитъ, уже и съ козелъ свалился ‘Я’, — говорю, — ‘ничего… Только, кажись, очерябало меня снарядомъ, какъ халъ’. Ну тутъ я и сомллъ, значитъ. Какъ въ госпиталь меня предоставили — я, почитай, что и не помню вовсе. Какъ словно во сн все это было. Вотъ, господа золотые, какъ меня, значитъ, ранили. Къ медали меня ротный по просьб всей роты представили. За подвигъ, значитъ за этотъ. А гд тутъ подвигъ — начальству видне.
Гурочка сидлъ подъ елкой и думалъ: — ‘какъ страшно было все-таки хать такъ одному навстрчу пулямъ и снарядамъ. И какъ, врно, было больно, когда шрапнель такъ ахнула… Подвигъ?.. Пожалуй, что и нтъ. Это исполненiе долга. И гд грань между долгомъ и подвигомъ? Вернется дядя Тиша, вотъ кого надо будетъ спросить объ этомъ. Долгъ — это по приказу… Подвигъ — это по своей доброй вол. Самъ… самъ и что нибудь особенное, такое сверхъестественное.. Пушку взять, или плнныхъ, или въ крпость первому…’.
‘Солдатики’ трогательно благодарили за подарки и стснялись, когда имъ подавали руку.
Елочные огни догорли. Шура увела съ собою солдатъ. Но она сейчасъ-же и вернулась — лазаретъ былъ очень близко. Сидли въ темнот и дти стали просить дядю Борю, чтобы онъ разсказалъ, какъ всегда это бывало, страшную исторiю. Борисъ Николаевичъ не отказывался и разсказалъ про призракъ ‘блой дамы’ появляющiйся въ Лондонскомъ дворц и всегда предвщающiй несчастiе кому нибудь изъ Англiйской королевской фамилiи… Гурочка сталъ разсказывать что-то длинное и нелпое, весь эффектъ чего заключался въ томъ, что въ самомъ страшномъ, по мннiю Гурочки, мст онъ вскрикивалъ неожиданно ‘а-а’… и вс должны были испугаться. Но никто не вскрикнулъ и даже Ваня и Нина остались совершенно спокойными и равнодушными. Страшные разсказы никакого успха не имли. Они показались посл солдатскаго разсказа о войн прсными. Гурочка сконфуженно замолчалъ и въ гостиной долгое время стояла ничмъ не нарушаемая тишина.
Шура думала о темномъ пол, освшаемомъ вспышками взрывовъ, покрытомъ тлами убитыхъ и ранеными, и какъ по этому полю невидимая и неслышная ходитъ смерть, блеститъ глазами вспышекъ шрапнельныхъ выстрловъ, гудитъ снарядами, посвистываетъ пулями, а сама, скрытая и страшная, подстерегаетъ такихъ вотъ простыхъ людей, какъ Ермолай Ермаковъ.
Вдругь Женя вскочила со своего мста и воскликнула тонкимъ, жалобнымъ голосомъ, въ которомъ звучали слезы:
— А по моему… самое страшное!.. страшное!.. самое!.. Это… это… Отъ Геннадiя четвертый мсяцъ нтъ никакихъ извстiй!..
Женя убжала изъ гостиной. За ней торопливыми шагами пошла Шура.

XIV

По утрамъ похоронный звонъ стономъ стоялъ надъ Петроградомъ. Газеты приходили въ длинныхъ столбцахъ черныхъ рамокъ объявленiй о покойникахъ. Убитъ… умеръ отъ ранъ… убиты… убиты… убиты… Объявляли вдовы, родители, дти, полки…
По вечерамъ столица пылала потшными огнями, разъухабистые куплеты неслись изъ кабарэ, въ кинематографахъ гремли оркестры, слышались псни и игра на гармоник. Точно съ ума сходили люди, точно пиръ во время чумы шелъ.
И вдругъ… откуда?.. какъ?.., — Матвй Трофимовичъ не могъ услдить за этимъ, сначала шопотомъ, доврительно, потомъ громче, потомъ съ народной Думской трибуны, стали говорить страшныя слова.
Соберутся въ перемну въ учительской учителя, задымятъ папиросы и кто-нибудь скажетъ, ни къ кому не обращаясь:
— У меня сына убили.
— Какъ можно… Силъ нтъ… Такая война…
— Нтъ снарядовъ. Голыми руками дерутся. Писали: — на Карпатахъ наши камнями отбивали атаки австрiйцевъ. Не было вовсе патроновъ.
— Клялись драться союзникамъ до послдняго Русскаго солдата, до послдняго Русскаго рубля.
— А намъ что?
— Благодарность потомства.
— Очень она намъ нужна.
— Напрасно Государь сталъ во глав армiй. Теперь Императрица длаетъ все, что хочетъ.
— Какiя дикiя назначенiя… Все отъ Распутина.
— Надо, господа, отвтственное передъ Думой министерство. Можетъ быть это насъ спасетъ.
— Милюковъ правъ: — ‘глупость или измна’.
— Я думаю — и то и другое…
Поговорятъ и разойдутся. Въ корридор кто-нибудь подойдетъ къ Матвю Трофимовичу, возьметъ его подъ руку и скажетъ:
— Какъ думаете, не иначе, какъ Государю придется отречься отъ Престола.
Слова: — ‘измна’, ‘измна верховъ’, ‘революцiя’, ‘отреченiе’ вс эти ‘сакраментальныя’, страшныя, можно сказать, ‘не цензурныя’ слова теперь не сходили съ разговоровъ Петроградскихъ гостиныхъ.
Кто-то ихъ сялъ щедрою рукою. Кто-же?.. Володя?!.
Шура пришла изъ лазарета. Она была измучена и не было въ ея глазахъ прежняго огня подвига, отреченiя, христiанской любви. Она устала, измучилась и истосковалась. Она перестала врить…
Ольга Петровна заговорила о елк.
Шура тупымъ, безразличнымъ взглядомъ посмотрла на тетку.
— Ты, Шура, можетъ быть, приведешь солдатиковъ, какъ въ прошломъ году?
— Нтъ, — рзко сказала Шура. — Не могу я ихъ отъ чистаго сердца привести. Не т люди. Злоба, ненависть, зависть, вотъ что теперь у насъ.
Шура прошла въ комнату Жени. Ея двоюродной сестры не было дома. Шура сла у стола и задумалась.
Вчера… Въ лазарет ночью. Приспущенныя лампы, сумракъ. Длинные ряды постелей и тотъ концертъ храпнiя стоновъ, криковъ, жалобъ кошмарнаго бреда, къ которому такъ трудно привыкнуть. Шура сидла въ корридор у окна и слегка задремывала, стараясь не слушать жуткаго концерта лазарета.
— Сестрица, къ ампутированному!
— Стрепеткову?..
— Такъ точно.
Съ края, у стны на койк худое, изможденное тло. Сразу бросается въ глаза отсутствiе ногъ. Срое одяло точно обрывается на середин туловища. Большiе желтые, кошачьи глаза встрчаютъ Шуру пронзительнымъ, злымъ взглядомъ.
— Сестра… За что мы воюемъ?..
— Бросьте, Стрепетковъ… Вамъ не надо думать о томъ, что васъ волнуетъ. Вамъ надо постараться заснуть.
— Я васъ спрашиваю, сестра!.. Я имю, кажется, право спросить объ этомъ… За Францiю?.. За Англiю?.. За Сербiю?.. Вы понимаете?.. Скажите тамъ… Не нужно войны… Не надо умирать за нихъ… Они… капиталисты… Будь они вс прокляты!
— Вотъ выпейте лкарство, Стрепетковъ. Вамъ нельзя волноваться.
— Лкарство?.. Не надо никакого лкарства. Не надо было ногъ отнимать. Не думайте, что я одинъ. У насъ вся рота такъ говоритъ. Не хотимъ воевать… Баста… Нмецкому крестьянину или рабочему очень ему нужна эта проклятая война…
— Стрепетковъ… Не наше дло разсуждать. Есть долгъ.
— Долгъ?.. Къ чортовой матери долгъ.
— На все воля Божiя.
— Бога нтъ… Мн теперь все это очень ясно разъяснили. Бога придумали господа, чтобы въ темнот и въ рабств держать народъ. Мн не надо такого Бога, Который допускаетъ войну.
Стрепетковъ протянулъ руки къ тому мсту, гд у него должны были быть ноги.
— Это Богъ?.. Если это Богъ?.. Такъ…
— Замолчите, Стрепетковъ… Замолчите… Не смйте богохульствовать. Это очень не хорошо. Вы опять за свое…
Раненый хрипло засмялся. Былъ ужасенъ его смхъ.
— А… Боитесь? Бога боитесь?.. Все боитесь? Я утверждаю, что Его нтъ. И вы меня не убдите. Сегодня днемъ вы мн говорили о любви и прощенiи. Какой вздоръ! Я вс ваши слова продумалъ. Нтъ никакой любви… Есть ненависть. Она намъ нужна, какъ защита отъ экоплоататоровъ. Я ненавижу всхъ… Генераловъ… офицеровъ… Они насъ гонятъ на убой. ‘Въ атаку’!.. ‘Въ атаку’!.. П-падлецы! Имъ платятъ за это!.. Хорошо платятъ… Кто это повидалъ: — окопы, грязь, вшей… и газы… Для того уже нтъ Бога… Это не я — ‘образованный’ вамъ говорю. Срая скотинка тоже это поняла великолпно. Ей Скобелева, Суворова подай. Чтобы на бломъ кон… Слышите, непремнно, — бломъ, не иномъ какомъ… И впереди всхъ… И ‘чудо богатыри’!.. А то — по телефону.. Вы понимаете это — по телефону!.. ‘Приказано атаковать’!.. А чортъ ихъ дери совсмъ. За восемьдесять верстъ сидятъ и диктуютъ въ трубку приказанiя. Солдатъ воспитанъ, чтобы на бломъ кон!.. И фраза: — ‘непрiятель отъ васъ дрожитъ’, или еще какая ерунда… А они ‘приказано’!.. Къ чорту война, — почти выкрикнулъ Стрепетковъ.
— Вы очень страдаете, Стрепетковъ?..
— Страдаю. Этого мало сказать. Я умираю, сестра… Умираю… и хотлъ-бы знать, за что?..
— За Родину.
— Простите: — глупое слово… Для меня лично… Очень глупое. Родина… Просто глупость. У меня, сестра, однако, надежда — другiе будутъ умне, Штыки въ землю и по домамъ. Парламентъ желаетъ войны — пожалуйте, получайте винтовки и противогазы и идите сражаться, а насъ оставьте въ поко. Пусть воюютъ депутаты, а не солдаты. Милости просимъ — въ окопы!.. Въ окопы!.. Сами, на себ испытайте все это, а тогда уже кричите объ отечеств, которое въ опасности и прочее, тому подобное. Газетчики и адвокаты шумятъ, чужiе горшки бьютъ, а платить за нихъ приходится намъ. Къ чорту!..
Стрепетковы были, увы, не единицы. Только другiе молчали, но уже тоже не принимали войну и не жаждали подвига.
При такихъ настроенiяхъ Шура не рисковала позвать ‘солдатиковъ’ въ чистыя комнаты ихъ квартиры и показать имъ нарядную елку — боялась контраста.
Она сказала это Ольг Петровн.
— Ужасно, — сказала Ольга Петровна, — однако, Шура, я все еще врю въ благоразумiе Русскаго человка. Можетъ быть, все и ‘образуется’. Помнишь въ ‘Смерти Ивана Ильича’ у Толстого Герасимъ говоритъ: — ‘все образуется’…
— Да, помню. Иванъ Ильичъ, однако, умеръ.
Шура поникла головой. Было ршено, ‘чтобы не дразнить гусей’ елки не устраивать.

XV

И вотъ загорлось.
Въ Петроград стали открыто говорить о надвигающемся голод. Гд то на окраинахъ не хватило муки, и у пекарень стояли очереди.
Борисъ Николаевичъ шелъ по Невскому проспекту. Въ громадныхъ зеркальныхъ окнахъ рыбной торговли Баракова лежали огромные осетры, балыки, горами былъ наваленъ рыбецъ и шамая, дюжинами подняли золотыя брюха копченые сиги, икра чернла въ бочкахъ, живая стерлядь и форель плавали въ стеклянномъ бассейн.
Голодъ?!.
Борисъ Николаевичъ зашелъ въ булочную Филиппова на углу Невскаго и Троицкой. Въ двери — не протолкаться. Въ булочной — дымно, парно, угарно и жарко. Солдаты, гимназисты, студенты, учащаяся молодежь, двушки, въ шляпкахъ и платочкахъ. У кассы, гд продаютъ ‘квитки’ — давка. За прилавками, заваленными калачами, мучными, пеклеванными, витыми, солеными, сайками заварными и простыми, выборгскими кренделями, бубликами, сушками, крендельками, сухариками, лимонными и ванильными темно-коричневыми въ золотой крошк большими сухарями — мечутся сытые, блые, проворные молодцы. Носятъ на доскахъ изъ пекарни свжiе пирожки, съ мясомъ, съ лукомъ, съ повидломъ, съ яблочнымъ кремомъ. Покупаютъ, въ желтоватую, хрустящую бумагу заворачиваютъ вкусно пахнущiя булки и тутъ же дятъ, нтъ — жрутъ — пирожки и пирожныя. По грязнымъ пальцамъ течетъ варенье или яблочное пюре, чавкаютъ, жарко дышутъ въ лицо другъ другу и говорятъ, говорятъ…
Голодъ??.
Бойкая двушка дышетъ прямо въ лицо Борису Николаевичу лучнымъ смрадомъ и говоритъ черезъ его плечо кому-то:
— Вы на Знаменскую пойдите… Тамъ хорошо пошло…
Нар-роду!.. И вс наши тамъ!.. Такъ-что полицiя уже не справляется. За казаками послали…
Борисъ Николаевичъ пошелъ на Знаменскую.
Мутный февральскiй день былъ тихъ. Срое небо низкими тучами спустилось къ самымъ крышамъ домовъ. Вся площадь передъ Николаевскимъ вокзаломъ была сплошь запружена народомъ. На ступеняхъ вокзала толпа. Кто-то забрался на самый памятникъ Императора Александра III и что-то кричитъ оттуда въ толпу. Жандармскiй офицеръ въ сромъ пальто, въ серебряныхъ погонахъ говоритъ толп. Упрашиваетъ разойдтись. Вотъ повернулся и пошелъ къ стоявшимъ въ сторон коннымъ казакамъ.
Это совсмъ близко отъ Бориса Николаевича и ему все отлично, отчетливо видно. Красное, взволнованное, возбужденное лицо офицера и мрачныя лица казаковъ. Изъ ихъ рядовъ выскочилъ маленькiй, проворный казачишка. Борисъ Николаевичъ видитъ его срое, паршивое, злобно перекошенное лицо. Блеснула въ кисломъ туман шашка, и казакъ съ плеча рубанулъ офицера по лицу. Тотъ, обливаясь кровью, упалъ.
Раздались громкiе апплодисменты, толпа загудла и сдвинулась съ мста: Борисъ Никслаевичъ видлъ, какъ какiя-то барышни подбгали къ казаку и пожимали его окровавленную руку. Другiе люди и между ними были и чисто, ‘по-буржуйски’ одтые возились надъ офицеромъ, били и топтали его поверженное въ грязный снгъ тло.
Толпа запла ‘интернацiоналъ’ и пошла по Невскому.
По Лиговской улиц Борисъ Николаевичъ пошелъ къ Жильцовымъ.
Со стороны Невскаго доносились крики толпы, неясный гулъ и какъ будто-бы выстрлы.
‘Что-же это такое?..’, — думалъ Борисъ Николаевичъ. — ‘Конецъ, или начало?.. и конецъ чему и начало чего?.. Конецъ царизму, при которомъ мы были сыты, образованы и три года ведемъ страшную войну, или начало бунта?.. Можетъ быть, революцiи?.. Какъ оно обернулось-то!.. Казаки!.. Казаки подъ апплодисменты толпы, за рукопожатiя какихъ-то никому невдомыхъ барышень рубятъ офицеровъ, измняютъ присяг, передъ Крестомъ и Евангелiемъ принесенной, что-же это такое? Выходитъ ‘Володи’ побдили. Кружки оказались сильне офицеровъ и домашняго семейнаго воспитанiя… Партiя стала выше отечества… На кого-же обопрется Правительство?.. Пожалуй, что это и конецъ… Только врядъ-ли начало. И, если начало, то чего-то очень сквернаго…’.

***

Борисъ Николаевичъ сидлъ въ кабинет Матвя Трофимовича и читалъ только что принесенный съ почты номеръ газеты ‘Рчь’.
…’Со всхъ концовъ великой Россiи приходятъ всти объ отраженiяхъ, которыя имла разразившаяся въ столиц революцiя на мстахъ. Судя по безчисленнымъ телеграфнымъ извстiямъ это не революцiя, а парадъ… Власть вырвана у стараго режима, который на мстахъ даже не пытался оказать какое либо сопротивленiе. Едва-ли не единственное исключенiе составилъ Тверской губернаторъ Бюнтингъ, который и былъ убитъ’…
Борисъ Николаевичъ отложилъ газету. Онъ тяжело вздохнулъ… ‘Яко ложь есть и отецъ лжи… Человкоубiйца б искони’… Да вотъ оно какъ пишутъ! Зарубленный казакомъ на глазахъ толпы и самого Бориса Николаевича жандармскiй офицеръ, конечно, не въ счетъ… ‘Великая… безкровная’… ‘Но все таки на всю громадную Россiю съ ея безчисленною администрацiей одинъ губернаторъ Бюнтингъ!.. Не мало ли?.. А вдь, поди, благодарное потомство поставитъ памятникъ не этому врному своему долгу губернатору Бюнтингу, а вотъ тому казачишк съ срымъ, злобнымъ, ненавидящимъ лицомъ, который зарубилъ офицера. На то и революцiя. Сколько памятниковъ Маратамъ и Робеспьерамъ и, странно, какъ будто, нтъ памятника Наполеону?.. Гд памятникъ Вандейцамъ?.. Или Швейцарской гвардiи Людовика XVI?.. И гд же была въ эти страшные дни наша обласканная Царемъ гвардiя’?..
Гвардейскiй Экипажъ шелъ съ красными знаменами къ Дум, Лейбъ-Гвардiи Волынскiй и Павловскiй полки гордились тмъ, что первые примкнули къ революцiи… Не первые-ли взбунтовались?.. И Собственный Его Величества Конвой пошелъ къ Дум поклониться новой власти.
Не революцiя, а парадъ. Трубные звуки охрипшихъ оркестровъ, пнiе Интернацiонала… Да, загорлось, и пошло горть и будетъ горть пока не выгоритъ вся Русь. Соломенная она, горть ей не долго. Да и кто тушитъ этотъ страшный пожаръ?..
Великая — безкровная, но на улицахъ, а чаще на льду каналовъ можно было видть трупы убитыхъ офицеровъ и городовыхъ. Ихъ кровь — не кровь…
Борисъ Николаевичъ шелъ по Большой Морской улиц. Былъ ясный, свтлый день и, какъ всегда въ эти смятенные дни на улиц было много народа. Шла дама въ богатомъ палантин изъ черно-бурой лисицы. Ей навстрчу бжали арестанты, освобожденные толпой изъ Литовскаго замка. Они были еще въ сро-желтыхъ арестантскихъ халатахъ съ бубновыми тузами на спин. Дама въ какомъ-то дикомъ восторг бросилась къ нимъ съ криками:
— Голубчики!.. Родные!.. Несчастныя жертвы Царскаго режима. Я готова вамъ руки цловать. Наконецъ то вы свободны!.. Дожили!.. Дожили до великаго дня, до счастливаго дня Русской революцiи!..
Арестанты остановились. Кругомъ собиралась толпа. Арестанты перемигнулись съ толпою и мигомъ сорвали съ дамы ея мховой палантинъ, вырвали муфту и сумочку и побжали по улиц.
— Га-га-га, — смялись арестанты.
— Га-га-га, — вторила имъ толпа. Несчастная дама въ одномъ плать спшила скрыться отъ смха и оскорбленiй толпы.
Везд былъ злобный ликъ революцiи и далеко не безкровный. Со всхъ угловъ главныхъ улицъ неслось:
…’— Вставай проклятьемъ заклеймленный
Весь мiръ голодныхъ и рабовъ…
Кипитъ нашъ разумъ возмущенный
И въ смертный бой вести готовъ…
Интернацiоналъ владлъ толпою, а толпа владла Россiей. Голодные и рабы грязной пятой наступали на горло всмъ, кто еще оставался сытымъ. Шелъ штурмъ церкви и семьи.
…’—Весь мiръ насилья мы разроемъ
До основанья, а затмъ,
Мы нашъ, мы новый мiръ построимъ: —
Кто былъ ничмъ — тотъ станетъ всмъ…
Бывшiе ‘ничмъ’ люди торопились занять мста, принадлежавшiя людямъ стараго мiра. Пролетарiатъ штурмомъ шелъ на буржуазiю.
Это скоро на себ почувствовалъ Матвй Трофимовичъ.

XVI

Матвй Трофимовичъ былъ вызванъ въ гимназiю на общее собранiе. Повстка была подписана: — ‘Революцiонный комитетъ Н-ской гимназiи’. Онъ пришелъ съ опозданiемъ.
Если-бы то, что онъ увидлъ въ актовомъ зал ему приснилось — онъ почелъ-бы тотъ сонъ за кошмарный… Если-бы увидалъ онъ это на сцен — онъ сказалъ-бы — что это издвательство надъ школой, надъ наукой, ученiемъ, учителями и воспитателями.
Въ большомъ зал, гд всегда было какъ-то парадно и подтянуто, гд висли въ золотыхъ богатыхъ рамахъ портреты Государей и фотографiи попечителей учебнаго округа и директоровъ гимназiи, гд ярко, до прозрачности, былъ натертъ красивый паркетъ, въ которомъ, какъ въ дымной рк отражались стоявшiе вдоль стнъ новенькiе буковые стулья — было грязно, неуютно и заброшенно… Портреты и фотографiи были сняты, и ихъ мста обозначались пятнами выцвтшихъ обоевъ то овальными, то длинными, прямоугольными. Мутныя, съ самой революцiи не протиравшiяся стекла оконъ пропускали скупой, печальный свтъ. Паркеть былъ заплеванъ и засоренъ… Залъ былъ уставленъ длинными рядами стульевъ и скамеекъ, принесенныхъ изъ классовъ, и на нихъ сидли люди, совсмъ не подходящiе для гимназiи, для ея параднаго актоваго зала. Точно улица ворвалась въ гимназiю.
На невысокой эстрад, подъ пустымъ пьедесталомъ, гд раньше стоялъ мраморный бюстъ Императора Александра I, основателя гимназiи и гд теперь безпорядочно были навалены шапки, гимназическiя фуражки, рабочiя каскетки, увнчанныя помятой дамской шляпкой съ сорочьимъ перомъ — стоялъ длинный столъ, накрытый алымъ сукномъ. За столомъ уже засдалъ, вроятно, президiумъ собранiя. Матвй Трофимовичъ увидалъ въ центр, на предсдательскомъ мст сторожа Антипа, малограмотнаго, грубаго и тупого мужика съ широкимъ лицомъ и клочьями неопрятной рыжеватой бороды. По правую его сторону сидлъ гимназистъ седьмого класса Майдановъ, высокiй, нескладный юноша съ нездоровой кожей лица въ прыщахъ и угряхъ, тотъ самый Майдановъ, объ исключенiи котораго на педагогическомъ комитет говорилъ недавно Матвй Трофимовичъ. Передъ Майдановымъ совсмъ непонятно почему и такъ не кстати для гимназическаго собранiя лежалъ на стол громадный военный револьверъ. По лвую руку Майданова слъ недавно поступившiй въ гимназiю, уже посл революцiи, учитель словесности Заскинъ, ярый сторонникъ новаго строя. У него было бритое, актерское, полное лицо, на которомъ блистало масло удовольствiя. Дальше сидли какiе-то жидки, никакого отношенiя къ гимназiи не имющiе, какiя то дамы, одна была даже въ платочк, какъ горничная, старая дама съ сдыми растрепанными волосами, вроятно это ея-то шляпка съ сорочьимъ перомъ и торчала на подстановк оть Императорскаго бюста. Была еще барышня, пухленькая, миловидная въ красной блузк, непрерывно прыскавшая самымъ неудержимымъ смхомъ. Съ самаго края какъ-то робко и неувренно примостился директоръ гимназiи Ландышевъ, тайный совтникъ съ двумя звздами, гроза гимназистовъ и учителей. Онъ былъ въ потертомъ пиджак, точно съ чужого плеча и его лицо было такъ красно, что Матвй Трофимовичъ опасался, что его хватитъ ударъ. Въ самомъ зал среди преподавателей, гимназистовъ, знакомыхъ Матвю Трофимовичу членовъ родительскаго комитета сидли почему-то какiе то солдаты, матросы и мастеровые.
Все было необычно, странно и какъ-бы не похоже на дйствительность.
Инспекторъ Пухтинскiй поманилъ рукою Матвя Трофимовича и показалъ ему на свободный подл него стулъ. Едва Матвй Трофимовичъ слъ, какъ услышалъ, какъ его имя было громко и рзко произнесено на эстрад. Къ своему крайнему удивленiю Матвй Трофимовичъ узналъ въ говорившемъ, скоре кричавшемъ на него — гимназиста Майданова.
— Товарищъ Жильцовъ, — оралъ Майдановъ, — потрудитесь не опаздывать. Являясь на общiя собранiя вы исполняете первйшую обязанность гражданина.
Это было странно, очень странно. Почти страшно. Такъ могло быть только въ дурномъ сн. Но самое странное было то, что Матвй Трофимовичъ не накричалъ за такую дерзость на Майданова, не вытащилъ его изъ за стола за уши, но робко опустилъ вдругъ старчески загорвшееся полымемъ лицо.
— На первый разъ объявляю вамъ выговоръ, — продолжалъ издваться Майдановъ. — О вашей дятельности мы сейчасъ поговоримъ… Товарищи прошу проголосовать поднятiемъ рукъ по заданному вопросу.
Лсъ рукъ поднялся кругомъ Матвя Трофимовича.
— Товарищъ Жильцовъ прошу и васъ поднять руку. Надо, чтобы это было единогласно. Надо показать общую солидарность въ соотвтствiи съ важностью момента.
И что было непостижимо и удивительно — Матвй Трофимовичъ поднялъ руку. Онъ шопотомъ спросилъ у инспектора:
— О чемъ голосуютъ?
Пухтинскiй ему не отвтилъ.
Заскинъ, поднявшись со стула и помахивая длиннымъ карандашомъ сталъ считать поднятыя руки. Майдановъ быстро что-то писалъ на бумаг.
— И считать нечего, — сказалъ онъ. — Ясно видно.
Сейчасъ товарищъ предсдатель огласитъ резолюцiю.
Онъ подалъ исписанную имъ бумажку Антипу и тотъ всталъ и началъ читать, плохо разбирая написанное.
— Единогласно… Единогласно постановлено… чтобы пре… по… препордаванiе Закона Божьяго, какъ несогласное съ духомъ времени въ гимназiи отмнить… Товарища Апостолова оставить пока для необязательнаго совершенiя куль… культовъ… Безъ содержанiя и безъ пайка.
— Бога, значитъ, упразднили…, — проговорилъ сзади Матвя Трофимовича матросъ. — Правильно…
Антипъ, прочитавъ записку, слъ и сказалъ:
— Слово предоставляется товарищу Майданову.
— Имю обратить вниманiе, — началъ Майдановъ, сидя на своемъ мст, — на недопустимость методовъ преподаванiя математики, примняемыхъ товарищемъ Жильцовымъ. Правила процентовъ… Насчитыванiе процентовъ на проценты можетъ внушить нашему молодняку, что пролетарское государство ничмъ существенно не отличается отъ государства капиталистическаго. Задачи о какихъ-то нелпыхъ курьерахъ, о свтящихся точкахъ — все это отжившiй хламъ и должно быть сброшено революцiоннымъ вихремъ.
Красный отъ негодованiя и волненiя Матвй Трофимовичъ вскочилъ со стула и перебилъ Майданова.
— Законы математики незыблемы… Нельзя учить, что дважды два не четыре, а… а… стеариновая свчка… Что кавдратъ гипотенузы…
Но Майдановъ не далъ ему продолжать. Стуча по столу револьверомъ онъ закричалъ:
— Я не шутки пришелъ шутить, Матвй Трофимовичъ, а именемъ народа требовать, чтобы во всякой наук, и въ математик тоже, былъ Марксистскiй уклонъ. Наука должна быть пролетаризирована. Это вамъ не дворянскiй пансiонъ. Помщицко-дворянскiй уклонъ эксплоататоровъ нигд, и въ математик тоже, не можетъ быть допущенъ… Поняли-съ?.. Мы оставляемъ васъ временно на вашемъ мст, впредь до замны боле достойнымъ, кто могъ бы идти въ ногу съ вкомъ. Усвоили?..
Засданiе приняло дловой характеръ. Упразднили грамотность, убрали букву ‘ять’, уравняли жалованье преподавателей и низшаго персонала, уменьшивъ первымъ и прибавивъ вторымъ. Отмнили экзамены и проставленiе отмтокъ, отмнили систему спрашиванiя уроковъ. Заключительное слово было предоставлено Заскину.
Опираясь костяшками пальцевъ о столъ, то нагибаясь впередъ, то откидываясь всмъ корпусомъ назадъ Заскинъ, упиваясь своими словами, видимо, съ наслажденiемъ слушая себя самъ, говорилъ:
— Товарищи, я счастливъ имть честь говорить сегодня на нашемъ собранiи, гд съ равными правами присутствуютъ и т, кого гнали и считали людьми низшаго порядка и т, кто ихъ гналъ. Я вижу въ этомъ начало осуществленiя священнйшихъ принциповъ революцiи — свободы, равенства и братства. Быть можетъ, люди старшаго поколнiя почувствуютъ нкоторое недоумнiе, почти испугъ, ихъ омертвлые мозги, пожалуй, сразу не въ состоянiи воспринять все то, что теперь совершается. Испугъ, однако, совсмъ не обоснованный. Надо понять и прiять, именно — прiять то новое, что принесла намъ революцiя въ дл воспитанiя ребенка. Надо увидть дтей въ аспект революцiи. У дтей свои представленiя о физическомъ мiр, и мы не можемъ и не должны искажать ихъ своими отвлеченными понятiями и фантазiями. Время няниныхъ сказокъ отошло въ безвозвратное прошлое. Съ приходомъ къ власти рабочихъ и крестьянъ старая жизнь умираетъ и отпадаетъ, подобно тому, какъ отпадаетъ кожа зми, когда та ее мняетъ. Напрасно стараться повернуть къ прошлому. Вамъ ясно сказано всею революцiею: — ‘къ прошлому возврата нтъ’. Въ новомъ обществ не будетъ и не должно быть, прежде всего, — семьи. Папы и мамы больше нтъ. Женщина объявлена равноправной, ей открыты вс жизненные пути и она не можетъ быть больше матерью и воспитательницей ребенка. Она, —пока ничего другого намъ не дала еще пролетарская наука — только производитъ его на свтъ. Въ пролетарскомъ государств дти исключаются изъ семьи, они обобществляются, удаляются отъ тлетворнаго влiянiя родителей — и между тми и другими не можетъ и не должно быть никакой внутренней связи. Естественно, что съ умиранiемъ семьи должно умереть и понятiе о Родин и патрiотизмъ, какъ чувство ненужное прежде всего, а потомъ и вредное. Ubi sum — ibi раtriа. Гд мн хорошо — тамъ и моя Родина. И это явленiе, — прошу это запомнить, — не политическое, не соцiальное даже, но явленiе космическое. Къ этому ведетъ нашъ священный завтъ равенства. Ибо не можетъ быть равенства тамъ, гд одинъ гордится тмъ, что онъ родился въ Англiи, а другой униженъ тмъ, что его родина — какая нибудь Полинезiя. Оба равны, ибо Родина ихъ вселенная — Космосъ.
И долго еще и все на туже тему говорилъ Заскинъ. Нетерпливая толпа стала плохо его слушать. То тутъ, то тамъ кто-нибудь тихонечко прокрадывался къ выходнымъ дверямъ и скрывался съ засданiя. Матвй Трофимовичъ послдовалъ примру этихъ людей. Ему все было — все равно.
Когда онъ вышелъ на улицу — долго оглядывался, осматривался, да точно-ли это онъ идетъ по давно знакомой улиц, да не сонъ-ли все это?.. Какъ-же все это случилось? Какъ же вошла въ гимназiю эта толпа и простымъ голосованiемъ отмнила преподаванiе Закона Божiя, отмнила баллы, экзамены, спрашиванiе учениковъ, въ сущности отмнила и самую науку? Когда-же случилось то, что дало возможность этому невозможному стать возможнымъ? Матвй Трофимовичъ напрягалъ память и вспомнилъ: — вчера утромъ Параша съ торжествующимъ видомъ подала ему листокъ, подобранный ею на улиц. Матвй Трофимовичъ отлично помнитъ этотъ грязный листокъ, напечатанный на плохой бумаг. Онъ даже и вниманiя на него не обратилъ. Теперь, вернувшись домой, онъ досталъ его и сталъ перечитывать.
. . . ‘ Къ гражданамъ Россiи — Временное Правительство низложено. Государственная власть перешла въ руки органа Петроградскаго Совта Рабочих и Солдатскихъ Депутатовъ. Дло, за которое боролся народъ: — немедленное предложенiе демократическаго мира, отмна помщичьей собственности на землю, рабочiй контроль надъ производствомъ, созданiе совтскаго правительства — это дло обезпечено… Да здравствуетъ революцiя рабочихъ, солдатъ и крестьянъ’…
Матвй Трофимовичъ не могъ вчера уяснить, что это манифестъ новой власти, пришедшей на смну Временному Правительству. Новая власть уже осуществляла свои права и вотъ почему на ихъ гимназическомъ совт, обычно такомъ строго замкнутамъ преподавательскимъ составомъ и Родительскимъ комитетомъ предсдательствовалъ сторожъ Антипъ и присутствовали солдаты, матросы и рабочiе…
Но вдь это не они отмнили Законъ Божiй, выгнали Бога изъ гимназiи… Не они потребовали Марксистскаго метода въ преподаванiи математики. Имъ до этого никогда не додуматься…
Это сдлалъ… Володя!.. Мой Володя!..

