Золотой лев в Гронпере, Троллоп Энтони, Год: 1872

Время на прочтение: 18 минут(ы)

Энтони Троллоп

Золотой лев в Гронпере

 []

I.

Поблизости горного хребта Вогезов, на самой границе Лотарингии и Эльзаса, этой древней, спокон века наполовину германской провинции, находится деревня Гронпер, лежащая приблизительно на расстоянии тридцати миль от вновь возникшего, чисто французского местечка, минеральных вод Пломбьер. Как бы там ни порицали погибшее императорское правление, но нельзя опровергать того, что во во времена империи прокладывались прекрасные улицы, Эльзас в этом отношении также не был забыт Наполеоном, так что теперь вдоль Гронпера тянется большая дорога, сливающаяся при Ремиремон с линиею железной дороги, которая, в свою очередь, переходит в другую линию, по направлению в Кламар.
С тех пор как между Гронпер и Ремиремон ходит маль-пост, давший возможность чрез посредство железной дороги иметь сношение с другими провинциями, Эльзасские обыватели воображают, что в отношении образования они ничуть не уступают жителям больших городов. От внимательного путешественника впрочем не ускользнет, что действительное образование, в самом деле, стало проникать к ним еще прежде, чем императорская милость разлилась по стране, было ли это следствием открытия новых рельсовых дорог или следствием водяного сообщения, определить это трудно. Говорят, что сотню лет тому назад, в 1767 г., когда протестантский пастор Оберлин обзавелся своим домом, в приходе де ла Рош, жители этой области умственно были погружены в глубокий мрак. Невежественное, полуголодное и одичалое население, отрезанное от всякого сообщения, едва умело на столько возделывать