XVII

Въ большой открытой машин, взятой изъ Царскаго гаража, покачиваясь на глубокихъ кожаныхъ подушкахъ, Володя этимъ вечеромъ халъ, на Петроградскую сторону въ циркъ ‘Модернъ’.
У цирка ярко горли большiе круглые фонари. Густая толпа народа тснилась у дверей. Володя подъхалъ къ боковому входу и по тсной ярко освщенной лстниц прошелъ въ циркъ. Все было полно — яблоку некуда было упасть. И не было въ цирк обычнаго цирковаго запаха — запаха конюшни, конскаго пота и навоза, лаковыхъ красокъ, газа и духовъ, что волнуетъ и возбуждаетъ любителей цирковой потхи, но воняло кислымъ запахомъ мокрыхъ, заношенныхъ солдатскихъ шинелей, людскимъ нездоровымъ дыханiемъ и смрадомъ давно немытыхъ мужскихъ тлъ. Сверху до низу, отъ ‘райка’ до барьерныхъ ложъ, на самой арен — солдатскiя срыя шинели, рваныя папахи съ вымазанными красными чернилами — подъ кровь — кокардами, кое гд перемежаемыя черными шинелями матросовъ, шубками и пальтишками какихъ-то толстомордыхъ, весело грызущихъ смечки молодыхъ женщинъ. И все молодежь, весело скалящая зубы — толпа побдительница, толпа — теперешнiй хозяинъ Петрограда, возможно, въ будущемъ — всей Россiи! Пришли слушать своего вождя Троцкаго, побдившаго Керенскаго и уничтожившаго сопротивленiе юнкеровъ и женскаго батальона, послдняго оплота ‘капиталистической’ Россiи.
Драчъ ожидалъ Володю въ бывшей Царской лож Онъ толкнулъ Володю въ бокъ кулакомъ и сказалъ:
— Видалъ-миндалъ?.. Елки-палки!.. Двки-то вырядились, откуда такое подоставали, а у солдатъ-то портъ-сигары изъ золота съ бриллiантовыми монограммами!.. Вонъ онъ истинный то марксизмъ — грабь — награбленное!.. Нынче то ничего своего — все чужое!..
Гулъ смха, громкаго веселаго говора, выкриковъ стоялъ въ цирк. И вдругъ все смолкло.
— Троцкiй!.. Троцкiй!.. — раздались крики и буря апплодисментовъ привтствовала появившагося на спецiально поставленной эстрад маленькаго, щуплаго человка въ пенсне, съ рыжей мефистофельской бородкой и острыми чертами худощаваго лица.
Апплодисменты утихли. Еще прокатилась волна какого-то восторженнаго гула и улеглась, постепенно замирая въ низахъ цирка.
Троцкiй въ военномъ ‘френч’ безъ погонъ и съ краснымъ бантомъ на груди подошелъ къ краю эстрады и презрительно оглядлъ толпу.
— Товарищи!… — крикнулъ онъ въ толпу.
Новая буря апплодисментовъ отвтила ему. Володя чувствовалъ, какъ мураши побжали по его спин. Вотъ она дiавольская сила толпы, вотъ она та покорность массъ, о которой ему говорили заграницей, гд онъ провелъ вс годы войны.
Троцкiй сталъ говорить. Онъ говорилъ быстро и умло, подчеркивая то, что считалъ нужнымъ. Онъ говорилъ о необходимости борьбою закрпить завоеванiя революцiи, о неизбжности гражданской войны, о священномъ долг пролетарiата отстаивать то, что имъ завоевано въ эти октябрьскiе дни.
— Вы должны знать, товарищи, что такое гражданская война. Законы капиталистической войны и законы войны гражданской различны. Капиталистическая война опирается на опредленные законы, установленные на различныхъ международныхъ конвенцiяхъ. Она считается съ флагомъ Краснаго Креста, она не борется съ мирными жителями и щадитъ раненыхъ и плнныхъ… Въ гражданской войн — ничего подобнаго… Смшно въ гражданской войн, ведущейся на истребленiе примнять эти законы, считаться съ конвенцiями, которыя въ буржуазной войн считаются священными. Вырзать всхъ раненыхъ и плнныхъ, истребить, загнать и умертвить всхъ, кто противъ тебя, безъ различiя пола и возраста — вотъ законъ войны гражданской. Они враги теб и ты имъ врагъ. Бей, чтобы самому не быть побитымъ. Въ битвахъ народовъ сражаются братья, одураченные правительствомъ — въ гражданской войн идетъ бой между подлинными, непримиримыми врагами. Война — безъ пощады.
Володя видлъ, какъ слушали Троцкого. Каждое его слово воспринималось, какъ откровенiе, какъ приказъ свыше какой то новой невиданной силы. Любовь, гуманность, человчность, уваженiе къ личности безпощадно стирались и замнялись въ сердцахъ этихъ людей ненавистъю, непримиримою злобою, дiавольскимъ равнодушiемъ къ чужому страданiю и горю и презрнiемъ ко всмъ противникамъ. Головы вытягивались на шеяхъ, лзли изъ воротниковъ, чтобы лучше слышать, усвоить и запомнить эту новую неслыханную раньше мораль. Въ душномъ воздух переполненнаго цирка накалялись страсти и красныя чернила на кокардахъ вспыхивали, какъ подлинная кровь. И Володя въ эти минуты понималъ Троцкаго. Да, или такъ, или никакъ… Онъ слушалъ, какъ кричалъ въ наэлектризованную толпу Троцкiй:
— Наша побда должна быть закрплена. Предать теперь власть… Вашу власть, товарищи, было-бы неслыханнымъ позоромъ. У насъ, большевиковъ, нтъ колебанiй. Вы можете врить намъ. Если кто противъ насъ — мы не задумаемся поставить, гд признаемъ это нужнымъ машины для укорачиванiя человческаго тла на одну голову.
— Га-га-га, — прорвало толпу дикимъ, жаднымъ до крови смхомъ и морозъ прошелъ по спин Володи отъ этого смха.
Толпу точно взорвало. Раздались восклицанiя:
— Га-га-га!.. Мало они кровушки нашей попили!.. Будя… Таперя нашъ чередъ ихнюю кровь сосать.
— Скидавай золотые погончики… Снимай шапочку передъ трудовымъ народомъ.
— Въ обман, въ темнот насъ держали… Теперь свтъ передъ нами.
Троцкiй выждалъ, когда поднятыя имъ страсти улеглись и съ силою продолжалъ:
— Если будетъ надо, товарищи, мы поставимъ на площади Зимняго Дворца десятки… сотни гильотинъ и мы покажемъ притаившемуся врагу, что такое революцiонная дисциплина и что значитъ наша власть… власть пролетарiата!..
— Га-га-га, — понеслось по цирку.
И долго не могъ смолкнуть дикiй, жадный до крови смхъ толпы.

***

Изъ цирка Володя похалъ съ докладомъ къ предсдателю совта народныхъ комиссаровъ Владимiру Ильичу Ленину въ Смольный Институтъ.
Была ночь, но городъ продолжалъ волноваться и шумть. Шли обыски, искали враговъ пролетарiата и везли ихъ на разстрлъ. Съ трескомъ и грохотомъ носились по городу переполненные солдатами и матросами грузовики и, казалось, злобный, дiавольскiй смхъ — га-га-га! не утихалъ въ город. Городъ дышалъ кровью. Кровавый кошмаръ душилъ революцiонный Петроградъ.
Лафонская площадь противъ Смольнаго Института была заставлена самыми разнообразными машинами. Только что окончилось засданiе совта народныхъ комиссаровъ и шелъ разъздъ. У красивыхъ воротъ съ рзной желзной ршоткой горли костры. Отряды красной гвардiи грлись подл нихъ. На крыльц института были установлены пулеметы. Матросы, опутанные пулеметными лентами топтались подл нихъ. Въ просторномъ институтскомъ вестибюл, неярко освщенномъ, была суета и столпленiе самыхъ разнообразныхъ людей. Вверхъ и внизъ по широкой мраморной лстниц ходили люди. На каждой площадк были пропускные посты до зубовъ вооруженныхъ людей. Въ темномъ корридор подъ ружьемъ стоялъ отрядъ матросовъ.
— Товарищъ Ленинъ не ухалъ?.., — спросилъ Володя.
— Никакъ нтъ-съ… У себя на верху-съ, — почтительно отвтилъ ему молодой еврейчикъ въ кожаной куртк съ красной повязкой на рукав, опоясанной ремнемъ съ двумя револьверами. Онъ крикнулъ наверхъ начальственно строго:
— Пропустить товарища Гранитова!
Какъ все это было прiятно Волод. Онъ не чувствовалъ усталости безсонныхъ ночей, не ощущалъ голода — питаться эти дни приходилось кое-какъ — власть его опьяняла. Онъ шагалъ по лстниц черезъ дв ступени и чуть кивалъ головою на почтительные поклоны вооруженныхъ людей, въ страх шептавшихъ: — ‘товарищъ Гранитовъ… Товарищъ Гранитовъ!..’.
Въ маленькой скромной комнат, бывшей когда-то комнатой классной дамы, откуда была вынесена мебель и гд стоялъ небольшой столъ и нсколько стульевъ, сидлъ за столомъ Ленинъ. Передъ нимъ былъ телефонный аппаратъ, стаканъ блднаго, мутнаго чая и кусокъ простого чернаго хлба, не густо намазаннаго масломъ. Ленинъ съ видимымъ удовольствiемъ лъ хлбъ, откусывая его большими кусками и запивая маленькими глотками. Что-то грубое и животное было въ большомъ чавкающемъ рт съ рдкими зубами, откуда падали на столъ крошки и въ узкихъ, косыхъ глазахъ Ленина. Въ нихъ свтилось животное удовольствiе. Желтое лицо было одутловато нездоровою полнотою. Большой лобъ сливался съ громадной лысиной. Сивые, сдющiе волосы завитками лежали на грязной ше. Волод онъ напомнилъ гиппопотама. Когда-то въ дтств Володя видлъ гиппопотама въ Зоологическомъ саду и хорошо запомнилъ: — рыжая, грязная вода бетоннаго бассейна, сро-бурое чудовище съ громадною, четырехъугольною пастью и рдкими зубами и маленькiе злобные глазки, которыми чудовище смотрло на столпившихся зрителей. Въ короткихъ толстыхъ ногахъ, покрытыхъ морщинистою толстою кожей, въ громадной масс со складчатой кожей, а боле того въ этомъ равнодушномъ взгляд крошечныхъ едва примтныхъ глазъ чувствовалась страшная, точно апокалипсическая сила и — помнитъ это Володя — ему стало жутко. Вотъ такъ же жутко ему стало и сейчасъ, когда увидалъ этого коротенькаго человка жадно лакавшаго мутный желтый чай и почувствовалъ на себ его равнодушный взглядъ. Въ немъ было тоже нчто апокалипсическое.
Гиппопотамъ!..
— Хотите чаю?.., — голосъ Ленина былъ удивительно равнодушенъ.
Вопросъ былъ напрасный. Чая въ Смольномъ не было. Это Володя зналъ. Онъ отказался.
— Садитесь тогда… Какъ митингъ?.. Володя сталъ докладывать.
На стол зазвонилъ телефонъ. Ленинъ, занятый чаемъ и хлбомъ сказалъ, брызгая слюнями и крошками:
— Послушайте Гранитовъ. Въ чемъ тамъ еще дло?.. Звонили изъ милицiи изъ участка подл Александро-Невской Лавры…
— Захвачены братья Генглезы, — докладывалъ Володя, — французы… Совсмъ мальчики…
— Ну?, — прожевывая хлбъ, сказалъ Ленинъ.
Этихъ Генглезовъ Володя зналъ. Они были сыновья учителя французскаго языка въ Гатчинскомъ Сиротскомъ Институт. Они бывали у дяди Володи — Антонскаго. Они были изъ того прошлаго, откуда была Шура. Володя помнилъ прелестныхъ, застнчивыхъ мальчиковъ, кумировъ семьи, доброй и патрiархальной. У нихъ были громадные, совсмъ еще дтскiе глаза съ загнутыми вверхъ рсницами. Ни въ чемъ они не могли быть виноваты передъ новою властью. Старшему теперь было около девятнадцати лтъ.
— Ну?., братья?.. Такъ въ чемъ же дло?.. Сколько ихъ?..
— Ихъ трое… Ихъ обвиняютъ въ томъ, что они хотли бжать заграницу. Они сказали, что они французы.
— Гм… Французы?.. Мальчики?.. Чего-же комиссаръ отъ меня хочетъ?..
— Комиссаръ и красногвардейцы, захватившiе мальчиковъ требуютъ ихъ разстрла на мст, какъ враговъ народной власти.
— Гм… Враговъ народной власти… Не много-ли сказано?..
Володя чувствовалъ, что стоитъ ему сказать два слова, что онъ знаетъ этихъ самыхъ Генглезовъ, что онъ за нихъ можеть поручиться, что они не могутъ быть врагами народной власти, просто потому, что они французы и ничего въ томъ, что въ Россiи совершается понять не могутъ, и ихъ отпустятъ, но онъ вспомнилъ Далекихъ и то, что говорилъ ему Драчъ, вспомнилъ, что здсь это боле всего цнится, что онъ не даромъ товаришъ Гранитовъ и что ему говорить это не приходится, и промолчалъ.
— Все крови боятся, — промычалъ неопредленно Ленинъ. — Пилаты!
Володя поднесъ трубку ко рту.
— Алло?.. Комиссаръ, захватившiй Генглезовъ?.. Да… Конечно, разстрлять… Съ врагами революцiи пощады быть не должно.
Ленинъ всталъ.
— Комики, право!.. Не могу-же я вмшиваться во вс эти мелочи. Подемте, Гранитовъ. Пора и на покой.

***

Володя сидлъ рядомъ съ Ленинымъ въ громадномъ автомобил, принадлежавшемъ Императору Николаю II. Ленинъ откинулся на сидньи и молчалъ. Онъ усталъ за этотъ день тревогъ и совщанiй. Впереди въ туман ночи на неосвщенной улиц маячили охранники на мотоциклеткахъ.
Мягко и неслышно несся автомобиль по Петроградскимъ улицамъ къ Троицкому мосту. Володя смотрлъ въ уголъ уютной кареты. Онъ чувствовалъ себя до нкоторой степени героемъ. Владимiръ Ильичъ долженъ былъ еще разъ оцнить его. Онъ крови не боится. Что изъ того, что вроятно этихъ милыхъ мальчиковъ уже разстрляли у стны Александровской Лавры. Это просто, это естественно для времени, которое называется революцiоннымъ. Во всхъ большихъ городахъ, пережившихъ революции есть стны, около которыхъ разстрливали, убивали людей, можетъ быть, и невинныхъ, но крови которыхъ требовала толпа. Такiя стны есть въ Москв… Въ Париж… Въ Петроград… Это въ порядк вещей. Это — жизнь… И это не парадоксъ: — жизнь требуетъ смерти, смерть требуетъ жизни… Это природа вещей и задумываться объ этомъ — малодушiе.
Но не думать не могъ. Было, однако, и нчто другое… Былъ какой-то иной порядокъ вещей. Вдругъ точно во сн съ открытыми глазами увидалъ… Гостиная у ддушки отца протоiерея. Ддушка въ дорогой лиловой муаровой ряс, съ большимъ наперснынъ крестомъ, украшеннымъ бриллiантами и рубинами сидитъ на кругломъ табурет за роялемъ. За его спиною, сплетшись руками въ красивый женскiй внокъ, стоятъ его дочери: — Володина мать, тетя Маша и тетя Надя. Мартовское солнце бросаетъ косые лучи сквозь тюлевыя занавски трехъ большихъ оконъ ддушкиной гостиной. На окнахъ и на полу подл оконъ цвты въ большихъ глиняныхъ горшкахь и зеленыхъ деревянныхъ кадкахъ. Фикусы, филодендроны, музы, финиковыя и верныя пальмы. Пунцовый амариллисъ пламенемъ горитъ въ солнечномъ луч. Володя сидитъ на диван съ Женей и Шурой, Подъ ними на ковр, поджавъ подъ себя блыя лапки, дремлетъ, пришуривъ глаза, ддушкина пестрая кошка. Володя и сейчасъ ощущаетъ то испытанное имъ тогда чувство какого-то особаго, точно неземного покоя, умиленiя сердца, отршенности отъ всего грязнаго, чувство какой-то нжной чистоты и любви, которое тогда вдругъ его всего охватило. Ддушка даетъ тонъ и тихо подъ сурдинку играетъ на роял. Потомъ онъ начинаетъ пть прiятнымъ, мягкимъ голосомъ съ большимъ чувствомъ:
— Величитъ душа моя Господа и возрадовахся духъ мой о Боз Спасе моемъ…
Три женскихъ голоса дружно принимаютъ отъ ддушки и несутъ молитву къ самому небу:
— Честнйшую херувимъ и славнйшую безъ сравненiя серафимъ безъ истлнiя Бога-Слова рождшую сущую Богородицу Тя величаемъ…
Какое то удивительное чувство гармонiи, мира и тишины охватило тогда Володю, такое сильное, что вотъ уже сколько лтъ прошло съ тхъ поръ, а все — каждая мелочь — встаетъ въ его памяти и не только въ памяти, но во всей душ отзывается воспоминанiемъ о несказанной красот того прекраснаго дня… Онъ помнитъ, какъ глубоко вздохнула маленькая Женя и прошептала: — ‘Какъ хорошо!.. Какъ удивительно все это хорошо. Точно съ нами Матерь Божiя, херувимы и серафимы!..’.
— О чемъ задумались, товарищъ Гранитовъ?..
— Ршительно ни о чемъ, Владимiръ Ильичъ, — поспшно отозвался Володя. — Вспоминалъ и переживалъ прекрасную рчь товарища Троцкаго.
Они възжали по крутому подъему на великолпный Троицкiй мосгь.
Ленинъ точно читалъ въ душ Володи.
— Вспоминать прошлое — безнадежно. Гадать о будущемъ — сумасшествiе. Важно только настоящее. И это настоящее — наше!.. Идемте — товарищъ Троцкiй насъ ожидаетъ.
И сразу посл темной Петроградской ночи съ ея разстрлами, посл каморки классной дамы Смольнаго института — яркое блистанiе множества лампочекъ въ хрустальныхъ подвскахъ роскошнаго особняка, столъ, ломящiйся отъ всяческой снди, бутылки съ винами, графины пестрыхъ водокъ и толпа невзрачныхъ людей, неопрятно одтыхъ, смердящихъ смрадомъ долгихъ безсонныхъ ночей, полузвриной жизни на смятенныхъ улицахъ, не имющихъ опредленнаго ночлега.
— Э!.. Да вотъ оно, что у васъ тутъ, — искривляясь въ гиппопотамовой усмшк, сказалъ, потирая руки, Ленинъ.
— Полная побда и на всхъ фронтахъ, Владимiръ Ильичъ, — отозвался изъ толпы Троцкiй. — А это уже мои молодцы для насъ постарались.
— Ну, что-же… Выпьемъ за побду… Я промерзъ таки и проголодался.
Гости, и съ ними Володя сли за богато убранный столъ.

ХVШ

Въ эти зимнiе дни 1918-го года вся Россiя карежилась, какъ береста на раскаленной плит. На юг шла настоящая война, И совтскiя газеты пестрли извстiяии подъ заголовками: — ‘на внутреннемъ фронт’. По Россiи судорогой проходили крестьянскiя возстанiя и бунты рабочихъ. Въ Москв, Ярославл, въ Тамбовской и Саратовской губернiяхъ, въ низовьяхъ Волги, на Урал — везд народъ сопротивлялся большевикамъ, захватившимъ власть. На свер англичане и генералъ Миллеръ образовали Сверный или Архангельскiй фронтъ, на запад подъ Ямбургомъ генералъ Юденичъ угрожалъ самому красному Петрограду, на юг казаки и генералъ Деникинъ съ Антантой, въ Сибири адмиралъ Колчакъ и чехословаки… Народъ не принималъ чужой и чуждой ему власти третьяго интернацiонала и всми силами боролся противъ большевиковъ.
Въ эти дни пролетарская власть спшно создавала красную армiю для защиты революцiи и посылала полки на вс фронты борьбы. Въ Петроград была объявлена регистрацiя офицеровъ и жестокими карами грозила совтская власть тмъ, кто посметъ уклониться. Брали въ заложники женъ и дтей офицеровъ и заставляли идти и сражаться за большевиковъ.
Въ семь Жильцовыхъ была страшная тревога. Гурочка былъ — офицеръ!.. Его произвели незадолго до прихода къ власти большевиковъ, онъ не усплъ получить назначенiя въ полкъ и остался дома офицеромъ. Онъ не пошелъ на регистрацiю. Онъ не хотлъ быть въ ‘рабоче-крестьянской’ красной армiи, онъ искалъ случая пробраться на югъ, чтобы тамъ — въ ‘блой’ армiи сражаться не за революцiю, но за Россiю.
Въ штатскомъ пальто дяди Бори и въ его-же шапк фальшиваго бобра онъ ходилъ по городу, разъискивая тхъ людей — а онъ слышалъ, что гд-то есть, должны быть такiе, — кто отправлялъ молодыхъ людей въ Добровольческую армiю генерала Алексева.
И было страшно, что его узнаютъ и схватятъ.
Каждый день кто-нибудь, по большей части — это была Параша — говорилъ:
— Сегодня опять повели
И то, что говорили неопредленно: — ‘повели’ не называя кто кого и куда повелъ, казалось особенно жуткимъ.
Шура и Женя знали, что означало это — ‘повели’.
Он вс были принуждены служить въ совтскихъ учрежденiяхъ и потому свободно ходили по городу. Шура осталась въ своемъ госпитал. Съ тихимъ смиренiемъ она сказала: — ‘для меня нтъ ни красныхъ, ни блыхъ, но есть только одни страдающiе люди… Мой христiанскiй долгъ имъ помогать’… Посл того, какъ гимназiи были преобразованы, какъ въ нихъ ввели совмстное обученiе мальчиковъ и двочекъ и завели совершенно необычайные порядки, Антонскаго и Матвя Трофимовича уволили со службы и Женя, чтобы кормить семью, за отца поступила въ совтское учрежденiе, носившее названiе ‘Глав-Бума’…
Он видали ведомыхъ. Толпа злобныхъ, улю-люкающихъ людей, красно-армейцы въ расхлюстанныхъ, рваныхъ шинеляхъ безъ погонъ, съ винтовками, и въ этой толп юноша, или кто и постарше, съ окровавленнымъ, блднымъ послднею блдностью лицомъ, разбитымъ въ кровь, замазаннымъ грязью, съ пустыми, не думающими, глазами. Кругомъ крики и грубый смхъ:
— Га-га-га!.. Ишь какой выискался… Скаж-жи, пожалуйста! Не хотитъ, чтобы служить рабочей власти!.. Контра!.. Баржуй проклятый!.. Царскiй выблядокъ!..
Утромъ, когда вся семья сидитъ въ холодной столовой, гд въ самовар кипитъ вода, гд варятъ чай изъ морковной стружки, гд лежатъ крошечные кусочки темнаго, глинистаго хлба — полученные Шурой и Женей, какъ пайки, гд полутемно отъ наглухо промерзшихъ оконъ придетъ съ кухни Параша, станетъ въ дверяхъ столовой, сложитъ по бабьи руки на груди и скажетъ постнымъ, медовымъ голосомъ:
— Сегодня утромъ капитана Щеголькова изъ пятаго номера… Можетъ знаете?.. Жена молодая въ портнихахъ теперь… Барыня была!.. Ка-кая!.. Съ тремя дтями!.. Ж-жили!.. Такъ сегодня… Повели!..
Глухое молчанiе станетъ въ столовой. Никто не сметъ глазъ поднять отъ стола, уже безъ скатерти…
Параша помолчитъ, словно смакуя произведенный ея словами эффектъ, и продолжаетъ, медленно отчеканивая каждое слово.
— А старшенькая двочка ихняя бжитъ за солдатами, за руки ихъ хватаетъ… руки у нихъ цлуетъ… проситъ: ‘дяденька, пусти папочку… онъ ничего не сдлалъ… Дяденька, не бери папу’… Таково то жалостно!.. Да, вотъ оно, какъ обернулось!..
И опять помолчитъ, ожидая, не скажетъ-ли кто что. Но вс молчатъ, знаютъ: — говорить объ этомъ нельзя. Параша съ гордостью добавитъ:
— Такова то наша народная власть! Не шутки шутить! Это не при Царизм!.. Такъ повели и повели!.. Они знаютъ куда!
Параша поворачивается и гордая произведеннымъ ею эффектомъ идетъ по корридору, крпко ступая каблуками и громко сморкаясь.
Народная власть!!.
Въ эти дни иногда, обыкновенно, поздно вечеромъ, робко звенлъ звонокъ и кто-нибудь — Гурочка, Женя или Шура бжали отворить.
На площадк лстницы — юноша въ солдатской шинели, или въ черномъ штатскомъ пальто. Лицо блдное, измученное, голодное. Самъ дрожитъ отъ холода. Красныя руки прячетъ въ карманы.
— Пустите, ради Христа, переночевать…
Никто не спрашиваетъ, кто онъ? Иногда — это бывшiй гимназистъ, ученикъ Матвя Трофимовича, иногда просто — чужой.
Его пустятъ, накормятъ тмъ, что у самихъ есть — похлебкой изъ картофельной шелухи съ воблой, отдадутъ послднiй кусочекъ хлба, напоятъ морковнымъ чаемъ и устроятъ ночевать на диван. А раннимъ утромъ, еще когда совсмъ темно, онъ исчезнетъ такъ же внезапно, какъ и появился.
У Жильцовыхъ знаютъ: — это т, кого ищутъ, чтобы повести. Кто скрывается, заметаетъ слды, какъ заяцъ длаетъ петли, и принужденъ искать ночлега въ чужихъ домахъ, гд его не догадаются искать.
Въ эти дни, вотъ такъ-же подъ вечеръ въ полныя сумерки тоже позвонилъ нкто въ солдатской шинели, но уже человкъ пожилой съ офицерской серьезной выправкой. Онъ прямо спросилъ Ольгу Петровну и когда та вышла сказалъ съ какою то ршимостью:
— Я давно васъ разъискиваю… Я отъ вашего брата — полковника Тегиляева.
— Ну что онъ?.. Боже мой!.. Да садитесь!.. Какъ-же онъ?.. Въ это время?..
— Его нтъ больше въ живыхъ.
Въ эти дни такими извстiями не стснялись. Такъ привыкли къ смерти, которая всегда гд-то тутъ совсмъ подл стоитъ и подстерегаетъ, что обычная въ такихъ случаяхъ деликатность была вовсе оставлена. Да никто и не зналъ, что лучше умереть, или жить въ этихъ ужасныхъ условiяхъ?
— Какъ-же?.., какъ-же это случилось?.., — только и сказала Ольга Петровна.
— Мы лежали вмст въ госпитал… Въ Смоленск. Ему, какъ, вы знаете — онъ мн говорилъ, что писалъ вамъ объ этомъ — ногу отняли. Онъ все протеза дожидался, да и въ нашихъ условiяхъ — очень плохо было въ госпитал — рана его все какъ-то не заживала. Онъ очень страдалъ.
— Умеръ?..
— Ворвались они… Знаете… Новая наша власть… Большевики и съ ними, какъ это всегда водится, жидъ. Каждаго раненаго стали допрашивать — признаетъ онъ совтскую власть. Подошли и къ полковнику Тегиляеву. Ну, вамъ, вашъ братъ, вроятно, лучше, чмъ мн извстенъ. Приподнялся съ койки, одяло отвернулъ, рану свою кровоточащую показалъ. — ‘Присягалъ служить Государю Императору и ему одному и буду служить… Счастливъ и самую жизнь за него отдать… А васъ’, — тутъ онъ не хорошимъ словомъ обмолвился — ‘никогда не признаю… Измнники вы и Христопродавцы’…
— Боже!.. Боже!.., — простонала Ольга Петровна.
— Жидъ завизжалъ какъ-то совсмъ дико. Красногвардейцы схватили нашего полковника за голову и, волоча, больной окровавленной ногой по каменной лстниц, стащили во дворъ… Что тамъ было я не видалъ. Знаю, что когда его на другой день закапывали, на немъ живого мста ни было.
— Царство ему небесное, — перекрестилась Ольга Петровна. — Погребли-то его по христiански?
Гость не сразу отвтилъ.
— Нтъ… куда-же?.. Они все время стерегли госпиталь. Все ‘контру’ искали. Такъ просто закопали въ пол за дворомъ. На пустопорожнемъ мст. Сами понимаете — совтская власть.
Да, они понимали. Они даже не удивлялись. Вся обстановка ихъ жизни говорила имъ, что это возможно. Вдь было-же возможно жить въ нетопленой квартир, питаться картофельной шелухой и морковнымъ чаемъ и платить на рынк по тысяч рублей за плохо выпеченный хлбъ съ глиной. Этотъ сумракъ комнаты, куда едва пробивался свтъ черезъ покрытыя лдомъ окна говорилъ ясне словъ, что то, что разсказывалъ незнакомый офицеръ и была настоящая совтская дйствительность, правда новой жизни.
Какъ-же было не бояться за Гурочку?

XIX

Наступалъ Рождественскiй сочельникъ. Но уже нигд не готовили елки, не ожидали ‘звзды’, не приготовляли другъ другу подарковъ. Все это было теперь невозможно и ненужно. Мысль была объ одномъ — объ д.
Гурочка пришелъ радостный и оживленный. Онъ былъ въ черномъ пальто дяди Бори, но, когда снялъ его, подъ нимъ былъ надтъ военный френчъ съ золотыми погонами съ малиновою дорожкой. Онъ ни за что не хотлъ разстаться съ офицерской формой. Семья садилась за свой скудный обдъ. Гурочка былъ счастливъ. Наконецъ-то онъ нашелъ то, что искалъ.
Параша служила за столомъ. Гурочка разсказывалъ.
— Въ Москв, муленька, есть такая сестра милосердiя Нестеровичъ-Бергъ… Такая отчаянная!.. Сама она полька, но она всю жизнь отдаетъ, чтобы помогать ‘блымъ’… Только-бы ее разъискать. Она собираетъ молодежъ и подъ видомъ красно-армейцевъ, нуждающихся въ поправк и отправляемыхъ на югъ перевозитъ ихъ въ Алексевскую армiю. Я видалъ Рудгова. Такъ онъ тоже… Завтра демъ. Намъ тутъ и билеты устроили и пропуски… А тамъ… Тамъ цлая организацiя… Теперь только до завтра.
Шура глазами показывала Гурочк на Парашу. Онъ въ своей радости ничего не замчалъ. Вдь это все были ‘свои’, съ дтства родные и врные.
Посл обда сидли въ комнат у Шуры. Электричества не давали и въ комнат горла маленькая жестяная лампочка. При свт ея Шура зашивала Гурочкины погоны въ полы его френча. Онъ ни за что не хотлъ разстаться съ ними и со своимъ аттестатомъ. — ‘Какъ-же я докажу тамъ, кто я такой’, — говорилъ Гурочка. Онъ сидлъ въ рубашк на стул, Шура и Женя, сидя на постели, работали надъ упаковкой погонъ и бумагъ. Надо было сдлать такъ, чтобы это было незамтно. Ольга Петровна лежала на Жениной постели. Оть волненiя, отъ голода и холода у нея разболлась голова.
Все слышались въ темной квартир какiе то шорохи. Шура пошла бродить по комнатамъ. Непонятная тревога ею овладла. Она подходила къ окнамъ и, открывъ форточку, прислушивалась къ тому, что было на улиц. Ночная тишина была въ город. За окномъ стыла туманная холодная ночь. Городъ былъ во тьм и, казалось, всякая жизнь въ немъ замерла.
Вдругъ послышались какiе то шумы. Дежурный по дому побжалъ открывать ворота. Заскрипли замороженныя петли и глухо звякнулъ тяжелый желзный крюкъ.
Шура побжала обратно въ комнату и сдлала знакъ, чтобы Женя и Гурочка перестали говорить. Вс стали прислушиваться. Гурiй надлъ китель съ зашитыми въ немъ погонами и бумагами.
— Ладно, — сказалъ онъ, ощупывая себя, — никогда черти не нащупаютъ.
— Я ватой хорошо переложила, — сказала Женя.
— Тише, вы, — махнула на нихъ рукою Шура. Ея лицо выражало страхъ и страданiе.
Глухой шумъ большой толпы, мрные шаги воинскаго отряда раздавались съ улицы. На двор замелькали факелы. И вдругъ по всей квартир загорлось электричество. Обыскъ!
— Гурiй, теб уходить надо, — прошептала Женя.
— Теперь никуда не уйдешь. Весь дворъ полонъ красно-армейцами.
Ваня побжалъ къ дверямъ парадной и черной лстницъ.. Онъ сейчасъ-же и вернулся.
— Параши нть, — прошепталъ онъ. — У дверей стоятъ часовые. Слышно, какъ кашляютъ и стучатъ ружьями.
— Господи!.. Куда-же мы тебя спрячемъ, — сказала Шура, заламывая руки.
Ольга Петровна сидла на постели. Въ глазахъ ея было безумiе, голова тряслась, какъ у старухи.
— Это Параша донесла, — выдохнула она.
— Рамы не вставлены, — едва слышно спросилъ Гурiй. — Тогда ничего…
Онъ безъ стука отодвинулъ шпингалеты и открылъ окно. Гурiй, Шура и Женя нагнулись надъ окномъ. Ночь была очень темная и туманъ вислъ надъ дворомъ… Свть факеловъ едва хваталъ до второго этажа. Верхи флигелей тонули во мрак. Ни одно окно не свтилось. Какiе-то люди въ черномъ распоряжались во двор. Кто то бгалъ по двору и командовалъ красно-гвардейцами, расталкивая ихъ. Со двора доносился громкiй, гулкiй смхъ и площадная ругань. Гурiй внимательно осматривалъ дворъ и домъ. Вровень съ окномъ вдоль всего флигеля тянулся узкой покатой кромкой желзный выступъ карниза. Онъ былъ въ два вершка шириною и блестлъ отъ тонкаго слоя льда, его покрывавшаго. Вправо отъ окна была широкая водосточная труба.
— Кто живетъ надъ нами, въ шестомъ этаж?.. — спросилъ Гурiй. Онъ былъ очень блденъ, но совершенно спокоенъ.
Шура не знала, Женя быстрымъ шопотомъ отвтила:
— Елизавета Варламовна Свирская… Артистка Императорскихъ театровъ. Очень милая старушка.
— Одна?. .
— Одна. Тамъ совсмъ маленькая квартирка всего въ три комнаты.
Гурiй молча снялъ сапоги. — Въ носкахъ ловче будетъ, — прошепталъ онъ. — Женя дай какую нибудь веревочку, я свяжу сапоги ушками и на шею накину…
Никто, кром Шуры не понялъ еще, что хочетъ длать Гурiй. Шура легко и неслышно, на ‘ципочкахъ’ побжала въ прихожую и принесла полушубокъ и папаху Гурiя.
— Это и все твое?.. Больше ничего не возьмешь?..
— Все. Куда-же еще?..
— Одвайся проворнй. Когда была въ прихожей слышала внизу шумъ.
— Прощай, мамочка. Если случится что — не поминай лихомъ. Крпко за меня помолись.
— Гурочка, что ты хочешь длать? Куда-же ты?..
— Двумъ смертямъ, мама, не бывать — одной не миновать.
Гурiй крпко поцловалъ крестившую его и все еще ничего не понимавшую Ольгу Петровну, самъ перекрестилъ ее, поцловалъ сестру, кузину и брата. — Прощай, Иванъ!.. Заберутъ тебя въ красную армiю, переходи къ намъ… Пап скажите, что прошу его благословенiя.
— Разбудить его?..
— Нельзя, тетя. Шума надлаемъ. Торопиться надо.
— Шура, придержи, голубка, меня за поясъ.
Гурiй нахлобучилъ папаху на самыя уши, черезъ шею накинулъ сапоги и сталъ у окна. Онъ замтилъ Шуринъ взглядъ на его ноги въ блыхъ, вязаныхъ шерстяныхъ чулкахъ и улыбнулся. Очень смшными показались ему его необутыя ноги.
— Смотришь на мои сапетки?.. Тети Нади. Богъ дастъ, на счастье.
На двор продолжала горготать солдатская толпа. Кого-то должно быть изловили и привели. Слышны были грозные окрики и ругань, но что кричали — нельзя было разобрать.
Гурiй оперся колномъ о подоконникъ, руками взялся за края оконной рамы.
— Высоко, — чуть слышно вздохнулъ онъ.
— Богъ поможетъ, — такимъ же легкимъ вздохомъ сказала Шура и крпко сжала Гурочкину руку у кисти.
Внизу качались и двигались краснопламенные факелы. Въ одномъ углу двора сгрудилась толпа. Тамъ кого-то били. Вс четыре флигеля были темны, и затаенное и напряженное чувствовалось въ нихъ ожиданiе. Яркими вереницами свтились окна освщенныхъ лстницъ.
— Сосди не увидали-бы? — сказала Шура.
— Туманъ и ночь. Ничего не увидятъ. Если кто сморитъ, то внизъ, на дворъ. Никто не догадается присматриваться сюда, — спокойно сказалъ Гурiй, легкимъ движенiемъ перенесъ ногу за окно и поставилъ ее на узкiй, косой карнизъ.
— Скользко?.., — спросила Шура.
— Ничего.
Ольга Петровна лежала ничкомъ на постели, и ея плечи подергивались отъ тихихъ неслышныхъ рыданiй. Женя сидла на стул за письменнымъ столомъ и ладонями прикрыла лицо. Ваня стоялъ въ углу и испуганными дикими глазами смотрлъ на брата.
— Держи крпче, — прошепталъ Гурiй и всмъ тломъ вылзъ за окно. Онъ перехватилъ руки отъ края окна и разомъ, точно кидаясь въ темное пространство, бросилъ тло вдоль стны и вытянулъ руки.
Шура, не дыша, слдила за нимъ. Холодный потъ крупными каплями проступилъ на ея лбу подъ сестринымъ апостольникомъ.
Чуть звякнуло желзо трубы о проволоку кронштейновъ. Щур показалось, что труба не выдержитъ и полетитъ съ Гурочкой на дворъ. Шура тяжело вздохнула.
Въ комнат было все такъ-же напряженно тихо. Слышно было, какъ плакала Ольга Петровна. Шура сидла на подоконник и, вся высунувшись наружу, слдила за Гурiемъ.
— Ну, что?.., — спросила, не отнимая ладоней отъ глазъ Женя.
— Лзетъ по труб.
И опять стало тихо. Внизу громче гудла толпа. Чутъ звякнуло наверху желзо. На двор на мгновенiе смолкли. Должно быть пришло какое-нибудь начальство. И стало слышно, какъ наверху кто-то царапается, точно мышь скребетъ:
— Ту-ту-ту!.. Ту-ту-ту!..
— Это Гурочка? — спросила Женя.
__ Да… Онъ стоитъ надо мною. На карниз и стучится
въ окно.
— Господи!.. Не открываетъ?..
— Нтъ…
Въ затихшей комнат послышалось снова:
— Ту-ту-ту!.. Ту-ту-ту!..
Ольга Петровна сла на постели и, казалось, не дышала. Женя оторвала руки отъ лица и громадными, безумными глазами смотрла на кузину.
На двор раздался выстрлъ. Дикiе крики ревомъ понеслись по двору.
— Въ Бога!.. Въ мать!.. въ мать!.. въ мать!.. Здоровый хохотъ загрохоталъ внизу.
— Это офицера изъ одиннадцатаго номера, я знаю, прошепталъ Ваня.
— Молчи, — махнула ему рукою отъ окна Шура,
— Открыла?.., — прошептала Ольга Петровна.
— Нтъ.
Подъ ними, этажомъ ниже всколыхнулась и пропала тишина. Послышались властные голоса, топотъ тяжелыхъ сапогъ, стукъ кованыхъ желзомъ прикладовъ. Однако материнское ухо Ольги Петровны сквозь вс эти шумы уловило неясное, чуть слышное, словно ослабвающее, безнадежное:
— Ту-ту-ту!.. Ту-ту-ту!..
— Оборвется, — прошептала Ольга Петровна и опять повалилась на подушки.
— Къ намъ идутъ, — сказалъ Ваня.
— Иди, разбуди папу, сказала, все не отрываясь отъ окна, Шура. — Дверь въ корридоръ оставь открытой, а то тутъ стало очень холодно, не догадались-бы.
Ольга Петровна услышала легкiй скрипъ оконной рамы наверху.
— Открыла, — вставая съ постели сказала она. Шура совсмъ перегнулась за окно. Глухо со двора прозвучалъ ея голосъ.
— Да… Гурiй впрыгнулъ въ окно… Окно закрылось… Все тихо.
Было это такъ, или казалось. Надъ головами слышались тихiе шаги и быстрый прерывистый говоръ.
Въ эту минуту сразу на парадной зазвонилъ электрическiй звонокъ и на кухн, на ‘черной’ лстниц звонокъ на пружин и раздались грозные крики и удары прикладами въ дверь,
Шура и Ваня побжали отворятъ.

XX

Странное учрежденiе былъ ‘Глав-бумъ’, куда поступила, бросивъ консерваторiю, чтобы кормить родителей Женя. Совтской республик была нужна бумага. Раньше въ Россiю бумага привозилась изъ Финляндiи и приготовлялась на многочисленныхъ фабрикахъ, окружавшихъ Петроградъ. Теперь съ Финляндiей не было сношенiй. Фабрики стояли пустыя. Рабочiе, кто былъ взятъ въ красную армiю, кто бжалъ отъ голода домой, въ деревню, кто былъ убитъ за контръ-революцiю и саботажъ. Фабричныя трубы не дымили. Въ рабоче-крестьянскомъ государств не оказывалось рабочихъ. Между тмъ бумаги было нужно очень много. Деньги считали уже миллiонами, или какъ называли въ совтской республик ‘лимонами’. Надо было ихъ печатать. И, хотя ассигнацiи печатались на отвратительной бумаг и той не хватало. Нужна была бумага для газетъ и для безконечной переписки, которая какъ никогда развилась въ совтскомъ союз. И вотъ бумагу разъискивали гд только можно и отбирали отъ ея владльцевъ. Это было тоже — ‘грабь награбленное’ — осуществленiе принциповъ марксизма. И, конечно, не такъ-то было-бы просто отъискать эту бумагу, тщательно припрятанную владльцами, если-бы съ приходомъ къ власти большевиковъ не развились въ чрезвычайной мр въ совтскомъ союз доносы. Голодъ заставлялъ доносить за корку черстваго хлба брата на брата, сына на отца. Эти доносы и шпiонажъ другъ за другомъ были тоже бытовымъ явленiемъ, насажденнымъ большевиками.
‘Глав-бумъ’ завдывалъ распредленiемъ такой награбленной, или какъ для приличiя говорилось — ‘реквизированной’ бумаги. Онъ принималъ ее со складовъ и распредлялъ его по ‘ордерамъ’ различныхъ учрежденiй. Понадобилась большая бюрократическая машина, которой сами большевики не могли создать. Были вызваны спецiалисты бухгалтеры и статистики, получившiе наименованiе: — ‘спецы’, съ ударенiемъ на ‘ы’, были наняты молодые люди безъ всякаго образованiя, но надежные коммунисты и, наконецъ, при учрежденiи появились барышни для счетоводства и работы на пишущихъ машинкахъ, Он получили не особенно красивое названiе ‘совтскихъ барышень’ — ‘сов-барышень’, а машинистки, работавшiя на машинкахъ назывались еще того не благозвучне ‘пиш-машками’.
Учрежденiе работало полнымъ ходомъ, однако, у Жени было такое впечатлнiе, что работаютъ он въ пустую и потому самая работа производила впечатлнiе каторжной работы, то есть работы напрасной и совсмъ ненужной. ‘Спецы’ сидли по своимъ кабинетамъ и рдко показывались въ залахъ канцелярiй, гд работали сов-барышни и пиш-машки. Спецы точно стыдились того, что они длали. Барышнями распоряжались совтскiе чиновники новой формацiи, правоврные, или, какъ о нихъ говорили ‘сто-процентные’ коммунисты, молодежь бойкая, смлая, грубоватая, боле сытая, чмъ другiе, сознающая свое привиллегированное положенiе и не безъ своеобразнаго чисто пролетарскаго рыцарства.
Четыре года Женя сидла въ этомъ учрежденiи, считая и составляя никому не нужныя статистическiя таблицы. Четыре года, какъ она бросила консерваторiю, гд стало трудно заниматься въ холодныхъ помщенiяхъ съ голодными профессорами. Ей шелъ двадцать седьмой годъ, она была очень хороша собою. Стройная, худощавая съ глубокими синими глазами, такъ шедшими къ ея темно-каштановымъ волосамъ она нравилась всмъ — и мужчинамъ, и женщинамъ, служившимъ въ Глав-бум. Какъ ни давила, ни нивеллировала, какъ ни угнетала совтская власть все кругомъ себя — женскiя чувства кокетства она не могла совсмъ вытравить изъ всхъ этихъ пиш-машекъ и сов-барышень. Он были нищiя, но он умли изъ какого нибудь мотка шерсти, случайно найденнаго и не проданнаго, связать себ какую нибудь красную шапочку вмсто платочка, изъ старой шляпки соорудить нчто кокетливое, устроить себ какой нибудь галстучекъ изъ обрывка ситца, на скудное жалованье купить духовъ. Того, что называлось еще такъ недавно ‘флиртомъ’, въ совтскомъ быту не было. Тутъ этого не признавали. Полюбившiя другъ друга пары сходились, даже, какъ выразился одинъ совтскiй писатель ‘безъ черемухи’ и потому не за чмъ было ухаживать и тратить на это время.
Женя держалась особнякомъ. Она была врна памяти своего жениха. Она ждала своего жениха, ни минуты не допуская мысли, что его уже нтъ въ живыхъ. Да даже, если-бы?.. Разв не пла она: — ‘а, если ты ужъ въ неб — я тамъ тебя найду’!..
Но именно эта ея строгость, это ея цломудрiе, совсмъ не современное, совсмъ не отвчающее общему укладу жизни въ совтсксмъ союз, вмст съ ея тонкою красотою привлекали къ ней вниманiе всего учрежденiя.
Ближайшимъ ‘начальникомъ’ Жени былъ товарищъ Нартовъ. Онъ былъ моложе Жени и при всемъ своемъ нахальств и апломб стснялся молодой двушки. Онъ былъ почти влюбленъ въ нее и не зналъ, какъ подойти къ этой строгой, молчаливой, всегда такой аккуратной и исполнительной ‘сов-барышн’.
Въ этотъ хмурый зимнiй день Женя работала съ трудомъ. Сознанiе, что все, что она длаетъ никому не нужно и ни для чего не служитъ особенно гнело ее. Она отставила пишущую машинку и, нагнувшись надъ вдомостью, стала подсчитывать и складывать проставленныя въ ней цифры. Товарищъ Нартовъ подошелъ къ ней.
Жен было досадно и смшно. ‘Значитъ будетъ разговоръ… Неумлый и грубоватый совтскiй ‘флиртъ’, на который она не можетъ никакъ отвтить’.
Нартовъ небрежнымъ движенiемъ человка ‘власть имущаго’, начальства, сбросилъ вдомости со стола на полъ, а самъ слъ на столъ совсмъ подл рукъ Жени. Женя знала, что въ совтскомъ союз женщина — раба и что обижаться на невжливость и неучтивость не приходится. Она вопросительно посмотрла на Нартова.
У товарища Нартова узкiй лобъ и такiе-же, какiе были у Володи узко поставленные, словно настороженные глаза. Отъ плохого питанiя щеки ввалились и выдались скулы. Кожа на лбу пожелтла. Ему не боле двадцати лтъ, но выглядитъ онъ гораздо старше.
— Все работаете, гражданочка… Не трудящiйся — да не естъ, — сказалъ онъ.
Женя не отвчала. Спокойная синева застыла въ ея большихъ глазахъ. Она ждала, что будетъ дальше.
— Ничего не попишешь, — засмялся Нартовъ. — Катись колбаской, орабочивайтесь, гражданочка!.. Хорошее дло.
Онъ кивнулъ головою на сидвшаго у самаго окна, гд зимою нестерпимо дуло и было холодно ‘спеца’, почтеннаго старика съ сдою бородою. Женя знала его. Это былъ знаменитый ученый, профессоръ, труды котораго были извстны заграницей. Женя знала также, что Нартовъ нарочно посадилъ старика на это мсто, гд тотъ постоянно простужался. Издваться надъ старостью и образованiемъ было въ ходу среди коммунистовъ.
— Старается Игнатъ омичъ!
— Вы-бы, товарищъ Нартовъ, пересадили его куда подальше отъ окна, гд потепле. Старикъ заболетъ. Что хорошаго?..
— Зачмъ? — искренно удивился Нартовъ. — Это-же омертввшая каста ученыхъ совершенно не нужная государству рабочихъ и крестьянъ.
Женя знала: — спорить безполезно и даже опасно. Она промолчала.
— Съ жрецами науки, гражданочка, покончено. Катись колбаской! Чмъ скоре такiе вредные типы, какъ Игнатъ омичъ въ ящикъ съиграютъ, тмъ оно того… лучше будетъ. Нечего съ ними бузу разводить.
Нартовъ подвинулся ближе къ Жен. Его круглый обтянутый задъ почти касался Жениныхъ рукъ. Женя брезгливымъ движенiемъ убрала руки со стола,
— Я къ вамъ, гражданочка, собственно по длу. Женя опять подняла глаза на Нартова. Въ ея глазахъ былъ испугъ. Какое могло быть у Нартова дло? Не касалось-ли это ея увольненiя.
— Я слыхалъ, вы консерваторiю кончили. Голосъ богатый имете?..
— Кончить консерваторiю мн не удалось. А пть когда-то пла.
— Отчего-же теперь не поете?
— Гд теперь пть? И обстановка не такая. Холодно у насъ такъ, что просто хоть волкомъ выть.
— Такъ это-же, гражданочка, можно все очень просто какъ исправить. И людямъ удовольствiе и культурное развлеченiе и вы не безъ профита будете. Тутъ у насъ такое дло… Товарищи красноармейцы и матросы Красно-Балта ршили устроить вечеринку, ну и чтобы — культурно провести время со своими подругами. Ну и тоже рабочимъ доставить разумное развлеченiе, Я скажу о васъ Исааку Моисеевичу… И вы обязательно согласитесъ…
Красно-армейцы это были т, кто разстрлялъ Женинаго брата Ваню, когда тотъ отказался стрлять въ крестьянъ, отъ которыхъ отбирали послднiй хлбъ. Красно-армейцы это были т, отъ кого бжалъ ея милый Гурочка, другъ ея дтства и самый родной для нея человкъ.
Но знала — отказаться нельзя. Откажешься и ея матери придется умереть съ голода, какъ умерла тетя Маша въ Гатчин.
— Вы не того… Наши ребята васъ такъ не оставятъ. Кулечекъ чего ни на есть для васъ какъ ни какъ припасутъ. Вамъ попитаться, гражданочка, надо. Ишь вы какая изъ себя блдненькая стали.
Вечеромъ, когда присутственные часы въ ‘Глав-бум’ кончились Женя вышла на улицу. Грязный, облупленный Петроградъ шелъ передъ нею прямыми своими улицами и проспектами. На домахъ съ выбитыми окнами, заставленными досками и картономъ, съ трубами желзныхъ печекъ ‘буржуекъ’, выходившими изъ оконъ, какъ насмшка играли огни безчисленныхъ лозунговъ и рекламъ ‘совтскихъ достиженiй’. Большiя картины-плакаты висли на стнахъ домовъ и на особыхъ будкахъ. Гордо кричали красныя гигантскiя буквы: — ‘догнать и перегнать Америку!’… ‘Пятилтка въ четыре года!’… ‘Всмъ стать ударниками’!
Все это до тошноты надоло Жен. Во всемъ была та ложь, которая плотно окружала Женю въ совтскомъ союз,
Толпа голодныхъ, измученныхъ, почти босыхъ людей торопливо шла по засыпаннымъ снгомъ, скользкимъ поломаннымъ панелямъ и прямо по глубокому снгу и ухабамъ улицы. Толпа шла молчаливая, хмурая, измученная и затравленная. Долгiе часы совтской ненужной службы, еще боле долгое, иногда съ ночи, стоянiе въ очередяхъ, чтобы получить кусокъ вонючей воблы или ржавую селедку, вчный страхъ провиниться и стать ‘лишенцемъ’ то есть обреченнымъ на голодную смерть, все это подкашивало людей. Вс торопились къ своимъ угламъ въ холодныя и переполненныя квартиры. Никто не смлъ говорить.
‘Догнать и перегнать’!..
Женя шла такъ же скоро, какъ шли и вс. Въ душ ея совершался какой-то надломъ. Вотъ, когда и какъ сбывались ея мечты выступить на эстрад — артисткой!.. Можетъ быть — не все еще потеряно?.. Не все — ‘догнать и перегнать’? Она станетъ артисткой Государственныхъ театровъ. Вдь есть еще такiя… Есть и опера, и балетъ, и драма. Не всегда ‘Глав-Бумъ’… Искусство должно влiять на этихъ людей…
И, если она?..
Опустивъ низко голову она шла, обдумывая программу. Она чуть не наткнулась на громадный плакатъ и вздрогнула, остановившись:
Красныя буквы кричали нагло и жестко:
— ‘Догнать и перегнать’!..

***

Это все таки былъ концертъ и какъ о немъ сказала одна большая артистка Государственныхъ театровъ — концертъ ‘грандiозный’.
Женя похала на него съ Шурой. Кавалеровъ у нея не было. Матвй Трофимовичъ и Борисъ Николаевичъ не въ счетъ — какiе же они кавалеры?.. Одна хать побоялась. Концертъ былъ въ ‘Театр Чтеца’ въ Торговомъ переулк. Ей сказали: — ‘ну тамъ споете что-нибудь’… Это что-нибудь было такъ характерно для совтскаго союза, гд все длалось — ‘что-нибудь’…
У подъзда, гд провряли билеты, узнавъ кто он, ихъ провели отдльнымъ ходомъ.
Матросъ Красно-Балта, въ фуфайк и матроск, въ необычайно широкихъ шараварахъ, припомаженный, толстомордый, съ тугою, бычачьею шеею, съ распорядительскимъ краснымъ бантомъ на рукав бросился къ нимъ.
— Пожалуйте, гражданки… Пвица Жильцова?.. Такъ вамъ въ артистическую. Сюда по лстниц.
Въ углу артистической ихъ ожидалъ пьянистъ Гольдрей, котораго Женя знала еще по консерваторiи и который ей долженъ былъ аккомпанировать. Женя подошла къ нему.
— На чемъ-же Евгенiя Матвевна остановились? Я вамъ говорю — главное — не стсняйтесь… Не смотрите, что публика такая врод какъ срая… Наша публика теперь вся такая. Другой гд-же найдете?.. Вамъ въ программу поставили — ‘Коробейники’ и ‘Кирпичики’… Исаакъ Моисеевичъ программу составляли… Но вдь будутъ бисы… Тутъ это всегда неизбжно. И публика ждетъ, что въ этихъ бисахъ вы дадите что-нибудь не пролетарское. Вы, что приготовили?..
Гольдрей развернулъ Женину папку съ нотами.
— Гм… гм… Отлично, знаете. Напримръ вотъ это…
— Вы думаете?..
— Ну, конечно… Глинка-то!..
— Исаакъ Моисеевичъ просилъ однако, чтобы ничего ни Глинки, ни Чайковскаго, ни Рубинштейна… Все это, сказалъ: — старый хламъ!
— Знаю-съ. Спиною къ Пушкину — лицомъ къ Есенину. Такъ вдь разв они догадаются, что вы поете?.. Новой музыки нтъ. Музыка, Евгенiя Матвевна, какъ математика — вчна-съ. И чувства людскiя вчны-съ. Можно притворяться, что ненавидишь красоту, а красота свое возьметъ, красота свое слово скажетъ. Это неизбжно-съ.
— Но, программа.
— Конечно, программа… Она тоже неизбжна… Рчь о достиженiяхъ пятилтки… Прослушаютъ холодно и cоn nоiа… {Со скукой.} Эквилибристы… Акробаты…
Безъ этого, нельзя, Евгенiя Матвевна, физкультура въ ударномъ порядк… Ну, виртуозъ гармонистъ… Такъ вдь онъ и дйствительно виртуозъ. Великолпенъ… Ве-ли-колпенъ!.. Шопена играетъ.
— И доходитъ?..
— Еще и какъ… Тутъ есть настояще цнители. Такiе, что и Скрябина понимаютъ.
За стною толпа гудла. Потомъ наступила тишина и стала доноситься рчь. Точно щелкали по деревянному полу подошвами, раздавались сухiе, трескучiе звуки. Словъ за стною разобрать было нельзя.
Матросы понесли на сцену трапецiи и турники, серебряные и золотые шары, бутылки и кольца. Эквилибристъ въ пестромъ костюм, усянномъ золотыми блестками вышелъ изъ уборной…
Концертъ шелъ по программ.
Матросъ-распорядитель вызывалъ исполнителей. — Товарищъ Жильцова, пожалуйте-съ… Вашъ номерочекъ…
Посл революцiи Женя еще ни разу не была въ театр. Сначала боялась, потомъ не на что было купить билетъ. Отъ дтскихъ еще воспоминанiй объ опер осталось: — масса свта, громадные размры зрительнаго зала — поднять голову вверхъ — голова закружится и, главное — запахъ. Особый театральный, волнующiй запахъ — ароматъ духовъ и пудры, надушенныхъ дамскихъ платьевъ, волосъ, мховъ, къ нему примшивался терпкiй запахъ клеевой краски декорацiй, газа и пыли сцены, все это особенно запомнилось Жен и съ этимъ запахомъ неразрывно было связано представленiе о театр.
Здсь запахъ былъ совсмъ не театральный. Когда Женя вышла на сцену и подошла къ роялю у рампы, ей въ лицо пахнуло сырымъ и смраднымъ тепломъ. Пахло давно немытымъ человческимъ тломъ, людьми, которые спятъ, не раздваясь, мсяцами не смняя блья, и никогда не бываютъ въ бан. Пахло кислою вонью сырыхъ солдатскихъ и матросскихъ шинелей, дыханiемъ голодныхъ глотокъ и къ этому точно трупному смерднiю примшивался легкiй запахъ дешевыхъ, плохихъ духовъ и грушевой помады, онъ не заглушалъ общаго удушливаго запаха, но еще усугублялъ его и длалъ просто тошнотворнымъ.
Большинство публики сидло въ верхней одежд. Боялись отдать: въ раздвалкахъ — сопрутъ!.. Да и холодно было сначала въ нетопленомъ зал.
Женя увидала передъ собою море розовыхъ лицъ. Точно желтоватый мягкiй свтъ струился отъ нихъ. Была все больше молодежь. Бритыя мужскiя лица сливались со свжими лицами двушекъ и женщинъ.
У самыхъ ногъ Жени въ первомъ ряду стульевъ сидлъ Исаакъ Моисеевичъ и рядомъ съ нимъ высокiй, представительный, очень прилично, не по совтски одтый штатскiй, съ сухимъ красивымъ лицомъ. Женя знала, что это былъ покровитель искусствъ въ совтской республик, видный членъ Сов-нар-кома.
Женя была одта соотвтствующимъ концерту образомъ. На ней былъ ея старый, еще тотъ, который она носила двочкой, малороссiйскiй костюмъ. Она постирала его, Шура надставила юбку, подновила пестрыя вышивки, подкрасила новыми ленточками. Въ широкой темно-синей юбк въ пышныхъ складкахъ, прикрытой спереди большимъ передникомъ, узорно расшитымъ птушками и избушками, въ лентахъ и монисто, съ заплетенными въ косу волосами она казалась совсмъ юной и была прелестна.
Конечно, она очень волновалась. Краска залила ея блдное, исхудалое, голодное лицо и придала ему грустную миловидность. Зрительный залъ казался темнымъ пятномъ, надъ которымъ розово-желтый сiялъ свтъ. Но начала она увренно и смло. Пть приходилось такiе пустяки, что просто не хотлось расходовать иа нихъ свой прекрасный сильный, хорошо поставленный голосъ.
‘Коробейники’ прошли съ успхомъ. Милый Гольдрей изъ за рояля поощрительно ей подмигивалъ.
Женя запла модную совтскую псню. Она нарочито взяла тономъ выше, немного крикливо это вышло, но такъ какъ и на дл поютъ работницы.
…— На окраин Одессы — города,
Я въ убогой семь родилась,
Горемыка, я лтъ пятнадцати
На кирпичный заводъ нанялась.
Какiя-то незримыя, невидимыя, духовныя нити потянулись къ ней изъ зрительнаго зала. Эти нити точно связали ее съ толпою и въ пустыя, пошлыя слова, Женя вкладывала всю силу своей юной души.
Въ зал ей подпвлаи:
— За веселый трудъ, за кирпичики
Полюбила я этотъ заводъ…
Это Жен не мшало. Напротивъ ей казалось, что она овладваетъ толпой. Едва кончила — громъ рукоплесканiй, крики ‘бисъ’, ‘еще’, обрушились въ зал, Женя точно поплыла въ какомъ-то необъяснимомъ, небываломъ блаженств. Наэлектризованная успхомъ, взволнованная она повернулась къ Гольдрею. Тотъ подалъ ей ноты. Одну секунду она колебалась.
— Вы думаете?.., — чуть слышно сказала она и посмотрла въ залъ.
Теперь она ясно видла многихъ. Она видла двушекъ, улыбавшихся ей, громко кричавшихъ матросовъ, солдатъ и рабочихъ и она поврила имъ. Съ обворожительной улыбкой подошла она къ рамп. Исаакъ Моисеевичъ что-то шепталъ на ухо комиссару. Тотъ кивалъ головой.
Женя глазами показала Гольдрею, что она готова.
И точно изъ покрытаго тучами неба, на землю клубящуюся дымными туманами блеснули яркiе солнечные лучи, точно въ знойный душный день вдругъ полилъ свжiй, ароматный лтнiй дождь — раздались танцующiе звуки шаловливаго грацiознаго аккомпанимента и сейчасъ же весело и зздорно зазвучалъ свжiй далеко несущiй голосъ Жени.
…— Ночь весенняя дышала
Свтло-южною красой
Тихо Брента протекала,
Серебримая луной.. .
Отраженъ волной огнистой
Свтъ прозрачныхъ облаковъ
И восходитъ паръ душистый
Отъ зеленыхъ береговъ…
Отъ зеле-еныхъ береговъ…
Гд была эта чудодйственная Брента?.. Въ какой, такой Италiи протекала она?.. Точно колдовскими какими чарами уничтожила она голодное, трупное смерднiе толпы и несла невдомые ароматы чужой, богатой, нарядной, прекрасной страны… ‘Догнать и перегнать’… мелькнула задорная мысль, пока Гольдрей игралъ аккомпаниментъ между куплетами. Звучно, сочно, красиво понесся снова ея голось, будя новыя, чужiя и чуждыя чувства..
…И вдали напвъ Торквата
Гармоническихъ октавъ…
Га-армоническихъ октавъ…
Женя кончила… Нсколько мгновенiй въ зал стояла тишина. Не то зловщая, не то торжественная. Женя ясно услыхала, какъ важный комиссаръ сказалъ Исааку Моисеевичу:
— Он всегда неисправимы. Дворянско-помщичiй уклонъ… Народу нельзя показывать красоту. Красота это уже религiя. Это уже Богъ. При марксизм все это просто недопустимо.
Исаакъ Моисеевичъ сидлъ красный и надутый, очень, видимо недовольный.
Кто-то сзади крикнулъ:
— Долой буржуёвъ…
Визжащiй, женскiй голосъ вдругъ прорзалъ напряженную тишину крикомъ:
— Кирпи-и-ичики!..
Исаакъ Моисеевичъ повернулся къ комиссару:
— ‘Кирпичики’, — сказалъ онъ такъ громко, что Женя каждое его слово отчетливо слышала. — Лучшая вещь, созданная временемъ. Въ ней ярко чувствуется ритмъ заводской жизни. Это настоящая пролетарская музыка, безъ всякаго уклона.
И строго, тономъ приказанiя крикнулъ Жен:
— ‘Кирпичики’!..
Женя послушно поклонилась и сквозь невидимыя слезы запла пронзительнымъ голосомъ:
— Кажду ноченьку мы встрчалися
Гд кирпичъ образуетъ проходъ…
Вотъ за это за все, за кирпичики
Полюбила я этотъ заводъ…
Надъ заломъ дружно неслось:
— Вотъ за это за все, за кирпичики
Полюбила я этотъ заводъ…

***

Къ концу второго отдленiя въ зрительномъ зал стало еще душне и отвратительною вонью несло изъ зала отъ голодной, усталой, разопрвшей толпы. Народный комиссаръ ухалъ и на его мст развязно сидлъ Нартовъ и въ подчеркнуто свободномъ, ‘товарищескомъ’ тон говорилъ съ Исаакомъ Моисеевичемъ. Въ заднихъ рядахъ курили, что было строго запрещено. Кое гд двицы сидли на колняхъ у своихъ кавалеровъ. Въ проход раздавались пьяные крики. Кого-то выводили.
—————————————————стояло: — ‘Гр. Жильцова. Декламацiя’.
Жена знала, что, когда стали спиной къ Пушкину и лицомъ къ Демьяну Бдному и Есенину — искать стиховъ у старыхъ классиковъ — а сколько и какихъ прекрасныхъ — она знала — нельзя. Она обожглась на Глинк въ первомъ отдленiи, но она не образумилась. Ей совтовали сказать куплеты про Чемберлена, или красноармейскую частушку про Чанъ-Кай-Шена:
— Чанъ-Кай-Ши сидитъ на пушк,
А мы его по макушк —
Бацъ… бацъ… бацъ…
Это было въ дух публики и должно было произвести фуроръ, это кром того соотвтствовало и политическому моменту, но Женя не сдавалась.
‘Догнать и перегнать’ толпу!
Женя знала, что совтская власть къ поэтамъ футуристамъ относится благосклонно. Гумилева она разстрляла, но скоре изъ административнаго усердiя, чмъ по убжденiю. Стихи-же Блока, Волошина, Анны Ахматовой среди мо-лодыхъ Вуз-овцевъ были въ большомъ ходу. Они почитались модными и отвчали духу времени. Въ нихъ порою слышалось то дерзновенiе, которое почиталось молодежью превыше всего. Часто въ нихъ было два смысла — бери любой, какой теб больше по вкусу. Иногда звучала и тонкая насмшка надъ религiей и родиной, что забронировывало ихъ отъ придирокъ не въ мру усердныхъ большевицкихъ цензоровъ.
Женя подняла голубые глаза выше толпы, чтобы не видть лицъ и сказала:
— ‘Святая Русь’, стихотворенiе Максимилiана Волошина.
Грудной голосъ былъ низокъ и звучалъ съ тмъ прiятнымъ надрывомъ, съ какимъ читали стихи лучшiя русскiя драматическiя актрисы. Въ немъ отразилась школа Савиной, Стрепетовой, Комиссаржевской, Читау, Ведринской…
Женя была уврена въ себ. Казалось самый звукъ ея голоса долженъ былъ растворить двери сердецъ слушателей, дойдти до ихъ Русскаго нутра.
— Святая!.. Гмъ… Къ растудыкиной матери всхъ святыхъ, — раздался чей-то мрачный, пьяный басъ.
Истерическiй женскiй голосъ поддержалъ его.
— Нонче святыхъ бол нтъ! Нечего народъ зря морочить!
— И никакихъ Максимилiановъ… Товарища Волошина! — крикнулъ, прикладывая руку рупоромъ ко рту, молодой человкъ въ черной толстовк.
Начало не предвщало ничего хорошаго, но Женю точно понесло. Она стойко выдержала возгласы съ мстъ и начала спокойно, сильнымъ, глубокимъ, далеко несущимъ голосомъ:
— ‘Суздаль да Москва не для тебя-ли
По удламъ земли собирали,
Да тугую съ золотомъ суму? —
Въ рундукахъ приданое копили
И тебя невстою растили
Въ росписномъ, да тсномъ терему?..
Въ зал установилнсь какая-то зловщая, настороженная тишина. Какъ видно ожидали ‘другого смысла’.
Женя очень волновалась. Ея голосъ дрожалъ и съ силою, любовью, страстью и горечью страшнаго презрнiя она бросала въ толпу заключительныя строки стихотворенiя:
— Я-ль въ тебя посмю бросить камень,
Осужу-ль страстной и буйный пламень?..
Въ грязь лицомъ теб-ль не поклонюсь…
Слдъ босой ноги благословляя —
Ты — бездомная, гулящая, хмльная,
Во Христ юродивая Русь!..
Громъ рукоплесканiй раздался по залу. ‘Дошло’, — подумала Женя. Да!.. Дошло, но какъ?..
— Поклонись проклятая буржуазiя, личикомъ умытымъ въ грязь, — отчетливо сказалъ кто то во второмъ ряду и сейчасъ же раздались неистовые крики:
— Это такъ!.. такъ!..
— Въ Бога!.. Въ мать!.. въ мать!..
— Сволочи, скажутъ тож-жа. Мало ихъ душили!..
— Бездомная!.. Поживи по нашему, не наживешь тогда дома!..
— Русь!.. Забыть надо-ть самое слово это подлое!..
— Въ мать!.. мать!.. мать!..

***

Женя не помнила, какъ сошла она со сцены. Товарищъ Нартовъ велъ ее подъ руку и говорилъ ей:
— Э-ехъ, гражданочка, Чанъ-Кай-Ши на пушк куда доходчиве бы вышло…
Исаакъ Моисеевичъ въ артистической съ кислой гримасой благодарилъ ‘за доставленное удовольствiе’. Кто-то, должно быть, это была Шура, надлъ на Женю ея старенькую кофточку на ват и закуталъ голову шерстянымъ платкомъ.
Изящный, въ своемъ род (каррикатура, — подумала про него Шура) матросъ и красноармеецъ провожали двушекъ до улицы. Красноармеецъ несъ какiе-то кулечки и пакеты — народная плата артистк за выступленiе: — мука, сахаръ, сало, чай и другiе припасы.
Матросъ позвалъ извощика.
Стояла промозглая ноябрьская ночь. За прошлые дни много нападало снга, и онъ лежалъ большими сугробами, тяжелый, рыхлый и грязный. Санки остановились у подъзда. Матросъ отстегнулъ рваную сырую полость.
— Пожалуйте, товарищъ Жильцова. Извозецъ, естественно, неважный, да какъ-нибудь доплыветъ до вашего порта. Товарищъ Сергевъ, положьте кулечки гражданочкамъ подъ ножки… Ну спасибо большое за пнiе… За стихи тоже особое… Разуважили братву… Съ коммунистическимъ!..
Онъ пожалъ руки Жен и Шур.
— Ну, гражданинъ, трогай!.. Нашпаривай!.. На Кабинетскую къ Николаевской. Да не вывали часомъ душечекъ…
Всю дорогу Женя молчала, отвернувшись отъ двоюродной сестры. Слезы и рыданiя тяжелымъ клубкомъ стояли въ горл, и Женя съ трудомъ ихъ сдерживала. Шура приписывала молчанiе сестры ея волненiю и, — чуткая, — не мшала ей разговоромъ и распросами.
Когда подъхали къ воротамъ, Женя побжала черезъ дворъ и, ничего не отвчая на вопросы отворившей ей дверь матери, помчалась черезъ корридоръ въ свою комнату и бросилась на постель лицомъ въ подушки.
— Что съ Женей?.. — спросила Ольга Пехровна, когда появилась Шура, нагруженная кульками и свертками. — Что случилось?..
— Ничего не случилось, Напротивъ все сошло прекрасно и Женя отлично декламировала и пла. Успхъ чрезвычайный… Да вотъ видишь, тетя, и матерьяльный даже успхъ, — показала Шура на кульки… Но, конечно, нервы должны были быть страшно напряжены… Ну и голодала она послднее время. На голодный то желудокъ такiя потрясенiя… Я пройду къ ней, а вы, тетя, посмотрите-ка ея добычу. Мн кажется тутъ даже и чай есть.
— Боже ты мой!.. Такъ я сейчасъ и заварю… Старикамъ моимъ снесу. Сколько годовъ чая то мы и не видали.
Шура прошла къ Жен. Та лежала на постели въ помятомъ плать и дергалась отъ рыданiй.
— Женюха, что съ тобою, моя милая?..
Женя приподнялась съ подушекъ, схватила руку Шуры и, прижимаясь къ ней мокрымъ отъ слезъ лицомъ, всхлипывая, какъ ребенокъ, стала отрывисто, сквозь слезы говорить:
— Шура… Ты меня теперь презираешь?.. Ненавидишь?.. скажи?..
— Да что съ тобою, Женя…
— Скажешь… Продалась… Бисеръ метала… За кулекъ муки Россiю имъ предала… Красоту… Глинку… Имъ, свиньямъ… Такой жемчугъ… На-те, смйтесь… Издвайтесь… Все свое святое, имъ выложила. Вдь это-же подлость!.. Я теперь и себя ненавижу… И ихъ всхъ… Думала ихъ прельстить… Кровью захлёстанныхъ… Подлая я сама съ ними стала.
Въ столовой звякнулъ чайникъ, загремла посуда. Ольга Петровна наставляла примусъ.
— Господи!.. До чего людей довели!.. Мамочка… За щепотку чая… За ласковое слово… Кого?.. Шура!.. Чье ласковое слово?.. Матроса съ ‘Авроры’… Который насъ всхъ убилъ и принизилъ…
— Женя… Да постой, глупая… Помолчи… Да ничего такого не было… Напротивъ, отлично… И то, что ты спла имъ, поврь, оставитъ какой-то слдъ…
— Нтъ, что ужъ утшать меня. Не маленькая, сама понимаю… Неужели и ты, Шура, за горсть муки?.. Горсть муки? Это-же воспитанiе голодомъ. Какъ зврей дрессируютъ… Покорны мы очень стали… А они издваются надъ нами.
Женя притягивала къ себ Шуру и цловала ее, потомъ отталкивала и долгимъ пронзительнымъ взглядомъ смотрла въ глаза двоюродной сестры, точно пыталась вывдать, что у той на душ, что она думаетъ и какъ смотритъ на нее.
— Нтъ… Чувствую… Ты, Шура, не можешь теперь не презирать меня. Господи!.. А, если-бы онъ-то!.. Геннадiй, все это увидалъ, что-бы онъ-то про меня сказалъ!..
Ольга Петровна пришла звать пить чай… Чай! Это былъ настоящiй чай!.. Не мифъ, не сказка, а чай на яву…
— Женя, встань, милая, пригладься и выйди… Не хорошо такъ огорчать мать, а о томъ, что было, мы посл поговоримъ, когда ты успокоишься. Увряю тебя, что никто тебя ни презирать, ни осуждать за то, что ты сдлала не можетъ и не будетъ…
— Ну, ладно, — махнула рукого Женя и стала приводить себя въ порядокъ.
Ольга Петровна за столомъ сидла. Примусъ подл уютно ворчалъ. Блый паръ струился изъ чайника. У Ольги Петровны былъ довольный и счастливый видъ.
— Ну, спасибо, Женечка. Въ накладку пью… Только сегодня… Для такого случая… И имъ снесла въ накладку. Вдь сколько лтъ такъ не пили… Прости.
Женя тяжелыми, шалыми глазами, горящими отъ недавнихъ слезъ посмотрла на мать и вдругъ пронзительно громко запла на всю квартиру:
— За веселый тотъ шумъ, за кирпичики,
Полюбила я этотъ заводъ!..
И захохотала и забилась въ истерическомъ припадк.

XXII

На другой день утромъ, когда Женя и Шура уже ушли на службу, а Ольга Петровна съ Матвемъ Трофимовичемъ и Борисомъ Николаевичемъ въ столовой пили чай, совсмъ неожиданно, прiхалъ изъ Москвы ея отецъ — протопопъ Петръ.
Онъ вошелъ за Ольгой Петровной, отворявшей ему двери и принявшей отъ него немудрый его багажъ, небольшой свертокъ, завернутый въ клеенку и окрученный веревкой и сказалъ, какъ обычно:
— Миръ вамъ!..
Зятья поцловались съ тестемъ.
Сталъ точно еще выше и худе отецъ Петръ. И точно годы его не брали. Ему было за семьдесятъ, а все былъ онъ юношески строенъ и прямъ, какъ пальма. Въ темно-лиловой старой шелковой ряс, тщательно подшитой и подштопанной въ протертыхъ мстахъ, съ большимъ уже не золотымъ, но деревяннымъ наперснымъ крестомъ на груди, онъ былъ очень красивъ и представителенъ со своими густыми, темными въ сильной просди волосами, длинными волнами покрывавшими его плечи. Онъ слъ за столъ и принялъ изъ рукъ дочери стаканъ съ чаемъ.
— Ого!.. Да, настоящiй!.. Вотъ, какъ вы тутъ въ Питер пируете… Я три года такого не видалъ. У самого патрiарха такого не было.
Сдая борода лежала красивыми завитками на груди. Худое лицо было блдно и изможденно. Большiе синiе глаза, такiе, какiе были у всхъ его дочерей и внучекъ горли неукротимымъ блескомъ.
— Откуда достали?.. Только коммунисты такой и имютъ.
— Женя вчера получила за свое пнiе у красноармейцевъ и матросовъ въ концерт.
— Подвизается… Цнный подарокъ… Мы студентами были… Въ наше время артисткамъ цвты подносили… Бриллiанты и золото. Теперь мука и сало — цннйшiе дары стали… Квартира за вами осталась?..
— Осталась пока за нами. У насъ еще не учитывали жилплощади. Говорятъ, что у насъ не такъ тсно, какъ въ Москв.
— Очень у насъ, Оля, тсно стало… Тсно, скучено и скучно… Жизни прежней Московской нтъ. Вс спшатъ куда-то… Точно гонитъ ихъ кто… А посл кончины патрiарха такъ и послдней смертной тоской на городъ повяло.
— Вы, батюшка, надолго къ намъ?
— Меня перевели совсмъ сюда. Патрiархъ хлопоталъ, чтобы въ Кiевъ меня. ‘Подкормиться теб надобно’, — говорилъ онъ мн. И архiерею писалъ, чтобы въ Кiевъ, да у насъ нын не патрiархъ, а Чека… Вотъ и послали меня сюда соборнымъ протоiереемъ… Списался… Я радъ… Съ вами хотя повидаться удалось. Завтра буду предстоять предь Господомъ во храм.
— Вы, батюшка, у насъ и остановитесь. Я вамъ Гурочкину комнату приготовлю.
— Спасибо. Сегодня, если позволишь, устрой. Надо отдохнуть съ дороги и съ мыслями собраться… Мысли все у меня… Ну потомъ узнаете… Горами двигать… Коли Господь, сподобить. Не все же зври… Что твои?.. Машины?..
— Писала вамъ… Отъ Гурiя пятый годъ молчанiе. Какъ узнаешь?.. Говорятъ вс погибли… Которые остались, заграницу подались, тоже не на сладкое житье… Гд онъ?.. Я въ поминанiе за упокой вписала. О Волод и говорить не хочется. Слыхала — у нихъ !.. Хуже смерти. Прости меня, Господи. Ваню въ третьемъ году разстрляли… Маша, какъ умерла, Мура ушла съ комиссаромъ. Нина пошла въ деревню и только мы о ней и слыхали. Вотъ что отъ насъ осталось… Можетъ быть, батюшка, Гурiй то и живъ, да вдь не напишетъ…
— Не напишетъ… Подвести боится. Въ Москв Архаровыхъ сынъ черезъ посольство связь съ родными установилъ… Писалъ имъ… Доллары посылалъ… Ну донесли, какъ это у насъ теперь водится. Старика Архарова, семьдесятъ лтъ ему, — разстрляли… Мать сослали въ Соловки. Люди сказывали — померла старуха въ дорог.
— Да за что-же…, — возмутился Антонскiй.
— У насъ это очень строго. Отецъ блогвардейца… За не донесенiе, обманъ совтской власти и шпiонажъ… Сокрытiе иностранной валюты… Получи письмо съ заграничной маркой, или пошли письмо заграницу того и гляди притянуть… Что, почему, кому? — вотъ и шпiонажъ. Да… Житейское море воздвизаемое!.. Порастерялись вс. За Димитрiя, Ивана, за Марью мою кротчайшую молюсь ежечасно — да помянетъ ихъ Господь во Царствiи своемъ… Тихонъ, слыхаль отъ Надежды, — живъ. Въ горахъ кавказскихъ скитается, звриную жизнь ведетъ. А мы?.. Кротость ягненка… Да не лучше иной разъ волкъ ягненка? И не достойне въ другой разъ злоба и ненависть, чмъ любовь и всепрощенiе? Бывъ въ сослуженiи съ покойнымъ патрiархомъ Тихономъ не разъ мы о семъ предмет со страстями препирались. Онъ съ кротостью и смиренiемъ, а я съ Туберозовскимъ {Протопопъ Туберозовъ — герой романа Лскова ‘Соборяне’.} пламеннымъ наскокомъ.
— Ну и что-же патрiархъ?.., — спросилъ Антонскiй.
— Святой человкъ… Только мы съ нимъ по разному святость понимали, У меня святые — Георгiй Побдоносецъ, Александръ Невскiй, Патрiархъ Гермогенъ, святая Ольга — Твоя, дочушка милая, святая покровительница, святый Сергiй Радонежскiй съ Монахами Пересвтомъ и Ослябей — у него — тихiе подвижники… священно-мученики… Молчальники…
— Нелегкое положенiе его было, — сказала Ольга Петровна.
— Кто споритъ? Прямо трагическое положенiе. Помню весну 1923-го года. Выпустили тогда святйшаго изъ тюрьмы, прiхалъ онъ къ себ. Горенки у него низкiя, крошечныя, самъ онъ худенькiй, маленькiй, въ чемъ душа-то держится… А вдь онъ — патрiархъ всея Россiи!.. Онъ, что папа Римскiй на Запад, то онъ на Восток… Отъ Финскихъ хладныхъ скалъ до пламенной Колходы, отъ потрясеннаго Кремля до стнъ недвижнаго Китая — онъ!.. Патрiархъ Т и х о н ъ ! ! . Его слово и подвизались бы самые Ангелы за Господа Своего.. А онъ?.. Вотъ онъ… Вижу его… Вечеръ… Заря Московская догораетъ и послднiе алые лучи играютъ на оклад иконъ… Онъ изъ Чека прiхалъ посл допроса… Мы ожидали его съ превеликимъ волненiемъ… Благословилъ насъ. Я и спрашиваю съ дерзновенiемъ: — ‘ваше святйшество… ну, что?.. Какъ?..’. А онъ благостно такъ и съ тонкой что-ли насмшкой надъ самимъ собою отвчаетъ: — ‘головку общали срубить’.
— Батюшка, и точно такъ, — сказала Ольга Петровна, — каждую минуту смерть его ожидала…
— Ангеломъ своимъ заповсть о теб, да никогда преткнеши ногу твою… На аспида и василиска наступиши и попереши главу льва и змiя!.. Точно смерть… Нтъ… Никогда они не пошли бы на его смерть. Имъ ими убитый, или замученный патрiархъ былъ много страшне живого, или такъ благостно въ Боз почившаго. Они и похороны ему такiя устроили и народа допустили уймы, чтобы видли, какъ онъ умеръ… Мн разсказывали, что Ленинъ про него сказалъ: — ‘мы изъ него второго патрiарха Гермогена длать не будемъ’… Они прежде всего — богоборцы… Крупская — жена Ленина, читала о воспитанiи дтей. Она-же у насъ педагогъ!.. ‘Тема дтской книги’ — говорила она, — ‘должна быть значима, должна давать извстную зарядку ненависти къ буржуазiи, къ классовому врагу, должна будить активность… Въ нашихъ дтяхъ должны быть мiровоззрнiе и мораль коммунистическiя. Мелкособственническая и торгашеская мораль намъ ни къ чему. Мы должны вытравлять всякiя религiозныя врованiя. Чертобсину’ — это она такъ христiанскую религiю назвала — ‘надо разъ навсегда уничтожить!.. Буржуазная’ — понимай: — христiанская — ‘мораль насквозь лицемрна, а мораль коммунистическая вытекаетъ изъ потребностей коллективнаго труда, коллективной жизни и борьбы за лучшее будущее всхъ трудящихся’… У нея — активность, коммунистическая мораль ненависти, вытравленiе религiи… Борьба!.. Ну и побда потому. Они такъ готовятъ съ самыхъ раннихъ лтъ. У нас противъ нихъ — Господь, и побда должна быть Господнихъ силъ надъ темными силами дiавола… Патрiархъ на борьбу не пошелъ. Онъ пошелъ на сдачу врагамъ Церкви. Онъ поклонился.
— Боялся что-ли?.., — спросилъ Матвй Трофимовичъ|
— За себя?.. Нтъ!.. Ручаюсь… За себя ничуть не боялся… Онъ и на плаху пошелъ-бы смиренно, съ крестнымъ знаменiемъ, какъ истинный христiанскiй мученикъ… Но не какъ подвижникъ… Не было въ немъ подвига, было лишь смиренное подвижничество… Не скажите мн, что словами играю. Истинно такъ… Онъ боялся за церковь. Въ первый годъ большевизма, въ январ 1919-го года, — онъ анаему большевикамъ провозгласилъ, а потомъ… Какъ стали большевики церкви закрывать, архiереевъ и священниковъ разстрливать и ссылать — устрашился… Пошелъ на поклонъ… И овладла тогда имъ Чека. Устроили ‘Живую церковь’, въ православiе внесли расколъ. Разршили вдовымъ священникамъ вступать во второй бракъ, каноны порушили, допустили женатыхъ священниковъ къ епископству и, какъ подхвачено это было нкоторыми честолюбцами съ радостнымъ усердiемъ! — ну и палъ тогда духомъ патрiархъ. Вс исподличались… Не стало и между духовенствомъ честныхъ людей… Ну и пропадай тогда все… Ршилъ: — надо церковь спасать… Его-ли слабыми руками было это длать? Точно забылъ, что сказалъ Христосъ: — ‘Созижду Церковь мою и врата адовы не одолютъ ю’… Забылъ, что Господь не въ рукотворенныхъ храмахъ живетъ, но небо, престолъ и земля подножiе ногъ Его!.. Забылъ, что Церковь Божiя внутрь есть, а не наружу… Пошелъ бороться за вншнее — и себя измучилъ и людей ввелъ въ соблазнъ… Усумнился въ сил Господней…
— Батюшка… Такъ-ли?.. Сколько храмовъ закрыли… Обратили въ музеи безбожiя и склады… Сколько уничтожили духовныхъ лицъ.
— Что изъ того?.. Оставшiеся храмы переполнены… Люди стоятъ на площадяхъ, чтобы услышать молитву и Слово Божiе…
— А не думаете вы, — сказалъ Антонскiй, — что храмы переполнены не потому, что врующихъ стало больше, но потому, что храмовъ стало слишкомъ мало.
— Слыхалъ я и такiе толки. Скажу: — неправда!.. Архiереевъ и священниковъ ссылаютъ на сверъ на тяжелыя работы, гд ихъ ожидаетъ смерть — а мiряне каждую службу подаютъ записки о здравiи заключенныхъ пастырей и молятся за нихъ. Возвращаемые изъ ссылки, или тюрьмы священнослужители обременены излiянiями благодарности, любви и всякаго почитанiя — это-ли не показатель силы вры?.. Чека злобствуетъ… Въ Полтав восемнадцать монаховъ было посажено на колъ, а потомъ сожжено, чего и въ Нероновы времена не видали… Въ Екатеринослав священниковъ распинали и побивали камнями… Терроръ ужасающей волной прокатился вслдъ за приходомъ большевиковъ къ власти — но передъ самою церковью были они безсильны. Меньше народа ходитъ въ церковь?.. Да, меньше… безусловно — меньше… Совтскiе служащiе боятся явно исповдывать вру… Церквей мало… Замученные, усталые, раздтые и разутые люди не могутъ далеко ходить… И всё таки идутъ… Большевики знали: — ‘поражу пастыря и разсются овцы’… Вотъ и пошли они ядовитымъ походомъ на патрiарха, а теперь идутъ на митрополита Сергiя… Митрополитъ Сергiй думаетъ подчиненiемъ имъ перехитрить ихъ. Нтъ!.. Бса не перехитришь!.. Онъ посильне тебя… Борись съ бсомъ, уничтожай его, а не лукавь съ нимъ… Апостолъ Павелъ въ посланiи къ Коринфянамъ пишетъ, — ‘не преклоняйтесь подъ чужое ярмо съ неврными’… ‘Какое общенiе праведности съ беззаконными?’… ‘Что общаго у свта съ тьмою?.. Какое согласiе между Христомъ и Велiаромъ?.. Или какое соучастiе врнаго съ неврнымъ?’… {Второе посланiе апостола Павла къ Коринфянамъ. Гл.6, ст. 14, 15}
— Значитъ у нихъ никому служить нельзя… Саботажъ полный, — тихо проговорилъ Антонскiй.
— Говоритъ апостолъ Павелъ: — ‘выйдите изъ среды ихъ и отдлитесь, говоритъ Господь, и не прикасайтесь къ нечистому, и Я прiиму васъ’… {Второе посланiе апостола Павла къ Коринфянамъ. Гл.6, ст. 17.}
— Саботировать… Бороться… Вредительствовать… Но тогда погибнешь?..
— И Господь прiиметъ васъ, — съ неукротимою врою, съ пламенною силою воскликнулъ отецъ Петръ и всталъ изъ-за стола.
Вечеромъ передъ всенощной, какъ бывало давно-давно сидлъ въ тихихъ сумеркахъ зимняго дня отецъ Петръ за старымъ разстроеннымъ роялемъ. Ольга Петровна стояла сзади него и вмсто сестеръ ея стали ея дочь и племянница. Врнымъ голосомъ въ холодный сумракъ нетопленнаго зала бросалъ отецъ Петръ святыя слова:
— Величитъ душа моя Господа и возрадовахся духъ мой о Боз Спасе моемъ.
И какъ и раньше въ т старыя времена дружно принимало отъ него родственное трiо. Голосъ Жени выдлялся и велъ остальные голоса за собою.
— Честнйшую херувимъ и славнйшую безъ сравненiя серафимъ…
Пусто было въ гостинной. Не было ни филодендроновъ, ни фикусовъ, не было амариллисовъ и не было часовъ между окнами. Часы давно обмняли на муку и на старомъ облзломъ постамент ихъ стояла безобразная закопченная печка ‘буржуйка’.
Женя просила ддушку исповдать ее, чтобы завтра за обдней прiобщиться святыхъ Таинъ.
Женя наблюдала за ддушкой. Какъ перемнили его эти годы лишенiй, страданiй и борьбы! Какъ удивительно проникновенно онъ плъ, какъ смотрлъ куда то вдаль, точно не грязныя, давно не перемненныя обои были передъ нимъ, но будто и точно видлъ онъ херувимовъ и серафимовъ и Божiю Матерь во всей Ея слав. Въ Гурочкиной комнат было темно. На письменномъ стол Гурочки горла одинокая тонкая восковая свчка и какимъ-то таинственнымъ призрачнымъ свтомъ озаряла раскрытое Евангелiе и темный деревянный крестъ. Надъ ними склонился отецъ Петръ. И будто сiянiе шло отъ его сдющихъ волосъ и точно огни горли въ его потемнвшихъ глазахъ.
Женя не узнавала ддушки. Точно нкiй Духъ стоялъ передъ столомъ и склонился къ ней, слушая ея жаркую исповдь. Несвязно и сбиваясь говорила Женя о томъ, какъ въ ея сердц любовь и прощенiе къ людямъ смнялись ненавистью и злобою и какъ стала она и себя презирать и ненавидть посл вчерашняго.
— И какъ-же мн быть, когда должна я, должна служить съ ними, чтобы кормить папу и маму, а не могу я иначе, какъ съ ненавистью ко всмъ моимъ начальникамъ и старшимъ.
И странныя слова усльшала она изъ сумрака угла комнаты, гд чуть поблескивали серебряныя нити старой епитрахили и откуда свтились огни неукротимыхъ глазъ:
— Ненавидь гонящихъ Христа! Разбирайся въ своих товарищахъ по несчастью служить сынамъ дiавола и помогай тмъ, кто, какъ и ты справедливою ненавистью пылаетъ къ нимъ… Съ вами пребудетъ Христосъ и дастъ вамъ силу побдить антихриста со всей его ратью, со всми его силами страшными, злобными. Вчерашнее твое?.. Не грхъ, не ошибка… Сотни издвались надъ тобою, а другiя унесли въ сердц своемъ тихую отраду прiобщиться къ красот, отъ Бога данной. Вруй въ Бога! Ему молись, Его призывай и Онъ спасетъ тебя!..

ХХШ

Отецъ Петръ служилъ обдню въ старинномъ собор Растреллiевской постройки на ‘площади коммунаровъ’. Какъ большинство старыхъ Петербургскихъ церквей, построенныхъ въ прошломъ и позапрошломъ вк, когда не жалли мста, когда просторенъ былъ Петербургъ, соборъ этотъ стоялъ въ глубин, въ сторон отъ улицы, на площади и былъ окруженъ довольно большимъ садомъ высокихъ голыхъ березъ. Отецъ Петръ подходилъ къ нему по широкой алле, по каменнымъ плитамъ и, когда увидалъ всю его стройную каменную громаду, купола въ золотомъ узор — ощутилъ нкiй душевный миръ.
Прекрасенъ былъ зимнiй день. Вчерашняго кислаго коричневаго тумана, какъ не бывало. Высокое блдно-голубое небо было расцвчено перламутровымъ узоромъ нжныхъ розовыхъ облаковъ-барашковъ. Солнце слпило глаза и сверкало на высокихъ снжныхъ кучахъ, наваленныхъ въ саду. Съ моря свжiй втеръ задувалъ и несъ въ городъ бодрящiй запахъ воды. Воробьи носились съ куста на кустъ и весело чирикали.
Было воскресенье, но колокола нигд не звонили. Колокольный звонъ былъ запрещенъ въ совтской республик. Въ ней не было и воскресенiй, была ‘пятидневка’ и дни отдыха не совпадали съ воскресными днями. На главныхъ улицахъ, какъ и всегда была сутолока куда-то спшащихъ оборванныхъ, голодныхъ людей, у продовольственныхъ лавокъ, у кооперативныхъ магазиновъ стояли длинныя очереди, въ нихъ хмуро топтались голодные, озлобленные люди, и была надъ городомъ страшная тишина какой-то придавленности и непревзойденной скуки. Иногда проносился по ухабистой улиц автомобиль какого-нибудь ‘начальства’, колеса буксовали на снгу, автомобиль риплъ и гремлъ, испуская черныя струи бензиноваго перегара и оставляя за собою по снгу темный слдъ.
Все это дорогой замчалъ отецъ Петръ. ‘Словъ нтъ’, — думалъ онъ — ‘сумли они своего достигнуть… Выгнали людей изъ домовъ, изъ семьи на улицу. ‘Обобществили’ народъ. Всхъ ‘оработили’. Каждаго обротали и на каждаго надли хомутъ, Длъ навалили. Стой въ очереди за пропитанiемъ, несись на другой конецъ города за справкой, за квитанцiей, за заборной книжкой, мчись на лекцiю, на собранiе, на прогулку, на экскурсiю… Стройся, слушай, что теб говорятъ коммунисты и молчи!.. молчи!!. молчи!!! Рабы!’.
Церковь была биткомъ набита народомъ. И въ оград стояла толпа. Невидимыми путями распространился слухъ, что служить будетъ старый протоiерей отецъ Петръ, сослужительствовавшiй самому патрiарху Тихону и что вроятно онъ что-нибудь скажетъ. Проповди, не одобренныя Чекою, были запрещены въ совтскомъ союз. Но отца Тегиляева помнили старики и знали, какъ онъ уметъ служить и какъ онъ бывало сильно и краснорчиво говорилъ.
Изъ малыхъ вратъ, прiоткрытыхъ служкой, отецъ Петръ посмотрлъ на прихожанъ. Все больше — старики и старухи. Въ храм было свтло. Прозрачные лучи сквозь большiя многостекольныя окна низали храмъ косыми полосами, упадали на позолоту, на прекрасную роспись иконъ Елизаветинскихъ временъ. За этими полосами тутъ, тамъ покажется въ розовой дымк молодое лицо. Копна волосъ на темени, сжатыя надъ переносицей брови узкiе глаза. Знакомый суровый видъ совтскаго молодняка. Вуз-овцы въ косыхъ рубашкахъ. Красноармеецъ въ срой шинели. Черная куртка чекиста. Малиновые четыреугольники петлицъ. Сурово нахмуренное лицо. Что они?.. Зачмъ?.. И опять старики съ лысыми и сдыми трясушимися головами, старухи въ шляпкахъ ‘довоеннаго времени’, въ длинныхъ платьяхъ, отъ грязи и снга подобранныхъ потертыми старыми резиновыми ‘пажами’.
Отцы и матери разстрлянныхъ, замученныхъ дтей, ‘классовый врагъ’, умирающiе отъ голода ‘лишенцы’, лишенные права на трудъ и хлбъ, тихо вымирающая старая Императорская Россiя.
Имъ-ли скажетъ онъ свои сокровенныя мысли, имъ-ли проповдуетъ подлиннаго Христа?.. Не имъ… Они и такъ знаютъ Христа и горячо въ Него вруютъ. Они Его не забыли… О нихъ его усердная молитва… Вотъ какая гора записокъ лежитъ на деревянномъ поднос — и все — ‘за упокой’!.. Вымираетъ, выбивается, разстрливается, замучивается въ чекистскихъ подвалахъ старая Россiя. Слезы давно выплаканы. Сердца ожесточены голодомъ и терроромъ… Имъ осталась еще молитва. Да и та на половину запрещена… Онъ скажетъ свое огневое слово вотъ тмъ, кто смотритъ съ нескрываемымъ любопытствомъ и презрнiемъ на золото украшенiй, на ободранныя иконы, кто прислушивается съ насмшливой улыбкой къ тому, что читаетъ на крылос чтецъ.
Отецъ Петръ отошелъ отъ малыхъ вратъ.
Четко и ясно читалъ псаломщикъ. Любительскiй хоръ, устанавливался на крылос. Пришла Ольга Петровна съ Женей и Шурой. Она сговаривается съ остальными пвчими. Она знаетъ, какъ любитъ ея отецъ, чтобы пли. Чуть слышно, въ полголоса, подъ сурдинку напваютъ, даютъ тонъ. Точно въ оркестр настраиваютъ инструменты.
Послднее слово проскомидiи отдалось эхомъ въ высокомъ, свтломъ купол. Въ наступивщей тишин мрно звякаютъ кольца кадила передъ иконостасомъ и поскрипываютъ сапоги отца дiакона. Медленно и торжественно открываетъ Царскiя врата отецъ Петръ и благоговйно произноситъ возгласъ.
— Аминь, — отвчаетъ хоръ, и дивными, звенящими голосами разносится къ самому куполу его аккордъ.
‘Хорошо спли’, — думаетъ отецъ Петръ. Рокочущимъ басомъ дiаконъ говоритъ ектенiю. Служба идетъ чинно и мрно. Точно и нтъ никакой совтской антихристовой власти. Ни выкриковъ, ни театральныхъ, драматическихъ прiемовъ, введенныхъ ‘обновленцами’, у кого неврующiй Александръ Введенскiй, прозванный въ народ ‘митрополитомъ Содомскимъ и Гоморрскимъ’ поощрялъ обращенiе молитвы въ храм въ нкiй кощунственный театръ.
Умилителъно нжно пропли ‘Херувимскую’, которую вела за собою несказанно прекраснымъ голосомъ Женя, и вотъ уже вступило тихое, внятное, четкое ‘Врую’. Отецъ Петръ совсмъ ушелъ въ служенiе. Три старухи и Женя прiобщались святыхъ Даровъ, Ясно и проникновенно читалъ отецъ Петръ стоя съ чашей у алтаря передъ-причастныя молитвы и Женя звонкимъ голоскомъ повторяла за нимъ и пришепетывая лепетали старухи. Посл причастiя радостенъ и свтелъ былъ точно пронизанный солнцемъ выкрикъ стройнаго хора:
— Видхомъ свтъ истинный, прiяхомъ Духа Небеснаго, обртохомъ вру истинную, нераздльнй Троиц покланяемся: — Та бо насъ спасла есть.
Конецъ службы. Сзади у ящика церковнаго старосты — движенiе. ‘Шапочный разборъ’.
Отецъ Петръ неслышными шагами вышелъ на амвонъ и сталъ передъ Царскими вратами. Въ рукахъ онъ держалъ старинный Петровскiй крестъ. Голубые глаза отца Петра сiяли необычнымъ свтомъ. Худое, изможденное лицо было прекрасно.
Шорохомъ пронеслось по церкви: — ‘проповдь… Господи!.. Вдь запрещено… Или не знаеть?.. Предупредить его?.. Да какъ’…
Заднiе подались впередъ. Пвчiе вышли изъ глубины крылоса ближе къ амвону. Ярко свтятъ солнечные лучи на позолоту храма, играютъ на крест, свтлымъ нимбомъ озаряютъ сдющую голову священника.
Вздыхаютъ старики и старухи. Вызывающе смотритъ молоднякъ.
Въ густую, затаенную, внимающую тишину входятъ ясно, отчетливымъ голосомъ сказанныя простыя слова:
— Во Имя Отца и Сына и Святого Духа…

***

— Апостолъ Павелъ въ посланiи къ Римлянамъ пишетъ: — ‘всяка душа да будетъ покорна высшимъ властямъ, ибо нтъ власти не отъ Бога, существующiя-же власти отъ Бога установлены. Посему противящiйся власти противится Божiю установленiю, а противящiеся сами навлекутъ на себя осужденiе. Ибо начальствующiе страшны не для добрыхъ длъ, но для злыхъ. Хочешь-ли не бояться власти?.. Длай добро и получишь похвалу отъ нея, ибо начальникъ есть Божiй слуга, теб на добро. Если-же длаешь зло, бойся, ибо онъ не напрасно носитъ мечъ, онъ Божiй слуга, отмститель въ наказанiе длающему злое. И потому надобно повиноваться не только изъ страха наказанiя, но и по совсти’… {Посланiе апостола Павла къ Римлянамъ. Гл. 13, ст. 1-5.}
Сказавъ это отецъ Петръ замолчалъ на мгновенiе. Женя и Шура, съ ужасомъ смотрли на ддушку. Имъ вспоминался Ангелъ Господень, какъ Онъ описанъ евангелистомъ Матеемъ: — ‘видъ его былъ какъ молнiя и одежда его бла, какъ снгъ’.
Свтлый подрясникъ и точно блисталъ въ солнечномъ луч, какъ снгъ. Молнiи сверкали изъ глазъ и все лицо было строго и непреклонно.
Отецъ Петръ продолжалъ:
— Этими словами апостола Павла думаютъ прикрыть свое преступное заблужденiе т, кто принялъ совтскую власть коммунистовъ, какъ власть отъ Бога намъ посланную. Надо знать времена! Апостолъ Павелъ писалъ это посланiе Римлянамъ. Римляне заблуждались, но они имли боговъ. У нихъ была своя строго продуманная религiя многобожiя. Они создали свою мораль и они отстаивали своихъ боговъ. Они не понимали христiанъ и они преслдовали ихъ потому, что думали, что христiане не врятъ въ Бога. Они говорили христiанамъ: — ‘поклонись нашимъ богамъ и мы отпустимъ тебя’… Тогдашнiе христiане въ большинств были евреи, а Римляне знали, кто такое евреи вообще… Апостолъ Павелъ, писалъ Титу, что евреи непокорны, пустословы и обманщики. Римляне и гнали обрзанныхъ, какъ непокорныхъ, пустослововъ и обманщиковъ. Римляне установили у себя законы, благотворные для добрыхъ длъ и эти-то законы призывалъ апостолъ Павелъ исполнять.
— Что-же мы видимъ теперь?.. У насъ власть не только не знающая Бога, отрицающая Его, но власть борющаяся съ Богомъ, стремящаяся уничтожить Бога въ сердцахъ людей. Мы, врующiе, стоимъ на одномъ конц браннаго поля — они, большевики, на другомъ. И между нами ничего другого не можетъ быть, кром самой ожесточенной борьбы. Большевики говорятъ: — ‘мы боремся за душу человка, чтобы вытравить ее, насмшкой, издвательствомъ, прямымъ преслдованiемъ уничтожить въ ней вру въ Бога’. Что-же будемъ молчать на это?.. Ссылаться на апостола Павла?.. Никакъ!..
— Начальствующiе страшны для злыхъ длъ… Но, если начальствующiе сами покровительствуютъ злымъ дламъ, отъ Бога-ли они поставлены?.. Декретами нашего правительства вс заповди Господни нарушены и изврашены… Со страхомъ наказанiя, жестокой кары входите вы въ храмъ и далеко не уврены благополучно-ли вы выйдете изъ него… Гд благостный перезвонъ колоколовъ, гд наши великiе благовсты, возвщавшiе и старому и немощному о томъ, что идетъ служба въ церквяхъ?.. Все это запрещено. Гд почитанiе родителей и семья, произрастающая въ мир и любви? Злые безпризорные бродятъ по улицамъ, какъ стаи голодныхъ волковъ и вы сторонитесь, страшно сказать Русскихъ дтей! Горы дтскихъ сиротскихъ труповъ валяются по подваламъ безъ погребенiя!.. Сравню-ли я такое: наше правительство, такую нашу власть съ Римскими властями и скажу-ли что эта власть отъ Бога постановлена?… А что, если это не Господня власть, но дiавольская сила антихриста поставила намъ всхъ этихъ комиссаровъ и коммунистовъ? Господь учитъ нась — ‘не укради’ — а вамъ говорятъ: — ‘грабь награбленное’… Господь заповдалъ намъ: — ‘не убiй’ — смрадомъ мертвечины множества невинно разстрлянныхъ людей пропитанъ самый воздухъ нашего союза… ‘Не прелюбы сотвори’ и — браки на сутки и несчастныя брошенныя женщины, обращенныя въ рабство!.. ‘Не сотвори себ кумира’ — каменные и бронзовые истуканы стоятъ по всмъ городамъ и въ самой Москв высится мавзолей, къ которому водятъ принудительно на поклонъ народныя толпы!..
Страшная, придавленная, послдняя тишина, какая бываетъ въ суд въ ожиданiи вынесенiя смертнаго приговора стояла въ храм. Звенящимъ металломъ благовста неслись прихожанамъ въ самыя ихъ сердца волнующiя, вдохновенныя слова протоiерея Петра. Во дни апостоловъ только и бывало такое пламенное краснорчiе. Люди стояли, низко опустивъ головы. Казалось, если-бы могли они, какъ птицы вобрать головы въ шеи, спрятать ихъ подъ крылья, они сделали-бы такъ. Ноги свинцомъ налились. И выйдти уже не смли и боялись даже вздохнуть: — самый вздохъ могъ быть истолкованъ, какъ сочувствiе.
Молодежь съ узкими лбами и глазами, напряженно смотрящими не опускала головъ. Она, казалось, ожидала, чмъ кончитъ этотъ дерзновенно смлый попъ.
— Говоритъ писанiе про дiавола: — ложь есть и отецъ лжи. Какимъ густымъ туманомъ лжи окутаны вы, весь народъ, вс прiзжiе, скажу прямо — весь мiръ! Не было никогда въ мiр такой лжи. Вамъ объявили пятилтку. Строятъ громадные заводы, говорятъ объ индустрiализацiи страны. На послднiе гроши нищаго, голоднаго народа строятъ при помощи иностранцевъ всевозможные гиганты — Днпро-строи, Кузнецк-строи, Ангаро-строи, Волхов-строи… Безумцы и наглые обманщики! Они забыли, что ‘аще не Господь созиждетъ зданiе — всуе трудяйся зиждущiе’… Всуе!.. Понапрасну тяжелыя, каторжныя работы строющихъ. Понапрасну громадныя затраты на машины и оборудованiе. Кому нужна электрофикацiя въ такихъ размрахъ, какiе можетъ дать Днпрострой?.. Кого будутъ освщать, какiя машины приводить въ движенiе въ Прибайкальской тундр… И такъ все, что ни длаетъ дiавольская, лживая власть. Пыль въ глаза пускаютъ… Яко ложь есть и отецъ лжи!.. Шайка фанатиковъ?.. Нтъ стая бсовъ владетъ вами… Имъ-ли буду призывать я повиноваться словами апостола Павла?..
Отецъ Петръ до этого мста говорилъ ровно и спококно. Его голосъ не подымался, но вдругъ съ силою, неожиданною отъ его стараго, казалось, немощнаго тла онъ возгласилъ:
— Никогда!.., — отецъ Петръ высоко поднялъ крестъ надъ головою. — Никогда нельзя къ нашей власти примнять посланiе апостола Павла. И, если-бы нын писалъ вамъ апостолъ Павелъ, писалъ вамъ, гражданамъ не Римской, но совтской республики — онъ призывалъ-бы васъ не къ покорности, но къ бунту… Къ бунту!.. къ возстанiю!.. къ противоборству во всемъ… Ибо наши начальствующiе страшны для добрыхъ длъ… Ибо они носятъ мечъ напрасно — для покровительства всему злому, развратному и скверному…
Отецъ Петръ сдлалъ крошечную паузу и сказалъ сильно и проникновенно.
— Головку срубятъ?..
На мгновенiе онъ опустилъ свою красивую голову, но сейчасъ-же высоко и гордо поднялъ ее.
— Какая польза человку, если онъ прiобртетъ мiръ, а душ своей повредитъ?.. Мiръ ненавидлъ Христа за то, что Христосъ свидтельствовалъ о немъ, что дла его злы… Пусть и меня возненавидитъ. Но скажу, и паки и паки повторю: — злы дла совтскiя и ведутъ къ нашей погибели… А убьютъ?.. Сколькихъ убили?.. Говоритъ Христосъ: — ‘не бойтесь убивающихъ тло, души-же не могущихъ убить’!.. Аминь.

***

Когда, какъ всегда это длаютъ священники, отецъ Петръ, въ полголоса читая молитвы, прибиралъ жертвеннiкъ, къ нему подошелъ какой-то молодой человкъ, не изъ служащихъ при храм, но постороннiй, и прошепталъ на ухо отцу Петру:
— Батюшка… Не уходите… Скройтесь… Тутъ подвалъ есть. Чекисты ждутъ убить васъ.
Ничто не дрогнуло въ лиц отца Петра, Онъ продолжалъ спокойно и благоговйно укладывать священные предметы въ углу жертвенника и накрылъ ихъ чистымъ полотномъ. Потомъ съ молитвою снялъ епитрахиль, прошелъ в ризницу, надлъ рясу и потертую съ мховымъ воротникомъ шубу. Обыкновенно отецъ дiаконъ, причетникъ, или кто нибудь изъ хора помогали священнику и подавали ему одтьтся. Въ такiя минуты обмнивались впечатлнiями о служб, о количеств прихожанъ, и уже, конечно, о проповди.. А о такой проповди, казалось-бы, какъ не поговорить?.. Но сейчасъ почти никого не было. Старый дiаконъ стоялъ въ углу алтаря и былъ, какъ пришибленный. Полная тишина была въ алтар и храм, изъ котораго выходили прихожане.
— Прощайте, отецъ дiаконъ. Не осудите во грхахъ моихъ!
Дiаконъ молча поклонился.
Держа шапку въ рук, въ распахнутой шуб, съ ясно виднымъ деревяннымъ крестомъ на груди, высоко неся голову, спокойной, твердой походкой пошелъ отецъ Петръ по ковровой дорожк къ выходу. Въ храм мало оставалось народа, и т, кто задержался еще у выхода, увидвъ отца Петра шарахнулись отъ него въ сторону, широко очищая ему дорогу.
Отецъ Петръ вышелъ на паперть.
Вся обширная площадъ передъ храмомъ, скверъ въ этомъ мст раздавшiйся въ стороны были густо покрыты народною толпою. Народъ стоялъ молча, точно ожидая чего-то. Въ синемъ неб четокъ былъ кружевной черный узоръ голыхъ втвей высокихъ березъ и тополей. На карниз надъ входомъ гулькали на солнц голуби и чирикали въ верхнихъ вткахъ воробьи. Гд-то одинъ разъ каркнула ворона. И было что-то мертвящее, кладбищенское въ молчаливомъ ожиданiи толпы. Такъ ожидаютъ на похоронахъ выноса изъ церкви гроба.
Какъ только отецъ Петръ показался наружу, стоявшiе сбоку дверей какiе то молодые люди бросились на него и крпко схватили за руки. Ихъ было человкъ семь, восемь, въ рабочихъ каскеткахъ и чекистовъ въ кожаныхъ шапкахъ.
Гробовая тишина нарушена была дкими, злобными ругательствами:
— А гадъ паршивый!.. Контру разводить будешь!
— Завелъ бузу, старый поганецъ!..
— Ишь оратель какой выискался!..
— Не отъ Бога совтская власть?.. Ищи своего Бога. Ид онъ есть такой!!.. Смотрите, граждане, какъ Богъ защититъ своего поклонника.
— Въ бога!.. въ мать!.. въ матъ!!. мать!!!
— Бей его въ дымъ и кровь!..
— Старикашка зловредный!
Подъ эти крики отецъ Петръ усплъ оглядть толпу. Человкъ восемьсотъ стояло кругомъ. Конечно, больше старики и старухи, но были и молодые. Старые съ жуткимъ страхомъ, слезящимися глазами, качая головами, смотрли на священника, схваченнаго чекистами. Кое кто обнажилъ головы. Молодые, кто съ удивленiемъ, кто съ любопытствомъ, кто равнодушно смотрли на все, что происходило. Никто не тронулся съ мста, хотя казалось — навались толпа на чекистовъ и рабочихъ и во мгновенiе ока смяли-бы схватившихъ отца Петра и освободили-бы священника. Но никто не сдвинулся съ мста, никто ничего не сказалъ, и нмая, недвижная толпа стояла, какъ черная декорацiя.
Сзади раздался выстрлъ. Вс знали, что это былъ нарочный ‘провокаторскiй’ выстрлъ. Кто могъ тогда стрлять, кром чекистовъ?.. У кого въ т дни могло быть оружiе?.. Испуганные голуби съ трепыханiемъ крыльевъ пестрого стаею взмыли надъ храмомъ.
Стоявшiй сбоку отца Петра здоровый чекистъ съ размаху чмъ-то тяжелымъ, зажатымъ въ кулак ударилъ отца Петра по виску. Темная кровь хлынула и гранатовыми каплями повисла на бород. Второй страшный ударъ свалилъ съ ногъ отца Петра. Тотъ ослъ на камни ступеней. Безсильно свсилась голова, но сейчасъ-же и приполнялась и толпа увидла одинъ громадный, наполовину выбитый изъ орбиты глазъ. Онъ болзненно дернулся, пошевелился и, точно кого-то разъискивая въ толп, медленно обвелъ народъ незабываемымъ ужаснымъ взгядомъ.
Восемь человкъ возились надъ лежащимъ священникомъ, били его, топтали ногами, изрыгая страшныя, неслыханныя богохульственныя проклятiя.
Толпа продолжала молча и неподвижно стоять. Человкъ, въ распахнутой на груди кожаной куртк, потрясая въ рук револьверомъ дико, въ какомъ-то восторг кричалъ. Шапка свалилась съ его головы. Вихрастые черные волосы колтуномъ на макушк торчали. Узкiе глаза были, какъ у пьянаго.
— Граждане!.. Коммунизмъ вамъ принесъ свободу!.. Вотъ такiе васъ смущаютъ!.. Власть народа уметъ охранить васъ отъ нихъ!.. Враги они!
Стоявшiй сбоку чекистъ, большой нескладный парень въ длинной красноармейской шинели и въ шапк треухомъ, съ помятыми полями сказалъ не то съ жалостью, не то съ презрнiемъ:
— Скопырнулся зловредный оратель.
— Трепыхается еще… Не подохъ!..
— Они культъ-то этотъ!.. Людоды крпкiе!..
За толпою раздались звонки пожарныхъ саней. Должно быть кмъ нибудь вызванные пожарные прiхали за убитымъ. Толпа молча разступилась, пропуская ихъ черезъ скверъ. Тло отца Петра сбросили въ сани и рысью повезли черезъ толпу. Милицейскiй солдатъ стоялъ надъ тломъ. Сдая голова отца Петра съ окровавленной бородой подпрыгивала на ухабахъ и казалось голубой глазъ все продолжалъ ворочаться, съ презрнiемъ и недоумнiемъ осматривая православныхъ, стоявшихъ на церковномъ двор.

XXIV

— Да что вы, гражданка… Да ншто это возможно?.. Разв не видите?.. Не знаете, какiе это люди?..
Три женщины схватили Ольгу Петровну и не пускали ее черезъ толпу. Та билась въ ихъ рукахъ и, заливаясь слезами, говорила:
— Да поймите, гражданки… Это-же отецъ… Мой отецъ..
— Бога побойтесь, гражданка… Молчите… Не услыхалъ-бы кто на грхъ… Не побжалъ-бы къ нимъ… Не донесъ…
— Они-же убьютъ его…
— Очень даже просто, что и убьютъ… Ничего не подлаете… Ихъ теперь власть… Народная!..
— Сами чай, видите, сколько народа стоитъ, никто съ мста не сдвинется, такъ что-же вы-то одна подлаете… И себя только погубите и имъ лучше съ того не станетъ.
— Мама, оставь, — нагнувшись къ матери, бившейся въ рукахъ державшихъ ее женщинъ сказала Женя.
— Тетя… Что-же мы можемъ длать?..
Женя и Шура опустились на колни подл Ольги Петровны и цловали ея руки.
— Мама… Намъ только молиться… Молиться!.. Господь мученическую кончину посылаетъ ддушк!.. Святой нашъ ддушка…
— Да не кричите вы ради самого Господа… Вдь кругомъ народъ… Кто его знаетъ, что за люди… Сами на себ бду накликаютъ…
Когда сани промчались въ комиссарiатъ, Ольгу Петровну отпустили и она побжала съ Женей и Шурой за санями.
Но въ комиссарiат уже не оказалось тла отца Петра. Ольг Петровн сказали, что его отвезли вроятно въ Чрезвычайку на Гороховую.
Все пшкомъ, — голодныя, — он съ утра не ли, три женщины пошли въ Чрезвычайную комиссiю.
Яркiй солнечный день радостно сiялъ надъ городомъ. Блы были снга въ Александровскомъ саду у Адмиралтейства. Отъ Невы несло крпкимъ морозомъ и свжестью. Но ни Ольга Петровна, ни двушки ничего не замчали. Страшныя, черныя мысли полонили ихъ.
Въ канцелярiи Чрезвычайной комиссiи Ольгу Петровну долго допрашивали. Ее задержали часа на четыре, потомъ допрашивали Женю и Шуру, двушекъ посл допроса отпустили, Ольгу же Петровну продержали до позднихъ сумерекъ и, наконецъ, дали ей ярлыкъ къ завдующему учетомъ тлъ казненныхъ, на выдачу ей трупа гражданина Петра Тегиляева.
Уже совсмъ ночью добралась Ольга Петровна до этого страшнаго завдующаго. Сторожъ, къ которому она обратилась съ запиской, сказалъ, что надо доложить самому Зав-у.
— И-и, родная!.. Сколько ихъ тутъ проходитъ… Разв кого упомнишь?.. Иной день двсти и поболе разстрлянныхъ бываетъ… Какъ на Ленина, помните, покушенiе то было такъ народа въ тотъ день положили безъ счета и молодыхъ и старыхъ. Извстно — народная власть — не Царская… Милости отъ нея не жди.
Завдующiй, лтъ тридцати хмурый мужчина интеллигентнаго вида, красноносый и, похоже, что нсколько и пьяный, просмотрлъ записку и холодно сказалъ:
— Къ глубочайшему моему сожалнiю, уважаемая гражданка, тла протоiерея Петра Тегиляева выдать вамъ не могу.
— Позвольте… Но, почему?.. Въ записк сказано… Я столько хлопотала… Это-же изъ самой Чрезвычайной комиссiи.
— Точно, многоуважаемая гражданка, все написано такъ, что я даже прямо обязанъ вамъ выдать для погребенiя тло гражданина Тегиляева… Но я не могу этого сдлать по той простой причин, что у меня этого тла уже нтъ…
— Куда-же оно двалось?..
— Привезшiе тло чекисты мн сказали, что въ предупрежденiе открытiя новыхъ мощей… Какъ смерть послдовала при совсмъ особыхъ обстоятельствахъ… ну религiозные предразсудки въ народ не совсмъ еще вытравлены… И тоже, какъ это у насъ и раньше въ голодный 1921-й годъ практиковалось… Тло передано китайцамъ, порублено ими и еще днемъ отвезено въ Зоологическiй садъ на кормленiе зврямъ… Мучениковъ въ совтской республик быть не должно… Не должно-съ!..
Нсколько долгихъ и очень тяжелыхъ мгновенiй Ольга Петровна молча стояла противъ завдующаго учетомъ тлъ. Взглядъ ея былъ пронзителенъ и полонъ глубокаго горя.
— Та-акъ, — наконецъ, тихо и странно спокойно сказала она. — По всему видно — вы человкъ образованный… Такъ вотъ… Вы вроятно знаете, что Римскiе императоры отдавали въ цирк христiанъ на растерзанiе хищнымъ зврямъ. Тла мучениковъ бывали пожраны… Это, однако, не помшало церкви признать ихъ великомучениками и установить почитанiе ихъ…
Съ громаднымъ изумленiемъ завдующiй смотрлъ на Ольгу Петровну. Онъ даже всталъ передъ нею и, низко кланяясь, сказалъ въ какомъ-то раздумьи:
— Уважаемая гражданка, — голосъ его звучалъ торжественно, — вы правы, вы совершенно правы!.. Совтская власть, оказывается, маленькую промашку сдлала… Ваше счастье, что никто нашего разговора здсь не слышитъ… Можете идти-съ!.. Я ничмъ вамъ помочь не могу-съ! Записывайте великомученика Петра въ ваши святцы…
Ольга Петровна повернулась и, шатаясь отъ слабости, давясь отъ слезъ, вышла изъ конторы.
Она совсмъ не помнила, какъ вернулась домой.

***

Съ этого дня страшная, жуткая тишина, тишина смертнаго часа установилась въ дом Жильцовыхъ. Послдняя тоска вошла въ него. Жизнь стала обреченная. Голодъ, холодъ, суета совтской жизни обступили ихъ и вытравили вс интересы. Была одна дума — какъ бы пость… И эта дума была у всхъ. Никто не думалъ сопротивляться. Никто ни во что больше не врилъ и ни на что не надялся.
Страшное царство Сатаны наступило на Святой Руси…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I.

Годы, какъ дни, и дни, какъ годы — длинные, безконечные, безпросвтные, тяжелые. Кажется, никогда сонъ не смежитъ глаза. А когда и заснешь — громоздятся кошмары — чудятся ужасы голодной смерти, ссылки на сверъ, разстрла безъ суда.
— Дожить-бы!..
Страшный свистящiй шопотъ, не голосъ. Точно изъ-за гробовой доски кто сказалъ эти полныя лютаго отчаянiя слова.
Въ бломъ сумрак свтлой Петербургской весенней ночи на старомъ диван, постланномъ грязнымъ давно не стираннымъ бльемъ, поднимается фигура въ бломъ. Борисъ Николаевичъ садится на диван и скребетъ ногтями по груди и поясниц. Головой къ его изголовью стоитъ желзная кровать, и на ней, завернувшись въ ветхое одяло лежитъ Матвй Трофимовичъ. Онъ откликается и отвчаетъ чуть слышнымъ шопотомъ.
— Что себя мучишь?.. Легче отъ этого не станетъ… Всми оставлены и самимъ Господомъ Богомъ позабыты… А когда-то!.. Въ Европу лзли, Европу усмиряли… Царей спасали!.. Своего спасти не смогли!..
— Надежда Петровна писала… Пахать крестьяне и казаки не хотятъ въ кол-хозахъ… Не желаютъ работать на совтскую власть. Хотятъ своего… Собственности!..
— Что они могутъ… Крестьяне… Голодные… Безоружные… Разрозненные, безъ вождей, безъ руководителей… Придутъ красноармейцы… Артиллерiя… Вонъ на Кавказ возстали, такъ, слыхалъ я, аэропланы бомбы бросали по безоружнымъ ауламъ… Ихъ такъ легко усмиряютъ красноармейцы.
— Свои-же крестьяне.
— И песъ волка рветъ, а одной породы. Прикормлен человкомъ.
— Не такъ уже и они-то прикормлены. Паекъ, слыхал я, опять уменьшили. Чтобы кончилось это все — надо… Надо бунтъ… Бунтъ въ городахъ, столицахъ…
— Бунтъ, въ городахъ?.. Да разв это возможно?..
— Странные мы люди, человки, Матвй Трофимовичъ… Ей Богу странные! На горло намъ наступили. Дышать нечмъ, послднiй часъ приходитъ, а мы съ шуточками… Сегодня въ Эрмитаж профессоръ Тинце подходитъ ко мн и говоритъ: — ‘слыхали: нмецкiй пароходъ ‘Роlоniа’ пришелъ въ Ленинградъ съ интуристами. Завтра Эрмитажъ имъ будутъ показывать, лекцiю о совтскихъ достиженiяхъ имъ читать, такъ я придумалъ сказать имъ о нашихъ достиженiяхъ въ каучуковой промышленности. Такую, молъ, резину въ Махинджаури разводимъ, что куда выше вашей, заграничной. Въ Америк хороша, словъ нтъ, резина, сдлали изъ нея, подтяжки, да такой растяжимости, что нкто, узжая изъ Америки, зацпился подтяжками тми за статую свободы и какъ дошелъ пароходъ до Бреста, такъ т подтяжки все тянулись, въ ниточку, въ паутину вытянулись, а не лопнули. Во Францiи ршили еще того лучше сдлать и на фабрик Мишленъ сдлали резиновыя подошвы, да такой упругости, что нкто, ршившись покончить жизнь самоубiйствомъ, бросился внизъ съ Эйфелевой башни, да упавъ на подошвы, такъ оттолкнулся, что полетлъ опять до самой вершины башни и опять внизъ, такъ, молъ, и по сейчасъ прыгаетъ, его даже показываютъ теперь, какъ новую достопримчательность Парижа… Ну, а у насъ будто Сталинъ смастерилъ изъ нашей резины такую калошу, что усадилъ въ нее весь сто-шестидесяти миллiонный русскiй народъ… И ничего — сидитъ. Покряхтываетъ, томится, а сидитъ… Хи-хи-хи…
— Все шуточки… Вотъ, если-бы да интервенцiя…
— Ахъ-да!.. Дожить-бы!.. Нмцы… Французы… Японцы… Хоть самъ чортъ. Все равно… Только бы накормили… И знаешь, чтобы опять этакая мелочная что-ли лавочка на углу и по утрамъ такъ славно изъ нея хлбомъ пахнетъ… Дв копйки фунтъ… Помнишь?.. И сколъко угодно… Запасы всегда есть. Вотъ посмотрлъ-бы я, какъ все это Сталинское царство-государство вверхъ тормашками полетитъ… Какъ ихъ вшать-то будутъ!.. Ай-я-яй. Т-же самые чекисты, что теперь насъ разстрливаютъ, за нихъ примутся.
— Гд-ужъ, Борисъ Николаевичъ… Какая тамъ интервенцiя!.. Читалъ въ ‘Ленинградской Правд’ — въ Германiи революцiя въ полномъ разгар. Идетъ героическая борьба германскаго пролетарiата съ Хитлеромъ. Кровавый терроръ Хитлеровскаго правительства и штурмовиковъ встрчаетъ энергичный отпоръ со стороны рабочихъ, Повсюду забастовки. Жгутъ фашистскiя знамена. Въ Кобленц кровавая борьба между рабочими и штурмовиками. Читалъ сегодня: — ‘зврскiя пытки не могутъ сломить коммунистовъ. На пыткахъ, въ фашистскихъ застнкахъ, коммунисты заявили палачамъ: — ‘убейте насъ, но мы останемся коммунистами’… Нтъ, Борисъ Николаевичъ, нмцамъ не до насъ… Англичане и французы только что подписали съ совтами пактъ о дружб. Везд одно и тоже. Весь мiръ съ ума сошелъ.
— Ну, а Японiя?
— Норовитъ все забрать безкровно. Большевики нагнали на Дальнiй Востокъ войскъ уйму, а воевать ни за что не будутъ. Все и такъ отдадутъ… И Владивостокъ и Камчатку. Имъ что — не они все это создавали. Интернацiоналу не это нужно, а мiровая революцiя. Къ этому и идутъ.
Въ тонкую деревянную перегородку, раздлявшую на дв неравныя части тотъ самый залъ квартиры Жильцовыхъ, гд нкогда такiя веселыя, радостныя и нарядныя горли елки на Рождеств, кто-то сталъ стучать, и хриплый и злой женскiй голосъ съ озлобленiемъ прокричалъ: —
— И все то вы тамъ чего-то шепчетесь, старые шептуны буржуйскiе. Угомона на васъ нтъ. Заговорщики какiе… Въ гробъ пора ложится, а они по ночамъ чего-то бормочутъ. Вотъ, пойду, скажу въ комиссарiатъ, что ‘контру’ замышляете.
Въ зал, напоенной призрачнымъ свтомъ блой ночи испуганная тишина водворилась. Борисъ Николаевичъ улегся на диванъ, на смятую, срую подушку безъ наволочки. Чуть слышно, самъ для себя, какъ молитву, еще разъ прошелталъ: —
— Дожить-бы!.. Увидать свободный, свтлый мiръ!.. Голодъ… голодъ… голодъ… Не могу спать… И какой воздухъ!.. Воздуха нигд, никакого, совсмъ нту… Ужасъ! Господи, прости меня гршнаго!!

***

Квартира Жильцовыхъ No 23, гд одно время полюбовно ужились разгромленныя семьи Жильцовыхъ и Антонскихъ долго оставалась вн начальственнаго наблюденiя. Въ Ленинград было сравнительно просторно, и законъ о жилищной площади прошелъ мимо многихъ домовъ. Но въ 1930 году какъ-то рано утромъ, когда остатки семей: — Ольга Петровна, Матвй Трофимовичъ и Женя и Борисъ Николаевичъ съ Шурой были еще дома, къ нимъ явился управдомъ въ провожденiи двухъ совтскихъ чиновниковъ и милицейскаго. Они ходили по квартир, метромъ мряли комнаты въ длину, ширину и вышину, высчитывали на бумажк, прикидывали, совщались и, наконецъ, управ-домъ, пожилой человкъ, рабочiй-слесарь, такъ-же, какъ и Жильцовы давно жившiй въ этомъ дом и знавшiй Жильцовыхъ, не безь смущенiя заявилъ: —
— Вамъ, граждане, согласно декрету, потсниться придется. Новыхъ жильцовъ посадить приказано.
Матвй Трофимовичъ помнитъ, что никто тогда ничего не возразилъ. Потомъ уже, среди своихъ, онъ вспоминалъ какой шумъ подняли-бы раньше, при Царскомъ Правительств, если-бы къ нимъ даже одного кого-нибудь въ свободную комнату поселили. Неприкосновенность жилищъ!.. Да тогда это никому и въ голову не пришло-бы.
На другой день пришли плотники, отгородили два окна въ зал — это Жильцовымъ и Антонскимъ, а за перегородкой и вс остальныя комнаты — новымъ жильцамъ.
Въ какiя нибудь дв недли и самая квартира и жизнь въ ней перемнились и приняли совершенно невроятныя, непередаваемыя, кошмарныя формы.
Квартира имла, какъ большинство старыхъ Петербургскихъ квартиръ, два хода — парадный и ‘черный’.
На парадномъ была дверь, обитая золотыми гвоздиками темно-зеленой клеенкой. На правой ея половин была привинчена прямоугольная бронзовая доска, и на ней красивыми прописными буквами выгравировано: — ‘Матвй Трофимовичъ Жильцовъ’. Бывало, передъ праздниками и осенью, когда возвращались съ дачи, Параша коричнево-красной густой ‘Путцъ-помадой’ натирала эту доску, а потомъ начищала ее суконкой, и доска горла, какъ золотая, Поднимавшiеся на шестой этажъ, или спускавшiеся съ него читали эту доску, и никому не было никакого дла до этого самаго Жильцова. Казалось, блестящая доска говорила проходившимъ: — ‘ну да… Вотъ тутъ живетъ Жильцовъ, Матвй Трофимовичъ. Кто онъ, что говоритъ и что длаетъ — это никого не касается. Онъ исправно двадцатаго числа вноситъ черезъ старшаго дворника свою квартирную плату и никто не сметъ его тронуть и тмъ боле вмшаться въ его семейныя дла’.
Такъ было…
Теперь доска была давно снята, клеенка потрескалась и кое гд, облупилась, обнажила темно-срый грубый холстъ, а на томъ мст, гд была доска и ниже ея, былъ грязно наклеенъ грубымъ костянымъ столярнымъ клеемъ, оставившимъ потеки, листъ сроватой бумаги, исписанной чернилами. Наверху большими кучерявыми буквами, какъ пишутъ на афишахъ и плакатахъ было изображено: —
Граждане !., и стоялъ огромный восклицательный знакъ.
Пониже и боле мелко слдовало: —
— Кому къ кому, — и стояло черное тире и дальше опять большими буквами: —
Звоньте!..
Всякiй разъ, какъ Антонскiй останавливался у дверей въ ожиданiи, когда ему откроютъ и читалъ это ‘звоньте’, точно какой-то холодный токъ пробгалъ по его спин и всего его охватывало отвращенiе. Въ этомъ: — ‘звоньте’, точно въ зеркал отражалась вся совтская жизнь, вся ея сущность, все ея ‘догнать и перегнать’, ‘пятилтка въ четыре года’, все ея безудержное хвастовство и саморекламированiе. Это ‘звоньте’ и была совтская наука, смнившая ‘омертввшую касту такъ называемыхъ ученыхъ’, это было яркое отраженiе принциповъ Марксизма и великолпное ‘наплевательство’ на Русскiй языкъ и на гражданъ совтскаго союза. Пустое слово, маленькая ошибка, совсмъ ничтожная — а какъ оскорбляло это всякiй разъ Бориса Николаевича! —
‘Звоньте!..’
Дале слдовали номера комнатъ и кому, какъ и сколь ко разъ надо было звонить.
— ‘No 1 — гр’ — что обозначало — гражданину — ‘Мурашкину — одинъ разъ коротко’ и стояла жирная точка. ‘No2 — гр. Лефлеру — два раза коротко’, и стояло дв точки. ‘No 3 — гр. Крутыхъ — три раза’ — три точки. ‘No 4 гр, Пергаменту — четыре раза’, ‘No 5 гр. Омзину’ — пять точекъ. ‘No 6 гр. Жильцову гр. Антонскому — одинъ разъ, длинно’ — и стояло тире. No 7 гр. Летюхиной — два раза, длинно и стояло два тире. No 8 гр. Персикову — три раза, длинно, ‘ 9 гр. Ейхману — четыре раза, длинно’.
Противъ гр. Крутыхъ кто-то карандашомъ написалъ: — ‘всегда ночуютъ двочки’. Надпись была стерта и размазана, но прочесть ее было можно. Внизу порядка звонковъ стояла подпись съ росчеркомъ: — ‘зав-квартирой гр. Мурашкинъ.’
Этому Мурашкину было всего восемнадцать лтъ. Это былъ вихрастый юноша съ узкимъ плоскимъ лицомъ, недавно окончившiй школу второй ступени, не осилившiй ВУЗ-а. Комсомолецъ съ десяти лтъ, надерганный на собранiяхъ, умлый организаторъ, онъ, — самый молодой изъ всхъ жильцовъ, — совершенно неожиданно и, помнится Борису Николаевичу, единогласно, при пяти воздержавшихся — (это и были Жильцовы и Антонскiе, ‘недорзанные буржуи’) — былъ избранъ завдующимъ квартирой и установилъ въ ней порядокъ, требуемый общежитiемъ.
Онъ распредлилъ комнаты. Въ бывшемъ кабинет Матвя Трофимовича поселился онъ самъ. Въ зал, раздленной жидкой перегородкой, не доходившей до потолка, на дв неравныя части, въ большей ея части съ двумя окнами жили трое Жильцовыхъ и двое Антонскихъ. Сюда была снесена мебель со всей квартиры, все то, что не удалось продать. При помощи шкаповъ, буфета и стараго ковра эта часть залы была разбита на три комнаты. Въ одной, узкой, у окна стояла постель Матвя Трофимовича и диванъ, на которомъ спалъ Антонскiй. Дале былъ у окна письменный столъ, въ углу умывальникъ и въ эту же часть залы лицевою стороною стоялъ буфетъ. Посередин комнаты былъ обденный столъ и пять стульевъ. Комната была настолько загромождена мебелью, что въ ней трудно было двигаться. Въ другой части залы, тоже съ окномъ, стояли спинками къ стн, съ узкими проходами между, какъ ставятъ въ пансiонахъ, или въ больницахъ, три постели: — большая Ольги Петровны и дв низкихъ и узкихъ двичьихъ постели — Шуры и Жени. Остальная часть этого отдленiя была занята тремя шкафами, столомъ и ночными столиками. Въ ней же, въ углу, занавшенныя простынями отъ нескромныхъ взоровъ, висли иконы. Третья часть помщенiя Жильцовыхъ примыкала къ двери, ведущей въ корридоръ и изображала какъ-бы прихожую и складъ вещей.
Это, конечно, было несправедливо и издвательски жестоко — въ одной комнат поселить пять взрослыхъ человкъ, но, когда Матвй Трофимовичъ попробовалъ возразить — его грубо и на ‘ты’, что ему показалось особенно оскорбительнымъ, оборвалъ Мурашкинъ, — Не бузи!..
— Позвольте, гражданинъ… Но мы не лишенцы… Мы полноправные граждане.
— Без-партiй-ные, — протянулъ, водя пальцемъ передъ своимъ носомъ, Мурашкинъ. — Поняли это, гражданинъ? И нечего тутъ проводить мелкособственническiя теорiи… Вы служите?.. Можетъ быть, но гражданинъ Антонскiй — иждивенецъ, ваша супруга — иждивенка… Ну, значитъ и того — не бузи.
Борисъ Николаевичъ хотлъ сказать свое слово и поднялъ палецъ, но кругомъ закричали новые жильцы: —
— Вещей!.. Вещей-то!.. Цльный городъ омеблировать можно, — вопила поселенная въ остальной части залы гражданка Летюхина, женщина лтъ пятидесяти, уборщица общественной столовой. — Настоящiе буржуи!.. Вамъ, граждане, потсниться теперь самое слдуетъ. Ишь сколько годовъ въ какихъ хоромахъ проживали…
Старая жидовка Пергаментъ, воспитательница дт-дома, взълась, какъ бшеная.
— И что вы думаете, граждане, имъ два окна дали, имъ и все мало. А вонъ гражданинъ Ейхманъ съ женою и двумя дтьми въ одной комнатушк жить должны и не жалятся.
Пришлось замолчать. Совтская власть точно нарочно, чтобы усугубить тяжесть совмстнаго сожительства селила вмст людей самыхъ различныхъ понятiй, воспитанiя и мiровоззрнiй.
Кто были эти — Персиковъ, занявшiй одинъ всю столовую, студентъ ВУЗ-а, по утрамъ перехватывающiй двочекъ, ночевавшихъ у Крутыхъ и затаскивавшiй ихъ къ себ? Кто былъ и этотъ самый Крутыхъ, занявшiй бывшую комнату Гурочки и Вани, называвшiй себя инженеромъ и служившiй въ Аллюминiевомъ комбинат?.. Что ихъ всхъ тутъ соединяло?..
Всхъ этихъ людей соединяла лютая ненависть другь къ другу, неистовая злоба и… зависть… Зависть больше всего… Завидовали всему. Когда-то до революцiи вс они имли какую-то собственность. У каждаго, самаго бднаго, — какою была вдова Летюхина все таки былъ какой-то ‘свой уголъ’, гд можно было громко говорить и гд никто никакихъ правилъ не предписывалъ. Летюхина какъ-то проговорилась о прошломъ: — ‘жили, какъ люди’… И это было совершенно правильно, ибо теперешнюю ихъ жизнь людскою нельзя было назвать.
Особенно круто, сильно и злобно завидовали Жильцовымъ. Какъ-же!.. Своя была квартира… Цлая квартира!.. Семь комнатъ!.. Самъ-то статскимъ совтникомъ считался… Генералъ!.. А мебели-то!.. Цльный магазинъ… Рояль имли… Женя-то ихъ пла…
Персиковъ, съ круглыми кошачьими желтыми глазами, остановилъ, какъ то, въ прихожей Шуру и, играя глазами и дрыгая ногой, распрашивалъ ее:
— Говорятъ Евгенiя Матвевна пла-съ..
— Да. Моя двоюродная сестра пла. Имла хорошiй голосъ и пла.
— Такъ это зачмъ-же?..
— И ей доставляло удовольствiе и другимъ было прiятно:
— Не понимаю-съ… Конечно, искусство… Что и говорить… Но намъ теперь нужна польза. Во всякомъ нашемь дйствiи должна быть польза нашему совтскому союзу… И притомъ рояль Марксизмомъ не предусмотрнъ.
— Вы правы. Марксъ предусмотрлъ только холстъ и сертукъ, да еще библiю и водку, — холодно сказала Шура.
— То есть это какъ-съ? Я васъ не очень что-то понимаю.
— А вотъ такъ… Почитайте ‘Капиталъ’ Маркса — тамъ вы только и найдете холстъ, сертукъ, библiю и водку.
Персиковъ былъ сраженъ. Онъ все таки пытался преградить дорогу Шур и дать волю рукамъ, но Шура холодно посмотрла на него, какъ на пустое мсто и сказала: —
— Позвольте пройти, гражданинъ. Персиковъ посторонился.
— У, классовый врагъ! — прошепталъ онъ ей вслдъ, провожая глазами высокую стройную фигуру двушки.
Когда Жильцовымъ приносили съ почты девяти-киловую посылку изъ-за границы, по всмъ угламъ шептались: — ‘богачи!.. И кто имъ посылаетъ?.. Тамъ кофiю… Мололи, такъ весь коридоръ продушили… Настоящiй бразильскiй!.. А сахару!.. Муки!.. Какой-то тамъ, значитъ, есть у нихъ другъ… Бло-гвардеецъ!.. Контръ-революцiонеръ!
Люто завидовали, слдили и шпiонили и за инженеромъ Крутыхъ.
Когда — обыкновенно, позднимъ вечеромъ — раздавалось три, и точно робкихъ, звонка, и инженеръ, скользя мягкими туфлями по полу, бжалъ отворять, какъ по команд, прiоткрывались двери комнатъ Летюхиной, Персикова, Ейхманъ, Лефлеръ и Омзиныхъ и въ пять паръ глазъ слдили за тмъ, что пришелъ къ Крутыхъ.
— Та-же самая, — разочарованно шептала Летюхина и вс сходились въ корридор.
Лефлеръ, возбужденная, красная отъ волненiя, говорила: —
— Да-а!.. Я думала — какая ни на есть новенькая… Водки бутылку, давеча, принесъ и вина литръ. Колбасу покупалъ въ торг-с-ин.
— Знать полюбилась.
И потомъ долго, затаенно и точно и не дыша, прислушивались къ тому, что длалось въ комнат Крутыхъ. Но тамъ все было тихо.
Особенно напряженно, злобно, нервно и раздраженно жили обитатели квартиры No 23 по утрамъ, когда испорченные голодовкой и плохой, несвжей пищей желудки дерзко предъявляли свои требованiя и всмъ надо было торопиться на службу. Уборная, какъ во всхъ старыхъ Петербургскихъ домахъ, въ квартирахъ, разсчитанныхъ на одну семью, была одна. Она помщалась въ самомъ конц корридора и представляла изъ себя маленькiй закутокъ, или, какъ называли по петербургски: — ‘темный чуланчикъ’, отдленный отъ корридора жидкою стнкою съ дверью, надъ которой, выше человческаго роста, было окно въ два стекла. Эти стекла были давно выбиты. По утрамъ, въ корридор устанавливалась своеобразная ‘очередь’, гд мужчины и женщины стояли въ перемежку. Руководствуясь Ленинскимъ лозунгомъ: — ‘долой стыдъ’, не стыдясь, кричали грубыя, циничныя замчанiя и слишкомъ наглядно высказывали свое нетерпнiе.
Эти утреннiе часы были самыми мучительными для Жени, Шуры и Ольги Петровны. Для нихъ стыдъ не былъ буржуазнымъ предразсудкомъ — онъ былъ ими усвоенъ съ самыхъ раннихъ лтъ. Он не могли привыкнуть къ этому и разрушали свое здоровье.
На кухн, у водопроводнаго крана гремли кувшинами и ругались. Семейные — Ейхманъ, Омзины и Лефлеръ норовили выливать въ кухонную раковину дтскiе горшки, и остальные жильцы шумно протестовали.
Ругань послдними словами, наименованiе всего сочными русскими именами, подчеркнутое ковырянiе въ чужой грязи раздавалась въ эти утреннiе часы на кухн и въ корридор и нельзя было открыть двери, безъ того, чтобы не услышать острое и злобное ‘совтское’ словечко. Обилiе жильцовъ — ихъ съ дтьми было двадцать — вызывало загрязненiе уборной и кухни. Оно достигало ужасныхъ размровъ въ дни, когда не дйствовалъ водопроводъ, а это случалось очень часто, особенно, зимою, когда въ холодныхъ домахъ промерзали трубы. Тогда лужи зловонной жидкости вытекали изъ уборной и кухни и заливали корридоръ…
Все это заставило гражданина Мурашкина принять мры, и вскор въ прихожей было вывшено два листка, исписанныхъ его крупнымъ и кривымъ почеркомъ. На одномъ стояло: —
— ‘Правила общежитiя гражданъ квартиры No 23’. Этими правилами предписывалось гражданамъ: — ‘соблюдовать тишину, которая можетъ безпокоить другихъ гражданъ, а именно: — воспрещается пть, кричать, играть на инструментахъ, заводить граммофонъ, ставить радiо и пр. между 10-ю часами вечера и 6-ю часами утра’.
— ‘Соблюдовать чистоту въ уборной и прочихъ мстахъ общественнаго пользованiя’…
Дале слдовали подробности, что именно запрещалось длать въ этихъ мстахъ и какъ этими мстами надлежало пользоваться, чтобы не стснять другихъ гражданъ. Это было изложено выраженiями и словами, какихъ ни Шура, ни Женя раньше и не слыхали.
Такъ какъ гражданинъ Мурашкинъ отлично понималъ, что его правила только ‘клочекъ бумаги’, подобный всмъ совтскимъ дипломатическимъ пактамъ, то посл общаго собранiя квартирантовъ было вынесено постановленiе объ учрежденiи дежурствъ по уборк квартиры и рядомъ съ правилами появился другой листокъ, гд была объявлена очередь таковыхъ дежурствъ. На собранныя по общей раскладк деньги — гражданинъ Мурашкинъ прiобрлъ щетки, ветошки и тряпки и указалъ мста храненiя ихъ и правила пользованiя ими. Въ дни порчи водопровода на дежурныхъ возлагалась обязанность носить воду на кухню и въ уборную.
Эти правила послужили новымъ способомъ показывать злобу, пренебреженiе и ненависть классовому врагу. Въ дни дежурствъ Жени и Шуры — т находили уборную нарочно грубо запакощенную и раковину на кухн засоренную вонючимъ мусоромъ. Въ эти дни куда-то пропадали тряпки, и бднымъ двушкамъ приходилось часами возиться съ этою грязною работой. Кому жаловаться?.. Гражданину Мурашкину?.. Но онъ-то и былъ самымъ усерднымъ организаторомъ всяческаго издвательства надъ двушками. Все это длалось и съ вдома и при участiи самого зав-квартирой…
Это была месть за прошлое. Месть за то, что эта квартира была когда то ихъ, месть за то, что он были внучками растерзаннаго чекистами протоiерея, месть за то, что он все таки при всей ихъ нищет — были всегда чисто и опрятно одты, что он были свжи и красивы, и голоса ихъ были добры, привтливы и звучали музыкально, что он не хрипли и не давились въ неистовой злоб, но, главное, месть за то, что он не забыли Бога, ходили въ церковь и пли въ церковномъ хор. Это послднее обстоятельство до благо каленiя злости доводило гражданина Мурашкина и онъ при всякомъ случа приставалъ къ Жен.
— Вы знаете, гражданка, это оставить надо было-бы, чтобы, то есть, ходить въ церковь.
— Совтская власть, гражданинъ, не запрещаетъ вровать всякому, какъ онъ хочетъ. И пока вы мн не докажете, что Бога нть, предоставьте мн врить, что Онъ есть.
— Какъ-же доказать-то, разводя руками говорилъ Мурашкинъ. — Однако, вс такъ говорятъ.
— Для меня вс не указъ.
Это была каторга, а не жизнь. Зимою холодъ и вонь, лтомъ жара и еще большая нудная вонь, голодъ, питанiе суррогатами и смертельная, убiйственная скука.
Къ этому привыкнуть было невозможно.

II

Единственной отрадой двушекъ было, когда выпадалъ свободный день и было хотя немного для этого случая подкоплено денегъ — похать за городъ. Ихъ тянуло, конечно, въ Гатчино, на родныя мста, къ родной могил Марiи Петровны, въ Прiоратскiй и Дворцовый парки, къ нкогда своей дач, гд столько было пережито и гд о столь многомъ и прекрасномъ можно было вспомнить.
Но хать въ Гатчино имъ было не по средствамъ. По большей части здили по Оранiенбаумской электрической дорог въ Стрльну.
Вокзалъ Оранiенбаумской дороги находился на улиц Стачекъ, возл Нарвскихъ воротъ. Очень рдко двушкамъ удавалось добраться до него на трамва, или автобус, почти всегда он шли пшкомъ и приходили на вокзалъ уже усталыя. Вагоны брались толпою съ боя. Въ жаркiе лтнiе дни толпы полуголыхъ физкультурниковъ, хавшихъ на различныя состязанiя, большинство въ однихъ трусикахъ и тяжелыхъ башмакахъ, воняя потомъ, толкаясь острыми волосатыми локтями, отпуская по адресу сестеръ соленыя словечки, устремлялись къ вагонамъ, тискали, щипали и мяли двушекъ и, наконецъ, увлекали ихъ въ вагонъ. Тамъ приходилось стоять въ душной толп, испытывать жаркiя, непристойныя прикосновенiя и мучиться т двадцать минут, что шелъ поздъ.
Конечно, — надо было привыкать къ этому. Жить по совтски и по комсомольски, заразиться рзвымъ животнымъ весельемъ выпущенныхъ на волю молодыхъ собакъ, — но ни Шура, ни Женя не могли преодолть брезгливости и сломить двичье цломудрiе.
Въ Стрльн он шли ко дворцу, построенному Микетти и перестроенному Воронихинымъ — громадному, теперъ запущенному, блднорозовому зданiю, съ гротами и галлереями изъ туфа внизу, на сторон, обращенной къ парку и морю, дворцу задумчивому и словно печальному, таящему въ себ какiя то чужiя, сокровенныя думы. Дворецъ стоялъ на вершин невысокаго холма и подъ нимъ былъ большой паркъ съ прямыми каналами, идущими къ морю, съ тнистыми аллеями дубовъ и липъ, теперь пордвшими отъ порубки, но все еще прекрасными. Он избгали того мста взморья, которое было густо усяно мужскими и женскими обнаженными тлами и откуда неслись вопли, уханье, двичiй визгъ и грубая ругань, но шли паркомъ вправо къ Сергiеву и искали такого мста на берегу, гд не слишкомъ было-бы пустынно, но и не было-бы купающихся. По звринымъ совтскимъ нравамъ, при полной распущенности молодежи — имъ, еще очень красивымъ — нельзя было рисковать оставаться въ уединенныхъ мстахъ. Разсказы о ‘Чубаровцахъ’ он слышали не разъ и знали, что управы на комсомолъ найти не легко.
Какiе нибудь старики или старухи, несомннно ‘буржуйскаго’ происхожденiя, привлекали ихъ вниманiе и подъ ихъ — о!… очень таки ненадежной охраной — Шура и Женя садились на гранитныхъ валунахъ, или просто на трав у самаго моря.
Мелкими буро-желтыми волнами, съ блой пной, море тихо что-то шепча, набгало на низкiй берегъ и разстилалось подл ихъ ногъ. Молодыми листьями шумли камыши. Вдали море было темное, графитоваго цвта и блистало крошечными огоньками солнечныхъ отраженiй. Сладко водою, смолой, водорослями и гнiющемъ у берега старымъ камышемъ, пахло.
Женя сидла на низкомъ и плоскомъ гранит, ея колни были высоко подняты. Она охватила ихъ руками.
— Шура, — сказала она. — Вотъ мы и старыя двы.. А что мы видали?.. Если-бы какой нибудь писатель вздумалъ написать романъ изъ нашей совтской жизни — у него ничего не вышло-бы. Ты меня слушаешь, Шура?..
— Да, да, Женя. — Мн показалось, что ты спишь.
— Нтъ, Женя, я слушаю. Ну и что дальше?..
— Дальше… Они все уничтожили, все повернули по своему… А вотъ природу сломить не могли… Ну въ Петроград — сестры никогда не называли, когда были одн —Петербургъ — Ленинградомъ) — они вс улицы запакостили своими плакатами, кричащими о ихъ достиженiяхъ… Но тутъ… Нтъ, неба запакостить имъ не дано. Посмотри, какъ оно прекрасно… Тихое, тихое… Плывутъ по нему, какъ корабли, блые и розовые барашки, играютъ перламутромъ, тамъ никакое Чека ихъ не настигнетъ и никто не посметъ закричать на нихъ… Тотъ берегъ синетъ темными лсами, а влво на томъ берегу Финляндiя и совсмъ другая жизнь и жизнь намъ никакъ не доступная… Смотри, какiя дали, какъ тонутъ он въ призрачной дымк… Ты художница, ты должна меня понять… Нтъ… Мы ошибаемся — ничего они не перемнили, хотя и пятнадцать лтъ владютъ нашими тлами и душами. Все осталось, какъ и безъ нихъ было: — небо, земля, лса, степи, морозъ, снгъ, дождь, золотой лтнiй дождь, отъ котораго точно бисеръ вспыхиваетъ на тихой вод… Помнишь, на озерахъ Гатчины?.. И солнце… Солнце тоже самое… Какъ думаешь, ему не стыдно смотрть на все то, что совершается у насъ?.. Нтъ, имъ Бога никогда не побдить… Они просто въ одинъ, ахъ, какой прекрасный день, погибнутъ, какъ бсы, изгнанные Христомъ… Я врю въ это твердо… Но пока они тутъ — нтъ! никакого романа не напишешь. Для романа нужна любовь… Ея у насъ нтъ. У насъ только злоба и ненависть.
Она замолчала и сидла, пригорюнившись и согнувшись на камн.
— Женя, я считаю валы… Говорятъ, девятый самый высокiй… А вотъ сейчасъ самый высокiй былъ седьмой, а передъ этимъ десятый… Но красиво… И свжестью пахнетъ, моремъ. Это, Женя, наша Нева.
— Была — наша… Теперь… пока — ихъ… Слушай, Шура… Помнишь Гатчино?.. Наше Гатчино… Фiалки… Вдь тогда это былъ — романъ!.. По крайней мр—начало романа… И еще какого!.. Падумай, фiалки и потомъ вдругъ, какъ все это странно было — елка и онъ съ кабаньей головой отъ дяди Димы… Ну, скажи, разв это не романъ? И вотъ теперь я думаю… Я даже въ этомъ уврена. Эти посылки отъ мадемуазелль Соланжъ изъ Парижа — это отъ него, отъ Геннадiя… Отъ кого-же больше?..
— И правда, Женя, какъ въ роман…
— Слушай, что я дальше придумала… Смшно, мн скоро сорокъ лтъ будетъ… Но я эти годы совсмъ не жила… И нельзя-же жить безъ этого… Безъ иллюзiй, безъ мечтанiй, безъ сновъ на яву. Я вотъ какъ думаю все это случилось. Ты помнишь, какъ посл наступленiя нашихъ войскъ въ Пруссiю совершенно и такъ внезапно прекратились его милыя открытки съ войны. Я потомъ узнала… Читала въ газетахъ. Наша втарая армiя была окружена нмцами и попала въ плнъ… Я думаю, онъ былъ раненъ… Наврно, даже раненъ. Геннадiй такъ ни за что не сдался-бы. Ну и вотъ, какъ я придумала дальше… Это все мои сны… Сладкiе мои сны… Въ плну его вылчили, и онъ бжалъ изъ плна въ Голландiю, а потомъ во Францiю… Я знаю, такiе случаи бывали… Во Францiи онъ поступилъ во Французскiя войска и сражался до конца войны. А потомъ, узналъ, что сдлали съ Россiей и уже не могъ попасть сюда. И вотъ ждетъ. Какъ ты думаешь, онъ вренъ мн? И кто это мадемуазелль Соланжъ?.. Это просто псевдонимъ?
— Конечно, Геннадiй никогда теб не измнитъ.
— Какъ и я ему. Все, какъ общала. ‘А если ты ужъ въ неб — я тамъ тебя найду’… Кто-же другой можетъ посылать намъ посылки, кто другой можетъ знать нашъ адресъ?.. Посмотри на меня и скажи мн совершенно откровенно, я не слишкомъ опустилась отъ этой нашей жизни? Отъ голода и лишенiй, не очень постарла?..
— Ты, Женичка по прежнему прекрасна. Я всегда тобою любуюсь. Твои синiе глаза стали еще больше.
— Это отъ страданiй.
— Твой овалъ лица все такъ же чистъ. Твои волосы…
— Ахъ-да!.. Я хочу врить теб… Но есть уже и сдые волосы. Какъ имъ и не быть. Девятнадцать лтъ я жду своего Геннадiя. Девятнадцать лтъ! Я живу кошмарами совтской жизни и девятнадцать лтъ я врю. Врю — тамъ у нихъ заграницей — армiя!.. Не можетъ быть, чтобы наши такъ ушли и столько лтъ ничего не длали для нашего спасенiя. Почему нибудь ихъ такъ ненавидятъ коммунисты? Я знаю — они ихъ боятся. И вотъ — онъ придетъ съ этой армiей — освободитель!.. Вдь, если не они, такъ кто-же нась спасетъ и освободитъ Россiю отъ ига коммунистовъ?.
Женя разсмялась нервическимъ смхомъ.
— Ну чмъ, Шура, не романъ?.. Какой еще прекрасный романъ!.. Весеннее утро — фiалки… Глава первая… Глава вторая наша старая елка, теперь запрещенная, блистанiе огней и онъ съ кабаньей головой… Англiйскiй романъ!.. Киплингъ какой-то!.. Глава третья — на Багговутской я на велисипед… Каждую малйшую мелочь, какъ ясно помню… Скрипли колеса по желтому песку, насыпанному на притоптанный снгъ. Онъ шелъ, придерживая шашку… Морозъ… За уши щиплетъ… Его уши были красне околыша его фуражки… Глава четвертая — джигитовка.. Какъ думаешь, онъ сохранилъ, сберегъ мой платочекъ?..
— Ну, конечно,
— И какъ окончанiе первой части — поцлуй прощанiя, неожиданный, крпкiй и сладкiй, сладкiй. Я не понимаю и сейчасъ, какъ это могло тогда случиться со мною… Скажи, Шура, ты цловалась когда нибудь?..
— Да-а.
— Ты?.. Да что ты?..
— Строго говоря — это были не поцлуи, не т поцлуи, о которыхъ ты думаешь. Я не цловалась, но какъ часто я поцлуемъ провожала умирающаго. Какiе тепепь одинокiе люди и какъ трудно имъ умирать безъ вры въ Бога! И вотъ увижу нечеловческое страданiе и подойду. Скажу нсколько ласковыхъ словъ, утшенiя, надежды… Иногда скажу и о Бог и о Его милосердiи.
— Почему не всегда?
— Есть такiе, что и умирая начнутъ ругаться, богохульствовать.
— Партiйцы?
— Да… А иной разъ подзоветъ такой и скажетъ: сестрица, у меня никого близкаго нтъ… Поцлуйте меня вмсто матери, все легче будетъ помирать’… И я цлую…
— Партiйца?..
— Это люди, Женя. Заблудшiе, несчастные люди…
— Партiйца?.. Нтъ, партiйца, я не могла-бы даже и умирающаго поцловать. Помнишь, какъ они ддушку убивали… Какъ Гурочка по обледенлой труб въ морозъ лзъ… Помнишь, какъ разсказывали намъ, какъ дядю Диму убили… Партiйцы… Я ихъ всегда ненавижу.
Она замолчала и долго смотрла на игру волнъ, Посл полудня волны стали меньше, точно уставать стало море и дали начали синть подъ все боле ярко свтившимъ солнцемъ. Печальная и задумчивая красота свернаго моря разстилалась передъ нимъ. Женя сидла, внимательно глядя вдаль, но Шура видла, что мысли ея были далеко отъ этого моря.
— Шура, теб не надолъ мой романъ, какъ я его себ представляю?
— Что ты, милая.
— Тогда, слушай дальше. Онъ ждетъ меня. Онъ всегда думаетъ обо мн и самъ голодный, изъ голодной Францiи — я читала въ нашихъ газетахъ — тамъ тоже очереди на хлбъ, какъ и у насъ, — во всемъ себ отказывая, посылаетъ посылки намъ. Онъ знаетъ, что его имя здсь непрiемлемо и придумалъ эту странную мадемуазелль Соланжъ..
Соланжъ! Какое красивое имя!.. И ждетъ, когда тамъ въ Европ, наконецъ, поймутъ, кто такiе большевики и къ какому ужасу они стремятся и объявятъ крестовый походъ противъ коммунистовъ, какъ у себя объявилъ въ Германiи Хитлеръ… И онъ пойдетъ съ этими войсками… И вотъ тогда-то — заключительная глава моего романа… О! совсмъ не совтскаго романа. А стараго… Точно рыцарскаго романа. Вдь мечтать — такъ ужъ мечтать — на весь двугривенный!.. Сколько разъ, въ минуты тоски, отчаянiя, послдней, смертельной скуки, въ минуты голода, хлебая горячую воду, я думала объ этой встрч. Лягу, голодная, замерзшая, закрою глаза и вотъ она — наша встрча!.. Какой онъ?.. У него — сдые волосы… Ну, не совсмъ сдые, а такъ съ сильною просдью. Онъ полковникъ и георгiевскiй кавалеръ… Онъ все такой же лихой и стройный. Джигитъ!.. Девятнадцать лтъ ожиданiя!.. Какъ жаль, нть ддушки… Мы у него внчались-бы…
— Женя… Ты никому кром меня этого не разсказывай. Скажутъ — мелко-буржуазный уклонъ.
— Ахъ, мн это все равно… Я думаю, что, если не интервенцiя, такъ что-же?.. У насъ возстаютъ крестьяне, такъ что они могутъ — безоружные?.. И помнишь, какъ убивали ддушку… Какое онъ слово тогда сказалъ — вс плакали, а никто не пошелъ заступиться за него, вырвать его изъ рукъ палачей… Какая огромная толпа и никто… Никто… Вотъ оно наше совтское положенiе… Голодные, обезсиленные, съ притупленной совстью, какъ могутъ они возстать… Нтъ, только т — Блые!.. Блые должны, должны придти къ намъ на помошь и спасти Россiю и насъ… Вдь не забыли-же они Россiю?… Не забылъ меня мой Геннадiй…
— Да, намъ здсь возстать?… Какъ… Насъ такъ мало.. Мы парiи, у нихъ-же, за ними… Ты видишь, въ чемъ ихъ сила… Въ этой звриной молодежи, въ распутств и скотств…
Къ двушкамъ приближались съ криками и смхомъ молодой красноармеецъ, на которомъ, кром фуражки надтой на затылокъ, не было ничего и совершенно голая двушка. Возбужденный красноармеецъ съ пылающимъ лицомъ съ хриплымъ задыхающимся смхомъ гнался за двушкой, а та ловко убгала отъ него, манила за собою и увертывалась. Она скрылась въ густомъ ивняк и оттуда слышались вздохи, стоны, смхъ и короткiя счастливыя слова, а потомъ оба выбжали изъ кустовъ и побжали по мелкой вод, далеко разбрызгивая жемчужныя брызги.
— Ты думаешь, Женя, эти, не станутъ усмирять возставшихъ?.. А тамъ, — Шура показала рукой въ ту сторону, откуда неслись стоны гармоники, крики, неладныя псни, хохотъ, звуки граммофона и радiо, — э т и, городской пролетарiатъ по своему счастлиiвый, довольный тмъ, что у него своя власть возстанетъ?.. Да никогда… По своему онъ счастливъ… Когда, гд допустима такая свобода?.. Ихъ власть… На ихъ улиц праздникъ… Гулять въ волю… Имъ хвала и честь, имъ красные ордена… Имъ отличiя и награды. Они и выдвиженцы, они и ударники, имъ пайки и, главное, имъ праздность и своеволiе… А случись что нибудь — всегда есть отвтчики — это мы — вредители виноваты во всемъ, что ни случись… Кто-же возстанетъ?… Папа и дядя?… Тихонъ Ивановичъ?.. Ихъ усмирятъ вотъ эти..

***

Женя и Шура возвращались домой пораньше, пока еше не начался общiй разъздъ и не было давки въ вагонахъ. Пшкомъ, по пустыннымъ улицамъ точно вымершаго города он шли. Здсь, въ бывшихъ ротахъ Измайловскаго полка, переименованныхъ въ красноармейскiя улицы было особенно тихо и безлюдно. Сквозь булыжную мостовую прорасли травы и желтые, низкiе цвты одуванчиковъ ярко глядлись между камней.
На ихъ длинный звонокъ, одинъ разъ, имъ отворила не Ольга Петровна, а Летюхина, которая встртила ихъ не площадной бранью, какъ бывало принято встрчать, когда отворяли ‘чужому’ жильцу, но сладкимъ голосомъ сказала имъ: —
— Ну вотъ, гражданочки, и возвернулись. Мамаша ваша лежитъ въ постели, кажись, и языка лишимшись… Гражданинъ Антонскiй давеча еще приходилъ, такъ на себя даже не похожъ, сказывалъ, что папеньку вашего въ Эрмитаж чего-то заарестовали, будто даже въ Чека потащили… Пошелъ узнавать… А мамаша, какъ плюхнулась, такъ и лежатъ, точно и безъ языка совсмъ.
— Господи! — вырвалось у Шуры, — да за что-же?… Старикъ…
— Это ужъ, гражданочка, у нихъ все доподлинно дознаютъ… Какъ-же — классовый врагъ!..
Женя побжала къ матери. Ольга Петровна и точно лежала въ постели но, слава Богу, языкомъ владла, но только очень ослабла отъ новаго потрясенiя. Но ничего толкомь сказать она не могла. Она ничего не знала. Шура пошла шарить въ буфет, ища чмъ-бы подкрпить совсмъ ослабвшую Ольгу Петровну и наставила примусъ, чтобы согрть воду и хотя бы горячей водой напоить тетку.

III.

Въ это самое утро Матвй Трофимовичъ особенно тщательно одвался. Онъ досталъ свой старый длинно-полый черный сюртукъ, который онъ, бывало, надвалъ въ дни гимназическихъ торжествъ, надлъ блый крахмальный воротничекъ и повязалъ его блымъ галстухомъ бабочкой, потомъ тщательно пригладилъ и примочилъ свои сдины. Очень старомоденъ и смшонъ былъ онъ въ этомъ костюм, точно соскочилъ съ жанровой картины Маковскаго, или сошелъ со сцены, гд разъигрывали старомодный водевиль. Онъ убдилъ и Бориса Николаевича тоже принарядиться и надть воротничекъ и галстухъ.
— Нельзя, дорогой Борисъ Николаевичъ… Намъ никакъ нельзя сегодня не прiодться… Западная Европа и Америка будутъ сегодня въ Императорскомъ Эрмитаж и мы, остатки старой Россiи, должны быть, такъ сказать, при парад. Мы должны показать, что мы-то лица своего не потеряли. Мы бдны, мы голодны, но мы себя уважаемъ… И намъ отъ нихъ ничего, кром справедливаго отношенiя къ намъ не надо.
На улиц Халтурина, бывшей Миллiонной, было на этотъ разъ очень тщательно подметено, надъ провалившимися еще раннею весною, когда таялъ снгъ торцами, была поставлена рогатка и на ней были повшены красный флажокъ и фонарь, какъ знакъ того, что тутъ идетъ ремонтъ. Нарядные милицейскiе и солдаты Гепеу стояли частыми постами на площади Урицкаго передъ Зимнимъ Дворцомъ.
Антонскаго и Матвя Трофимовича два раза останавливали и провряли ихъ документы, но, такъ какъ они оба имли нкоторое отношенiе къ Эрмитажу, что было видно изъ ихъ бумагъ, и швейцаръ Эрмитажа и Эрмитажные уборщики ихъ знали — ихъ безпрепятственно пропустили.
Въ лтней прохлад громаднаго, высокаго Эрмитажнаго вестибюля, передъ ними открылась необъятно широкая, съ низкими ступенями, бломраморная лстница, пологимъ проходомъ поднимавшаяся между стнъ золотисто-желтаго въ алыхъ прожилкахъ полированнаго мрамора. Сколько разъ входилъ на нее Матвй Трофимовичъ — и каждый разъ у него захватитъ духъ и защемитъ сердце и сладко закружится голова, когда взглянетъ наверхъ, гд въ голубомъ туман покажется Помпеевская галлерея, уставленная статуями благо мрамора. Отъ сквозныхъ оконъ по обимъ сторонамъ и сверху тамъ точно струится какой то особенный, нжный золотистый туманъ и точно тамъ нчто совсмъ особенное, дивный воздухъ не похожiй на земной.
Матвй Трофимовичъ поднимался вдоль стны, придерживаясь ладонью о холодный мраморъ плитъ. Отъ голода, отъ волненiя, отъ непередаваемаго восхищенiя лстницей у него кружилась голова.
Въ этомъ свт, несказанно красивомъ, голубоватомъ, мраморныя, давно знакомыя статуи казались точно прозрачными и всякiй разъ показывали новую прелесть. Матвй Трофимовичъ увидалъ Грознаго Царя, съ опущенной головой сидящаго въ кресл съ посохомъ въ рук. Дiана оперлась на скачущаго оленя и полна была неземной грацiи, Вольтеръ кривилъ усмшку на морщинистомъ лиц, Венера рукою прикрывала тайныя прелести прекраснаго тла. Матвй Трофимовичъ посмотрлъ на роспись стнъ и потолка, на матовые тона фресокъ и вздохнулъ.
Непревзойденная красота!..
Звонки были его шаги по ступенямъ лстницы и гулкое эхо отдавало ихъ. Въ громадныя двери видна была анфилада залъ и картины въ тяжелыхъ золотыхъ рамахъ. Апостолъ съ налитымъ кровью лицомъ и морщинами на лбу, съ прядями сдыхъ волосъ распинался внизъ головою и такъ четко было написано страданiе на его лиц, что жутко было смотрть на него. Точно живые толпились вокругъ него громадные люди. Матвй Трофимовичъ тяжело вздохнулъ и, беря Антонскаго подъ руку, сказалъ: —
— Насъ теперь казнями и пытками не удивишь… Догнали и перегнали, не только Римскiя времена, но и самое Средневковье.
Въ Эрмитаж народа почти не было. По случаю прiзда интуристовъ въ Эрмитажъ пускали только чисто одтую публику, а въ совтскомъ союз чисто никто не могъ одваться.
Матвй Трофимовичъ и Антонскiй остановились у лстницы и стали смотрть внизъ, въ вестибюль.
— Подумаешь, — сказалъ Матвй Трофимовичъ и самъ испугался своего шопота, отраженнаго эхомъ. — Прiдутъ люди положительно другой планеты. Точно съ Марса.. А наши!.. Ненавидятъ капиталистовъ, а какъ вмст съ тмъ любятъ, когда къ нимъ прiзжаютъ эти самые капиталисты. Холопы!.. Поди хвастать будутъ этимъ самымъ Царственнымъ, Императорскимъ Эрмитажемъ, по которому точно и сейчасъ ходитъ душа Императрицы Екатерины Великой… А Марья-то Андреевна!… Посмотри-ка на нее, какъ расфуфырилась!.. А?!
Марья Андреевна, маленькая чернявая женщина, еврейка, когда-то бывшая въ Англiи эмигранткой и потому говорившая по англiйски, языкомъ рабочихъ кварталовъ Лондона, стояла внизу, гд были уборщики и чекисты и ожидала прiзжихъ гостей.
Наружныя двери распахнулись на об половинки, стало видно высокое Эрмитажное крыльцо съ срыми, блестящими, каменными Теребеневскими титанами, поддерживающими потолокъ. На крыльцо, пыхтя и дребезжа възжали автокары и съ нихъ слзали прiзжiе иностранцы. Они постепенно наполняли вестибюль.
— Другой планеты люди, — снова прошепталъ Матвй Трофимовичъ. — Какъ громко они говорятъ… Ничего не боятся…
Уже порядочная толпа интуристовъ вошла въ Эрмитажъ. Постепенно голоса стали сдержанне и тише. Какъ всегдя при вход въ музей люди испытываютъ точно нкоторое смущенiе и уваженiе къ тому прошлому, что хранитъ музей, такъ и эти иностранцы стали молчаливе и сдержанне.
Интуристы стояли, окруженные рослыми чекистами въ кожаныхъ курткахъ при револьверахъ, и сверху, откуда смотрли на нихъ Матвй Трофимовичъ и Антонскiй — они походили на толпу арестантовъ, захваченныхъ гд нибудь на прогулк и окруженныхъ полицейскими. Старые Эрмитажные служители, неслышно ступая, отбирали пальто, пледы, шапки, зонты, палки и сумочки.
Вдругъ въ легкiй гулъ сдержанныхъ голосовъ ворвался ршительный, крикливый голосъ протеста на англiйскомъ язык. Говорила, обращаясь къ подошедшему къ ней громадному чекисту, — такихъ людей въ Императорское время брали въ гвардейскiй зкипажъ, — среднихъ лтъ американка, небольшая, полная, съ красивыми, карими, живыми, горячими плазами.
— Да никогда и нигд этого не длается… Сумочки отдавать!.. Я всю Европу объздила. Во всхъ музеяхъ была и нигд, нигд дамскихъ сумочекъ не отбирали.
Марья Андреевна, съ лицомъ, покрытымъ красными пятнами волненiя, спшила на выручку и на своемъ скверномъ англiйскомъ язык стала объяснять, что это правило, касающееся всхъ и ему надо подчиниться.
— Что я унесу вашъ музей въ моей сумочк, — кричала американка. — Если у васъ вс воры, вы думаете, что такъ и заграницей. Ничего я у васъ не унесу въ своей сумочк, а ея вамъ не отдамъ…
— Но, миледи, никто вашей сумочки не откроетъ здсь, все будетъ совершенно сохранно, — усовщевала Марья Андреевна.
— Знаю, какъ у васъ тутъ сохранно. Не успла сойти съ парохода, какъ у меня украли мой шелковый шарфъ. Сказала, не отдамъ сумочки и прошу меня оставить въ поко. Или везите меня обратно и отдавайте мн мои деньги.
Марья Андрееъна зашептала что-то чекисту, тотъ махнулъ рукой и отошелъ въ стороиу.
— Имъ законъ не писанъ, — негромко сказалъ онъ.
— Что-же я то могу подлать, — по русски сказала Марья Андреевна.
Интуристы, сдавшiе все, что полагалось, стояли и ожидали, куда ихъ поведутъ.
— Наши пишутъ… въ газетахъ, — шепталъ Матвю Трофимовичу Антонскiй, — заграницей — голодъ, нищета больше нашего… Послдствiя Имперьялистической войны… Капиталистическiй мiръ погибаетъ… Все ложь. Посмотри у того, что въ высокихъ чулкахъ и шароварахъ… Какая матерiя… Одно очарованiе!.. Толстая, мягкая… Добротная… Потрогать хочется, осязать эту чистую шерстяную ткань… А башмаки-то!.. Такихъ и у нашихъ чекистовъ нтъ.. А морды-то!.. Сытыя, гладкiя, свже-выбритыя… Какъ жиръ лоснится на нихъ! Поди они и не знаютъ, что такое вобла съ горячей водой.
Въ наступившую вдругъ среди интуристовъ тишину вошла шипящая, щелкающая, заученная рчь Марьи Андреевны. Англiйское ‘thе’ она безцеремонно произносила какь ‘тзе’ и безобразно коверкала слова. Т, кто стояли дальше, подвигались ближе къ ней, кое кто приложилъ ладони къ уху.
— Вы находитесь, — почти кричала Марiя Андреевна, — въ одномъ изъ великолпнйшихъ и грандiознйшихъ достиженiй Совтской власти рабочихъ. Государсгвенный Эрмитажъ собираетъ, хранитъ и изучаетъ произведенiя искусства и памяники древностей всхъ временъ и народовъ. По количеству и достоинству коллекцiй онъ является первымъ въ мiр музеемъ и составляетъ гордость совтскихъ республикъ… Леди и джентльмены!.. Мы начнемъ осмотръ съ хранилищъ нижняго этажа, гд находятся обширныя галлереи древностей доисторическаго времени, памятники Востока, Египта, Месопотамiи, греко-римскiя древности и безцнныя, единственныя въ мiр собранiя памятниковъ элино-скифской культуры, собранныя нами въ степяхъ и курганахъ совтской республики…
Звонкое эхо вторило, глушило слова и они сливались въ монотонный, неясный трескъ.
Матвй Трофимовичъ спустился внизъ и, когда интуристы пошли за Марьей Андреевной, вмшался въ ихъ толпу и слушалъ, что т говорили.
— Надо удивляться этому народу, — говорилъ старикъ въ большихъ круглыхъ очкахъ въ черной роговой оправ, такъ обратившiй вниманiе Антонскаго своими шараварами, тощему и высокому англичанину, — въ такое короткое время создать такой необычайный и, правда, грандiозный музей. Посмотримъ, чмъ они его наполнили? Шестнадцать лть всего, какъ образовалась на развалинахъ дикаго царизма республика и какiя достиженiя! Я думалъ, когда бралъ мста на поздку и читалъ проспекты, что это всего только реклама — оказывается…
Каблуки постителей стучали по звонкимъ мраморнымъ плитамъ высокихъ и просторныхъ галлерей и толпа иностранцевъ, окруженная чекистами растягивалась въ прозрачномъ, таинственномъ сумрак нижнихъ галлерей Эрмитажа.

***

Интуристы по прекрасной лстниц поднимались въ художественныя галлереи, Матвй Трофимовичъ шелъ съ ними. Въ черномъ длинномъ сюртук онъ сливался съ толпою и походилъ на какого-то стариннаго нмецкаго профессора. Настороживъ уши онъ слушалъ и поражался наивности иностранцевъ и наглости гида.
— Коллекцiя удивительныя, — говорила та американка, котарая протестовала изъ-за сумочки. — Ни въ Париж, ни въ Лондон такихъ нтъ.
— Мы присутствуемъ при чрезвычайномъ расцвт нацiи, — говорилъ старикъ въ роговыхъ очкахъ. — Что значить народъ, когда съ него снимутъ путы рабства.
— Вы слышали, какъ она сказала, что раньше русскiе питались однимъ чернымъ хлбомъ, картофелемъ и капустой — и это только теперь большевики съ великимъ трудомъ и усилiями прививаютъ этому народу европейскую культуру… Какъ странно видть такой Эрмитажъ среди голыхъ людей.
— Папа, — говорила стройная двушка съ пухлымъ широкимъ лицомъ и большими очками на близорукихъ глазахъ, — старому бритому розовощекому толстяку въ мягкомъ ‘пулловер’ и короткихъ спортивныхъ штанахъ, — я все таки никакъ не могу совмстить это богатство картинныхъ галлерей, эти паркеты, мраморы, вазы изъ пестрыхъ камней, статуи — и толпы совершенно голыхъ людей, которыхъ мы видли купающимися въ той широкой рк, вдоль которой мы прозжали.
— Э, милая, помнишь Индiю?… Бенаресъ и его золоченые дворцы, башни, храмы — и голые индусы въ Ганг?… Это-же дикари!… Парiи!.. И только большевики, именно, большевики несутъ имъ эту высокую культуру, которой можетъ гордиться любое европейское государство Не надо забывать, что такое были они при Царяхъ…
Передъ Петровской галлереей задержались. Марья Андреевна остановилась въ высокихъ дверяхъ и стала лицомъ къ сгустившейся толп интуристовъ.
— Леди и джентльмены, — провозгласила она не безъ нкоторой торжественности, подобающей мсту, гд они были. — Мы сейчасъ войдемъ въ галлерею, посвященную памяти единственнаго великаго человка Россiи прошлаго —въ галлерею Петра… Петръ былъ простымъ плотникомъ и двсти съ лишнимъ лтъ тому назадъ прорубилъ окно соцiализму… Въ деревянной и соломенной Россiи онъ первый сталъ строить каменные дома и, такъ какъ въ Россiи совсмъ не было камня, онъ ввозилъ его изъ-за границы. Это онъ строилъ городъ, въ которомъ вы теперь находитесь. Монголы-бояре овладли этимъ городомъ и двсти лтъ въ немъ царили жестокiе феодальные порядки. До нашей великой октябрьской революцiи, до свтлаго нашего октября, — кнутъ и рабство были удломъ здшняго народа. Въ Ленинград были улицы, по которымъ могли ходить только одни аристократы, теперь эти улицы доступны всмъ… Октябрьская революцiя получила въ наслдство — хаосъ. Совсмъ не было образованныхъ людей для управленiя народомъ и созиданiя того прекраснаго, что вы теперь видите. Совтской власти пришлось обратиться къ единственному культурному классу старой Россiи — къ евреямъ… Только евреи и помогли спасти Россiю отъ полнаго разрушенiя и привести ее въ то положенiе, въ какомъ вы ее теперь застаете… Итакъ, леди и джентльмены, мы входимъ въ галлерею царя-соцiалиста, хотвшаго пойти съ народомъ и которому въ этомъ помшали монголы-бояре.
Марья Андреевна вошла въ галлерею, жестомъ приглашая интуристовъ слдовать за нею. Въ узкихъ дверяхъ гости прiостановились. Матвй Трофимовичъ оказался прижатымъ къ стн, въ самой гущ иностранцевъ. Онъ внезапно мучительно покраснлъ и на образцовомъ англiйскоьъ язык, язык профессора математика и астронома, началъ говорить. Минуту тому назадъ онъ и самъ не зналъ, что это съ нимъ будетъ. Наглая ложь Марьи Андреевны его возмутила и онъ уже самъ не зналъ, что говорилъ и длалъ.
— Эта женщина… еврейка… Вамъ говорила вздоръ!.. вздоръ!!!.. вздоръ!!! Петръ Великiй никогда не былъ соцiалистомъ… Это былъ величайшiй генiй, созидатель, реформаторъ, полководецъ… Но никогда не соцiалистъ… Каменныя зданiя, великолпные соборы и палаты Кiева и Новгорода, Владимiра и многихъ другихъ городовъ построены еще въ XI вк и раньше… То есть на шесть вковъ раньше царствованiя Петра Великаго. Этотъ музей создали не большевики, но Государыня Екатерина Великая, и это она и ея преемники наполнили галлереи драгоцнными картинами… Здсь отъ ныншней власти только ледяной холодъ зимой, разрушающiй живопись, и пустыя мста отъ проданныхъ заграницу картинъ, украденныхъ у Русскаго народа большевиками.
Чекистъ подошелъ къ Матвю Трофимовичу и рзко схватилъ его за руку. Марья Адреевна торопливо переводила чекисту, что говорилъ Матвй Трофимовичъ.
Чекистъ, сжимая до страшной боли руку Матвя Трофимовича и выворачивая ее, шепталъ ему съ угрозою:
— Молчи, язва!.. Замолчи, пока живъ, недорзанный!.. Къ стнк гадъ, захотлъ?.. Откуда взялся паршивый старикъ!..
— Леди и джентльмены, — кричалъ между тмъ Матвй Трофимовичъ, — меня арестовываютъ… Меня возможно, разстрляютъ за мои слова, за сказанную вамъ правду. Весь совтскiй союзъ, куда вы прiхали изъ любопытства — колоссальный, въ мiр никогда раньше не бывшiй обманъ, и вы должны это знать…
Чекистъ жесткою, грубою ладонью зажалъ ротъ Матвю Трофимовичу. Тотъ усплъ еще выкрикуть:
— Я ученый… математикъ… профес…
Матвя Трофимовича потащили черезъ толпу. Интуристы со страхомъ и любопытствомъ смотрли на несчастнаго старика. Марья Андреевна визжала:
— Это сумасшедшiй!.. Слуга стараго режима!.. Царскiй рабъ, лишившийся дарового куска хлба и озлобленный клеветникъ на совтскiй союзъ… Слдуйте за мною, леди и джентльмены, и не обращайте вниманiя на сумасшедшаго, какiе во всякой стран могутъ быть.

***

Антонскому не удалось пробраться дальше тхъ комнатъ, гд были картины Голландской школы. Онъ остался въ небольшихъ, свтлыхъ, уютныхъ пакояхъ, гд висли маленькiе, изящные холсты Вувермана со всадниками въ шлемахъ и латахъ на пгихъ пузатыхъ лошадяхъ, гд были тихiе каналы, озера, каменные трактиры и соленый юморъ при изображенiи деревенскихъ пирушекъ. Черезъ анфиладу комнатъ Антонскiй видлъ еще какъ-то особенно радостно освщенный iюньскимъ солнцемъ Венецiанскiй видъ, оранжевыя пятна домовъ, темный каналъ и на немъ рогатую черную гондолу съ яркимъ пятномъ зонта надъ нею.
Онъ издали слышалъ рзкiй голосъ Марьи Андреевны, потомъ кто-то, — онъ не могъ разобрать кто, — взволнованно и, срываясь на крикъ, что-то говорилъ по англiйски во внезапно и напряженно затихшей толп интуристовъ, потомъ и какъ-то это вышло совсмъ непонятно и неожиданно для Антонскаго, онъ увидалъ чекистовъ, которые вели подъ руки, совершенно не сопротивлявшагося Матвя Трофимовича.
Антонскiй въ страшномъ испуг отвернулся и прижался лицомъ къ маленькой батальной картин и точно нюхалъ краски. Его сердце мучительно и сильно билось. Онъ безумно боялся, что вдругъ Матвй Трофимовичъ узнаетъ его и обратитъ на него вниманiе чекистовъ. Но Матвя Трофимовича такъ быстро провели черезъ галлерею, что онъ не посмотрлъ на Антонскаго.
Только спустя нкоторое время, когда вошедшiй сторожъ направился къ Антонскому, тотъ опамятовался. Жгучiй стыдъ бросилъ ему краску въ лицо.
‘Я долженъ былъ’, — думалъ онъ, все боле и боле красня, — я долженъ былъ освободить его, объяснить имъ, кто онъ… Я долженъ былъ вырвать его изъ ихъ рукъ… Какъ?.. Что?.. Вырвать изъ когтей этихъ могучихъ и злобныхъ зврей?.. Куда его повели?.. Можетъ быть, я еще могу быть ему полезнымъ…
Страхъ за себя и равнодушiе къ участи другого, чувства такъ хорошо и крпко привитыя совтскимъ гражданамъ, вдругъ смнились жаждою движенiя, желанiемъ какъ то помочь, что-то сдлать свояку. Антонскiй вышелъ изъ Эрмитажа. Все такъ-же равнодушно и — Антонскому показалось — скучно свтило полуденное iюньское солнце. По поломаннымъ торцамъ смерчомъ завивалась пыль. Чекисты и ‘мильтоны’ похаживали по улиц и группой стояли у зданiя Окружнаго Штаба. Голубой папиросный дымокъ поднимался надъ ихъ срыми, длинными рубашками, тамъ слышался грубый смхъ. Въ автокарахъ, привезшихъ интуристовъ дремали шофферы.
Антонскiй наискось перешелъ громадную площадь Урицкаго. Онъ шелъ теперь домой, чтобы предупредить Ольгу Петровну.
Онъ сдлалъ это неумло и неосторожно и, когда Ольга Петровна упала на полъ и забилась въ слезахъ, несвязно что-то мыча, Антонскiй совершенно растерялся и сталъ звать на помощь. По счастью Летюхина была дома… Она помогла Антонскому уложить Ольгу Петровну въ постель, принесла ей воды и, выслушавъ нескладный разсказъ Антонскаго, вразумительно сказала ему:
— Вы вотъ что гражданинъ, чмъ панику то разводить вы вотъ что. Тутъ дло простое, можно даже сказать — обнаковенное дло. Засыпался вашъ Матвй Трофимовичъ, ну и забрали его. Какъ-же иначе то?.. Это вамъ не при царизм, когда все позволено. Теперь ничего не позволено. Однимъ словомъ — молчи, не дыши… Ежели вы говорите, что чекисты его повели, не иначе, какъ на Шпалерку, въ Гепеу. Наврядъ ли на Гороховую, или въ Кресты. Вы, гражданинъ, вотъ что. Създите туда, подушку, одяло отвезите, узнайте отъ сторожей, что и какъ?.. Везд люди… Безъ людей-то какъ и быть?.. Можетъ быть, и свиданiе какое тамъ допустятъ… Отъ сумы, да отъ тюрьмы, кто уйдеть. Онъ, гражданинъ то вашъ, —старый… Можетъ и такъ обойдется. Ну тамъ постращаютъ его какъ слдуеть, да и отпустятъ. Что онъ тамъ, никого не убилъ… Не укралъ…
Слова Летюхиной подйствовали на Антонскаго странно успокоительно. Эта женщина какъ то лучше знала и разбиралась въ совтскихъ порядкахъ и обычаяхъ. Ольга Петровна затихла и лежала безъ движенiя. Антонскiй все равно ничмъ не могъ ей помочь. Онъ забралъ подушку, одяло Матвя Трофимовича и его куртку и голодный, усталый, обуреваемый жаждою дятельности помчался на трамва на Шпалерную улицу въ домъ предварительнаго заключенiя.

IV

Вернулся Антонскiй уже подъ самую ночь, когда Шура сварила немудреную похлебку, привела въ себя Ольгу Петровну и кормила ее.
— Дайте и мн пость, — жалобно сказалъ Антонскiй, ни съ кмъ не здороваясь и садясь къ столу. — Смерть, какъ сть хочется… Съ утра…
Ольга Петровна его перебила:
— Что Матвй, — строго сказала она.
Антонскiй смутился. Какъ могъ онъ такъ забыться?.. Все проклятый голодъ!.. Шура наложила ему рисовой каши на вод. Остатокъ парижской посылки.
— Нашелъ его на Шпалерной.
— Видалъ?..
— Нтъ… Къ нему не пускаютъ… Да, тамъ… Цлый департаментъ… И, какъ бы — кассы. Надо номеръ знать… Все по номерамъ… Насилу добился… Онъ теперь — 928-й номеръ… Общали все передать. Вотъ и росписку даже дали… Сказали… — тамъ, люди какiе-то, тоже приходили, такъ посовтовали — непремнно, чтобы ‘передачу’ — хлба, картофеля варенаго… хорошо огурца… говорятъ… ихъ… не кормятъ… только вода горячая… Это люди мн говорили тамъ…
— Да… Непремнно, — сказала Ольга Петровна. — Я это сама понимаю… Я сама… Передачу…
Они все говорили громко. Теперь уже нечего было стсняться. Горе вошло къ нимъ, свершилось, и казалось, что уже ничего не можетъ быть хуже того, что случилось.
— Да… Передачу?.. Женюша, милая, посмотри, что у насъ тамъ осталось?
— И смотрть, мама, нечего. У насъ сейчасъ ничего ровно нтъ… Завтра мы должны были вс идти въ общественную столовую, у Шуры есть квитки.
— А изъ кооператива разв нельзя чего нибудь получить?..
— Все забрано…
— Да, правда… Мы — лишенцы… Мы живемъ на вашъ паекъ… Намъ никогда не хватаетъ. Но вдь надо… Какъ нибудь?..
Никто ничего не сказалъ. Вс четверо сидли за столомъ. Антонскiй стыдливо — онъ готовъ былъ сквозь землю провалиться — оловянной ложкой выскребывалъ остатки рисовой каши и лъ, лъ, все не въ силахъ будучи утолить голодъ. Шура искоса поглядывала на него. Ея сердце разрывалось отъ жалости къ отцу. Женя положила голову на руки и думала о только что виднномъ мор, о морскихъ волнахъ, о своемъ ‘роман’, о томъ, что нтъ, и не можетъ быть при такихъ обстоятельствахъ любви, о томъ, что ея отца, кого она такъ любила и уважала тащили грубые чекисты и посадили въ тюрьму… За что?.. Ольга Петровна тихо и неутшно, какъ плачутъ большiя дти плакала и все повторяла срывающимся въ рыданiе голосомъ:
— Передачу… Передачу… Откуда-же ее взять-то?.. Что кому теперь продашь?.. Надо завтра… Ему, голубчику, надо теперь питаться. Сгнiетъ отъ голода въ тюрьм.
Блая ночь въ открытыя окна смотрла. Прсный запахъ помойной ямы и выгребовъ поднимался со двора… Призрачное и нестерпимо скучное было въ этой ночи, въ смолкавшемъ и утихавшемъ на ночь Ленинград, въ блдно-зеленомъ прозрачномъ хрустальномъ неб, кротко и печально глядвшемъ въ окно.
Никто не ложился спать. Вс точно застыли за столомъ въ грустныхъ и безотрадныхъ думахъ.

***

Подъ утро маленькiй, восьми-лтнiй, а какой смышленный! — жиденышъ Миша Ейхманъ изъ девятаго номера обгалъ комнаты Лефлеръ, Пергаментовъ и Омзиныхъ, тщательно избгая встрчи съ Крутыхъ, Персиковымъ и, особенно, съ Мурашкинымъ и таинственнымъ шопотомъ передавалъ, что гражданка Летюхина проситъ всхъ собраться у Омзиныхъ въ девять часовъ для длового совщанiя.
Въ девять часовъ обязательно Мурашкинъ, Крутыхъ и Персиковъ уходили на службу.
Комната Омзиныхъ, бывшая комната Параши, въ самомъ конц корридора подл уборной была назначена для совщанiя потому, что она была самая удаленная отъ другихь, и Омзины казались наиболе скромными и зажиточными. Самъ Омзинъ, бывшiй красноармеецъ, герой гражданской войны, кавалеръ ордена ‘Краснаго знамени’, былъ плотный, широкоплечiй мужчина сорока лтъ съ большою русою, раздвоенною на дв стороны бородою и холодными срыми глазами. Такiе въ старой Россiи театральные капельдинеры бывали.
Совщанiе устраивала Летюхина. Ни Жильцовыхъ, ни Антонскихъ она не звала.
Въ маленькой комнат, въ одно окно, заставленной вещами, было душно и скверно пахло оть сосдней уборой.
Омзины, — Григорiй Григорьевичъ и Агнеса Яковлевна сидли въ углу на постели. На табуретахъ и стульяхъ, принесенныхъ изъ сосднихъ комнатъ сли Левъ Самуиловичъ и Варвара Петровна Ейхманъ, Тамара Яковлевна Пергаментъ и вся семья Лефлеръ. Прислонившись къ плотно запертой двери стояла Летюхина и держала рчь:
— Уважаемые граждане, — конечно, я сама сознаю, что то, о чемъ я скажу кое кому въ род какъ и не понравится. Дло въ томъ, что вчерашнiй день нашего соквартиранта, гражданина Жильцова, арестовали и отправили на Шпалерку. Мн, конечно, тоже вполн достаточно извстно, что гражданинъ Жильцовъ въ род какъ антипартiйное классово-враждебное лицо, не заслуживающее жалости и вниманiя. Но мн, какъ ихней сосдк, тоже достаточно извстно, что у нихъ въ смысл продовольствiя ничего нтъ…
— Ну, посылки-то они получаютъ, — солиднымъ басомъ оказалъ Омзинъ.
— И врно, что получаютъ. Кто объ этомъ говоритъ… Такъ они, что получили все давно проли. Ихъ семейство большое. Ртовъ много. Никакихъ и посылокъ то на нихъ не напасешь… Я къ тому говорю, что имъ требуется передача для поддержанiя человческаго существованiя. Давайте, уважаемые граждане… Давайте, подтянемся… Выше знамя ленинскаго соревнованiя и кто, что можетъ пусть пожертвуетъ, чтобы убивающаяся въ гор гражданка Жильцова могла отвезти своему мужу.
Зарядъ ея рчи былъ израсходованъ. Она замолчала, и тягостная настулила тишина.
— Передачу?.. Оно, конечно, можно. Пособрать кое чего у каждаго безпремнно найдется. Скажемъ, у Лефлеръ и колбаска есть, и огурчики молодые найдутся, — солиднымъ басомъ медлительно сказалъ Омзинъ.
— А вы видали?.., — визгливо закричала Клавдiя Дементьевна Лефлеръ. — Ишь до всего соглядатайствуютъ. Вы о своемъ пекитесь, а до чужого какое вамъ дло.
— Своего, гражданка, нынче нтъ. Свое строго заказано. Все должно быть общественное.
— Мы еще съ вами въ коммуну не писались. Ну да!.. Есть!.. Есть и колбаса и огурчики… У меня вотъ сынъ именинникъ, ну и хотла, чтобы отпраздновать.
— Ну что тамъ бузу разводить, — сказала Пергаментъ, — дло сурьезное. Человку надо въ бд помочь.
— Какъ не помочь?.. Кто объ этомъ говоритъ, или отказывается. Вс въ одномъ положенiи, — заговорилъ опять Омзинъ. — Такъ надо опять таки всякое дло длать съ разсужденiемъ. А то вмсто помощи-то и самъ засыпешься, да и другихъ подведешь. Кто онъ, гражданинъ Жильцовъ?.. Онъ — статскiй совтникъ… Учитель математики… Онъ — жрецъ!.. Онъ — классовый врагъ!.. Жена его — дочь разстрляннаго протопопа. Ейный отецъ-то, сказываютъ, былъ настоящая ‘контра’. Онъ гидра!.. Онъ надъ соцiализмомъ всенародно смялся. И такимъ людямъ — помогать?.. Это, знаете, какимъ-то тамъ христiанствомъ даже пахнетъ. Онъ вотъ недавно еще стакнулся со мною въ колидор, извините за слово — возл уборной, — штаны застегаетъ и говоритъ: — ‘я не большевикъ, я не меньшевикъ, я не ленинецъ, я не марксистъ — я безпартiйное лицо’, вотъ онъ какой — гражданинъ Жильцовъ! Ему поможешь, самъ виноватъ окажешься.
— Судить не намъ, — примирительно сказала Летюхина. — Люди въ несчастiи.
— Ну чего въ самомъ дл балабонишь, — сказалъ Лефлеръ. — Какая онъ тамъ ‘контра’? Старикъ. Ему подъ семьдесятъ. Кому онъ вредный?..
— Такiе то вотъ молодыхъ и смущаютъ, — не сдавался Омзинъ.
— Кого онъ тутъ смутитъ?..
— А посмотри на ихъ бабъ… Евгенiя да Александра… Фу-ты, ну-ты — глазомъ на нихъ не посмотри. Брезговаютъ нами. Принцессы какiя.
— Что себя соблюдаютъ, что плохого, — сказала Летюхина, — и какiя он тамъ принцессы?.. Съ голода двки пухнутъ.
— А вчора за городъ здили… Въ шляпкахъ…
— Вы воть, что, гражданинъ, не хотите, то и не надо, — сказала Пергаментъ. — Мы вполн можемъ и безъ вась обойдтись.
— Я не то, чтобы не хочу. Я высказываю свое мннiе. Я, если хотите, считаю это даже опаснымъ съ точки зрнiя классоваго дленiя.
— А мы вотъ что тогда, — вмшалась Ейхманъ. — Я, граждане, предлагаю въ такомъ случа провести ‘обезличку?’.
— То есть какъ это такъ?..
— А вотъ каждый пусть потихоньку положитъ на кухн на табуретъ что кто можетъ, а Елизавета Игнатьевна, то есть я говорю про гражданку Летюхину, въ двнадцать часовъ соберетъ все и отдастъ гражданк Жильцовой. Неизвстно, молъ, отъ кого это…
— Что-же, я согласный съ этимъ, — мрачно сказалъ Омзинъ. — Только чтобы ‘завъ’ нашъ не пронюхалъ часомъ о томъ…
— Объ этомъ уже не сумлвайтесь. Кажному своя шкура дорога. Такъ единогласно, граждане?..
‘Граждане’ согласились единогласно.

V

Передача вышла хоть куда… Въ ней было кило хлба совтской пекарни, не такъ чтобы очень хорошаго, но вполн приличнаго хлба, кусокъ колбасы, два огурца, селедка, щепотка чая и восемь кусковъ сахару.
Когда Летюхина все это принесла къ Ольг Петровн, та была такъ тронута вниманiемъ и ласкою къ ея горю жильцовъ, что преслезилась. Ольга Петровна запаковала посылку и похала на Шпалерную. Тамъ тоже все прошло гладко и хорошо. Правда — долго пришлось переходить оть кассы къ касс, прежде чмъ добилась, чтобы передачу взяли. Въ ожиданiи — познакомилась Ольга Петровна съ кмъ-то, видавшимъ уже ея мужа и хорошо знакомымъ съ порядками тюрьмы. Человкъ этотъ сказалъ Ольг Петровн:
— Вы, гражданочка, не огорчайтесь. Вашъ супругъ не такъ, чтобы очень молодой. Опять же сидитъ онъ съ тми, кто за угрозыскомъ — съ ворами и съ убiйцами — это не такъ значитъ серьезно. На ‘басъ’ его наврядъ-ли потянутъ. Хлипкiй онъ у васъ очень. Съ нимъ хорошiе ребята сидятъ. Его не обидятъ.
Дожидавшiйся въ бюро мужчина въ мягкой фетровой шляп и малиновой рубах на выпускъ, въ высокихъ сапогахъ, молодой, съ красивымъ загаромъ лица, посмотрлъ на Ольгу Петровну и сказалъ ей сочувственно:
— Вы, мамаша, не того. На Шпалерк не страшно. Самое большее — конц-лагерь выйдетъ. А то еще и помилуютъ. А изъ лагеря смыться не хитро. Не на цпи сидеть будетъ. По этапамъ поведутъ. Свой братъ — Исакiй… Еще и какъ поживетъ…
Нсколько успокоенная всмъ этимъ, Ольга Петровна вернулась домой. Вс ея мысли были направлены къ тому, чтобы приготовить новую передачу для Матвя Трофимовича. Она перебрала съ Шурой и Женей вс оставшiяся вещи и потащила все, что можно было еще продать. Продать пришлось очень дешево, покупать провизiю въ три дорога. Ленинградъ голодалъ. Въ кооперативахъ, гд продавали по квиткамъ не было ничего, достать можно было только въ Торг-син, но тамъ требовали, или инрстранныя деньги — франки, фунты и доллары, или золото. Посл большой внутренней борьбы сняли съ себя крестильные крестики, а Ольга Петровна и обручальное кольцо и понесли въ промнъ на хлбъ, масло, сахаръ и кусокъ копченаго мяса. Всего вышло на дв передачи.
Вторая передача тоже прошла благополучно. Ольг Петровн сказали, что No 928 чувствуетъ себя вполн хорошо и очень ‘благодаритъ за заботы’. Что водили его два раза на допросы и будто-бы — ничего.
Это ‘ничего’ сначала услокоило Ольгу Петровну, но когда шла она подъ мелкимъ лтнимъ дождемъ домой и раздумывала — вдругъ пришла въ ужасъ. Ей не сказали — ‘хорошо’, или ‘благополучно’, или хотя-бы ‘недурно’, но сказали: — ‘ничего’!..
Прошлый разъ, когда Ольга Петровна выходила изъ тюрьмы, къ ней подошла женщина. Она плакала и, когда Ольга Петровна спросила ее съ участiемъ, что случилось, та тоже сказала: — ‘ничего’. Потомъ дорогой, шли он вмст, объяснила:
— На ‘басъ’ моего мужа ставили… Ну, ничего… Выдержалъ… Ничего не сказалъ. Да и что онъ знаетъ? Такъ и взяли-то зря… По доносу. Комнатой его завладть хотли, такъ и донесли на него.
— Что такое ‘на басъ ставили’?, — едва сдерживая волненiе спросила Ольга Петровна.
— А вы разв не знаете?.. Это, когда возьмутъ старыхъ и слабыхъ людей, ну, скажемъ… интеллигенцiю, — такъ, чтобы заставить сознаться чекисты передъ допросомъ кричатъ на нихъ, всячески стращаютъ… По лицу бьютъ… Револьверъ наводятъ… запугиваютъ… Ну и скажетъ что-нибудь человкъ. Извстно со страху-то чего не наговоришь. А что онъ скажетъ, когда онъ за собою чисто ничего и не знаетъ. На ‘бас’ то постоишь, какъ не заговоришь? Они къ этому непривычные… Моему мужу пятьдесятъ пять… Онъ при цар то коллежскiй совтникъ былъ. Дворянинъ… Онъ никогда и слова то грубаго не слыхалъ ни отъ кого.
Ольга Петровна шла, внутренно содрогаясь.
‘Господи!.. Кто повритъ, что это возможно?.. Ея мужа?.. Кроткаго и незлобиваго Матвя Трофимовича на ‘басъ’ ставили? Кричали на него?.. По щекамъ били!.. Математика?.. Астронома?.. Милаго ‘Косинуса’?.. Да за что?.. ‘.
Когда Ольга Петровна везла третью передачу было прекрасное лтнее утро. Ей посчастливилось достать мсто въ трамва и, — часъ былъ такой — она, даже сидя, дохала до Шпалерной. Посылка была тяжелая и очень удачная. Была полендвица, хлбъ, яйца, масло, плитка шеколада, сахаръ, чай и папиросы.
Въ бюро Ольгу Петровну встртили, какъ знакомую, но сидвшiй за окошечкомъ человкъ сердито оттолкнулъ ея пакетъ.
— Нту передачи, — коротко и злобно сказалъ онъ.
— Да почему?..
— А вотъ, пожалуйте въ канцелярiю, тамъ вамъ все разъяснятъ.
Въ канцелярiи было двое. Одинъ очень молодой, круглолицый, упитанный, толстомясый и мордастый въ пиджак поверхъ синей косоворотки разсказывалъ о чемъ-то веселомъ сидвшему у окна, развалившемуся на стул молодому еврею въ черной просторной суконной рубах ‘Толстовк’. На полныхъ щекахъ его еще остались ямки здороваго смха и зубы были весело окрыты, когда онъ оберулся къ Ольг Петровн и, строго посмотрвъ на завернутый въ бумагу пакеть, сказалъ:
— Кому передаешь?..
— Гражданину Матвю Жильцову, No 928, — робко отвтила Ольга Петровна, огорошенная обращенiемъ на ‘ты’.
Молодой человкъ взялъ со стола листъ и карандашъ и, небрежно держа карандашъ за верхнiй конецъ, повелъ имъ по листу, отъискивая фамилiю. Онъ поднялъ румяное, веселое лицо на Ольгу Петровну, смхъ искрился въ его срыхъ холодныхъ глазахъ.
— Вези назадъ домой… Сама пошь, — сказалъ онъ, смясь.
— То-есть?.. Какъ это? — не поняла его Ольга Петровна.
— Гражданина твоего архангелы накормятъ.
Ольга Петровна ничего не понимала. Она вопросительно посмотрла на молодого еврея. Тотъ подмигнулъ весело хохотавшему человку и спросилъ Ольгу Петровну:
— Вы кто ему будете?..
— Я?.. Я жена его.
— Ну такъ теперь вы не жена его больше, а вдова Жильцова.
Ольга Петровна все еще ничего не понимала. Молодой человкъ сдержалъ свой смхъ и сказалъ, длая серьезное лицо.
— По опредленiю суда No 928 за злостную агитацiю среди иностранцевъ противъ совтской власти приговоренъ къ высшей мр наказанiя. Приговоръ третьяго дня приведенъ въ исполненiе. Точка…
— Точка?.., ничего не соображая, спросила Ольга Петровна.
— Все… Кончено, — можете идти. Третьяго дня… Ольга Петровна, какъ заведенная кукла повернулась и пошла изъ канцелярiи. Она такъ далека была отъ мысли что ея мужа могутъ казнить, что все еще не осознала того непоправимаго, что вдругъ произошло.
День былъ ясный, теплый, солнечный. По проспекту Володарскаго, бывшему Литейному, толпами шли люди — Ольга Петровна ихъ не видла. Она шла, наталкиваясь на прохожихъ и стараясь понять, что-же это произошло?.. Она — вдова?.. Значитъ — Матвй Трофимовичъ умеръ?.. Но почему не дали ей знать, когда онъ умиралъ — она простилась-бы съ нимъ. Онъ, вроятно, умеръ внезапно. Онъ приговоренъ къ высшей мр наказанiя. Боже мой!.. Онъ казненъ! Это слово вдругъ стало ей яснымъ и понятнымъ и точно острымъ жаломъ пронзило ея тло и по нему пошелъ страшный смертный холодъ: Нсколько разъ она про себя повторила это ужасное слово: — ‘казненъ’. Старалась запомнить его и усвоить. Казненъ!.. Казненъ!!. казненъ!!! Нтъ, не вмщалось это слово въ ея понятiе. Она видла, какъ на паперти убили ея отца. Убили за смлое слово, за проповдь возстанiя. Ну, то… Убили… Въ запальчивости и раздраженiи. Въ свирпой, все забывающей злоб… Ненависти. Разстрляли ея сына Ивана… Такъ то на военной служб… Онъ не послушался приказа. Но за что могли взять, осудить и казнить Матвя Трофимовича?.. Что такое онъ могъ сказать иностраннымъ туристамъ? Кто могъ его понятъ?.. Разв за такое слово можно казнить?.. Вдь, если онъ что и сказалъ, то только одну правду?..
Она оглянулась и точно въ новомъ свт увидала родной свой Петербургъ. По стнамъ домовъ и на отдльныхъ тумбахъ висли плакаты. Колчакъ, Юденичъ и Деникинъ были изображены въ вид собакъ на цпи. Какой-то всадникъ скакалъ на кон… Точно апокалилсическiй это былъ всадникъ. Все было пестро, нарядно. Пожалуй, даже красиво и все была ложь. Такъ разв въ этомъ государств лжи можно было говорить правду?..
Она шла, шатаясь. Все таки, что-же случилось?.. Чему она удивляется? Разв недавно не читала она статью совтскаго писателя Михаила Кольцова. Читала сама, потомъ прочитала Матвю Трофимовичу вслухъ, каждое слово запомнила изъ этой статьи.
… ‘Ну что-жъ, борьба — такъ борьба. Законъ — такъ законъ’, — писалъ въ ‘Правд’ Кольцовъ по поводу разстрла двнадцати человкъ. — ‘Врага, не складывающаго оружiе, врага, тихо приползающаго на брюх, чтобы еще боле ужалить и укусить, — такого надо добить, раздавить. Его надо уничтожить, чтобы избавиться разъ навсегда’…
Добить, раздавить, уничтожить!.. Ея Матвя? Кроткаго и незлобиваго ‘Косинуса’?.. Не можетъ этого быть? Онъ врагъ?.. Онъ?!. За что?.. За что-же?..

***

Съ этимъ ‘за что’, Ольга Петровна пришла домой, съ мыслью о страшной несправедливости и о непоправимости случившагося она повалилась на постель и лежала въ какомъ-то голодномъ полузабытьи. Никого не было въ этотъ часъ въ квартир. Вс комнаты были заперты. Везд была страшная, томящая тишина. Ольга Петровна, какъ сквозь сонъ слышала, какъ вернулась Летюхина, потомъ прибжали со двора дти Лефлеръ и бгали, играя, по корридору. Летюхина обрушилась на нихъ руганью.
Солнечный лучъ ненадолго заглянулъ въ ея комнату. Въ прихожей были звонки, кое-кто отпиралъ дверь своимъ ключомъ. Квартира наполнялась. Вотъ раздался длинный, одиночный звонокъ. Онъ повторился. Это къ нимъ… Рядомъ Летюхина ругалась:
— Что нтъ что-ли никого? Отворять имъ иродамъ? Цльный батальонъ живетъ, ключами не обзаведется.
Прошло еще минуты три и снова длинный звонокъ. Къ нимъ! Ольга Петровна черезъ силу встала съ постели и пошла въ прихожую.
Усталая, измученная, голодная пришла со службы Женя.
— Ну, что папа?..
— Третьяго дня отца казнили… Женя перекрестилась.
— Царство ему небесное!
Ольг Петровн показалось, что Женя сказала это странно равнодушно и спокойно. Женя шарила въ буфет, ища чего нибудь състного.
— Вотъ его передача осталась, — тихо сказала Ольга Петровна.
Женя молча стала развязьтать пакетъ. Она достала тарелки, ножи и вилки и стала длить: — матери, дяд, Шур и себ. Ольга Петровна снова легла на постель. Прикрывъ вками глаза, она сквозь рсницы слдила за дочерью. Та заправляла примусъ. Пошла на кухню за водою въ чайникъ, чай будетъ заваривать. ‘Его’ чай… Казненнаго! Это было совсмъ невозможно… Дочь!.. Что-же это такое? Такая безчувственность!.. Ольг Петровн казалось, что она начинаетъ ненавидть и дочь.
— Мама, ты спишь?..
— Нтъ.
— Мама, покушай. Легче станетъ. Я чайку сготовила. Который день ты ничего не шь. Не хорошо такъ… Мертваго не воскресишь.
— Я не могу, Женя… Ты понимаешь… Я не могу… Ольга Петровна едва сдерживала свое злобное къ дочери чувство.
— Привыкнуть, мама, надо. Это война… Хуже войны… Насъ просто выбиваютъ. Уничтожаютъ… Мы — классовый врагъ, котораго надо вытравить.
— За что?..
— За то, что носимъ воротнички, что чисто ходимъ, не развратничаемъ. За то, что смемъ говорить правду. За то, что вримъ въ Бога… Папочка убитъ. Царство ему небесное. Ему тамъ у Бога легче чмъ намъ. Въ нашемъ совтскомъ безбожномъ государств радуешься смерти, а не жизни… Какая жизнь!.. Голодъ. Скука… Ничего впереди… Рабство. Самое ужасное рабство!
— Женя…
У Жени сухiе глаза горли страшнымъ, лютымъ огнемъ ненависти.
— Ддушку… Брата… Теперь и отца… Значить, можно такъ… У меня, мама, въ голов все перевернулось. Не убiй… Сказано! — не убiй‘!.. А я вотъ до чего дошла… Да я того человка цловать стала-бы, отдалась-бы ему, послднею его рабою стала-бы, который ихъ убивать пойдетъ. Пора. А то насъ бьютъ, а мы молчимъ… Молчимъ… Господи!.. Геннадiй, что-же вы то тамъ заграницей? Когда же вы пойдете?.. Когда насъ всхъ выбьютъ?..
— Женя…
Ольга Петровна повернулась лицомъ къ стн и затихла. Она слышала, какъ наливала чай въ чашку Женя, какъ мшала ложечкой сахаръ, какъ жевала хлбъ съ полендвицей. Она по запаху угадывала странно обострившимся обонянiемъ, что длала Женя. Та длала все тихо и спокойно, а Ольг Петровн казалось, что ея дочь громко и жадно чавкаетъ, и не могла погасить въ себ непрiязненное и такое новое чувство злобы и ненависти къ дочери.
Потомъ опять ея мысли вернулись къ мужу. И снова стало холодно и страшно. Казненъ!.. Въ этомъ слов было нчто боле страшное, чмъ было въ словахъ — ‘убитъ’, ‘пропалъ безъ всти’… Это третiй ея близкiй казненный большевиками. Третьяго дня… И она не знаетъ, какъ и гд?.. И тла его никогда не получитъ для погребенiя. Ихъ тамъ и закапываютъ, гд казнятъ. Какъ его казнили?.. Мучали раньше, или сразу?.. Безъ вещей!.. Какъ повезли?.. Куда?.. Что онъ думалъ? Вспоминалъ-ли семью?.. Зналъ-ли онъ, что его везутъ уже на казнь, или думалъ, что везутъ къ допросу? Умеръ-ли сразу?.. Въ очереди стоя она слышала, что иногда убьютъ, да не добьютъ и такъ и закапываютъ полуживого, а тотъ въ земл, какъ червякъ роется, а потомъ затихаеть… Третьяго дня… А вчера, то есть тогда, когда его не было, она ходила въ Торг-синъ и такъ любовно покупала ему на оставшiеся квитки провизiю. А онъ въ это время былъ мертвъ. Вдова Жильцова… Какъ сказалъ это тотъ толстомордый. Ему все ничего… Она осталась одна. Она и Женя. Вотъ и все… Въ этой зал…, Когда это было?.. Двадцать лтъ тому назадъ на томъ самомъ мст, гд теперь сидитъ Женя и жуётъ ‘его’ провизiю у нихъ на Рождество стояла елка… Какъ все таки должна быть голодна Женя, если можеть теперь сть, когда онъ казненъ. Подъ елкой лежали подарки… Кабанья голова дяди Димы… Онъ тоже убитъ… Зврски убитъ… Молодой Гурдинъ смотрлъ веселыми и счастливыми глазами на барышень. Тогда танцовали… Въ Гатчин зимою у сестры Маши танцовали вальсъ… Насъ много было… Гд мы?.. Тогда танцовали и плясали вс… Теперь тоже танцуютъ… Тогда вс… Теперь только правящiй классъ. Пролетарiатъ!.. Пляшетъ на крови и костяхъ казненныхъ!..
Въ ушахъ у Ольги Петровны гудло и сквозь этоть гулъ вдругъ звонко, пронзительно и ужасно кто-то кричалъ: — ‘и-и-и!!.’. Можетъ быть это кричалъ кто нибудь въ эту минуту казнимый въ застнк и она утонченнымъ своимь слухомъ слышала это… И-и-и!!. Какъ это ужасно… Это человка бьютъ… Слышите?.. Каждый день бьютъ… Убиваютъ, мучаютъ… На ‘басъ’ ставятъ!.. И-и-и!.. И мiръ молчить. И Богъ молчитъ. Неужели — Бога нтъ ?.. И-и-и!!!

VI

Теперь Ольга Петровна жила по инерцiи. Для чего ей жить?.. Раньше у нея былъ мужъ — Матвй Трофимовичъ,— старый, большой ребенокъ, который ходилъ въ Эрмитажъ копировать картины и за которымъ надо было ходить. Тогда она знала, надо себя беречь для него. Если она умретъ, кто будетъ ходить за нимъ?.. Она нужна ему. Надо ходить въ очереди, получать провизiю по квитанцiямъ, полученнымъ Женей и Шурой, съ ночи занимать мсто въ очереди и таскать то хлбъ, то овощи, то воблу. Надо кипятить воду, готовить немудреный совтскiй обдъ.
Но, когда не стало Матвя Трофимовича, — шутка сказать, — съ нимъ она душа въ душу прожила сорокъ лтъ, — для чего вся эта суета?
Смыслъ жизни покинулъ ее и стала покидать ее и самая жизнь. Чуть брежжилъ свтъ, Ольга Петровна сходила внизъ и шла въ очередь. Потомъ прибирала комнату и когда Борисъ Николаевичъ, Женя и Шура уходили, Ольга Петровна ложилась въ постель и лежала неподвижно, ни на что не отзываясь.
У-у-у, — гудло въ ушахъ. — И-и-и, — кричалъ кто-то дико, пронзительно, выворачивая всю ея душу. Она теперь знала, кто это кричалъ. Это на ‘басъ’ ставили!.. Эта били и издвались надъ Матвемъ Трофимычемъ или еще надъ кмъ нибудь. Это тащили на разстрлъ!.. Къ высшей мр наказанiя! Это расправлялся пролетарiатъ съ классовымъ врагомъ!
Этого нельзя было вынести. Ольга Петровна тихо умирала въ такихъ мученiяхъ, какихъ еще никто не зналъ. Въ мученiяхъ сознавать эти казни, эти пытки и не быть въ состоянiи имъ помочь — казнимымъ! Шура опытнымъ глазомъ сестры милосердiя видла, что ея тетка умираетъ.
Спустя десять дней посл того, какъ узнала Ольга Петровна, о томъ, что ея мужа казнили и какъ началась эта страшная пытка, она и точно умерла, Утромъ никто не обратилъ вниманiя на то, что Ольга Петровна не пошла въ очередь, но лежала, не шевелясь въ постели.
Женя, уходя съ Шурой, сказала:
— Не забудь, мама, сегодня въ кооператив морковь и картошку можно получить.
Ольга Петровна не шевельнулась. Шура сказала:
— Оставь ее, Женя. Пусть поспитъ хорошенько. Очень она эту ночь тяжело дышала и стонала. Я схожу за нее.
Он ушли.
Когда вернулись имъ открыла двери не Ольга Петровна, но озлобленный и свирпый Мурашкинъ.
— Носить васъ чортъ, — зарычалъ онъ на нихъ. — Что у вашей старухи ноги что-ли отвалятся открыть двери.
— Мама врно больна, — сказала Женя и побжала по корридору.
— Этого только не доставало. Еще подохнетъ, возись съ нею, — проворчалъ ‘завъ’, пошелъ въ свою комнату и хлопнулъ дверью.
Ольга Петровна лежала на своей постели холодная и уже закоченвшая.
Смерть въ уплотненной квартир совтскаго дома — явленiе страшное. Покойника некуда двать — все занято.
Устроить ему катафалкъ, обставить свчами, читать надъ нимъ евангелiе и псалтырь, служить панихиды, какъ то полагалось по православному обряду — объ этомъ нечего было и думать.
Тло Ольги Петровны завернули въ простыни, связали ей полотенцами руки и ноги — всмъ распоряжаласъ Шура — и положили на трехъ стульяхъ въ корридор у стны. По утрамъ возл тла выстраивалась очередь у уборной, дти пугливо косились на мертвеца, взрослые ругались и казалось все это Жен безконечно оскорбительнымъ.
Шура съ ногъ сбилась, добиваясь гроба и погребенiя. Сунулась по сосдству, на проспектъ Нахимсона, бывшiй Владимiрскiй, въ похоронное отдленiе, но тамъ заломили такiя цны, что и думать нечего было хоронить. Она обгала похоронныя бюро — всюду оказывалось не по ихъ скромнымъ достаткамъ.
Тло лежало въ жаркомъ корридор, и смертный духъ тлнiя шелъ отъ него и вызывалъ ропотъ жильцовъ. Наконецъ, похоронная агентура при больниц, гд служила Шура, согласилась на Шурины мольбы дать гробъ на прокатъ. Раннимъ утромъ прiхали дроги въ одну лошадь, привезли простой сосновый гробъ, въ него уложили тло Ольги Петровны и отвезли на Волковское кладбище. Его сопровождали Борисъ Николаевичъ, Шура и Женя. У раскрытой могилы старый кладбищенскiй священникъ отслужилъ отпванiе. Женя и Шура дрожащими отъ слезъ голосами пли молитвы. Когда запли ‘вчную память’, служитель привезшiй тло сказалъ Шур: — пора вынимать’.
Антонскiй неловко и неумло взялся за ноги, Шура и служитель за голову, они поднесли тло къ могил и сбросили его на желтый песокъ. Служитель забралъ пустой гробъ, получилъ ‘на чай’ и пошелъ къ дрогамъ, отвозить гробъ въ больницу.
Священникъ дочитывалъ молитвы. Тло Ольги Петровны жалкимъ, блымъ комкомъ лежало на боку на сыромъ песк. Женя, стоя на колняхъ, рыдала и повторяла: — ‘мамочка, мамочка’!..
Въ древесныхъ втвяхъ чирикали птицы, священникъ бралъ пригоршни земли и, кидая ихъ на тло усопшей, говорилъ:
— Земля бо еси… и въ землю отъидеши… Могильщикъ лопатой сбрасывалъ землю на тло и когда камни падали на голову, Женя вся вздрагивала, ей казалось, что мамочк больно.
Надъ могилой оставили крестъ съ жестяною дощечкой, и Антонскiй укрпилъ небольшой вночеiкъ изо мха съ блыми иммортелями.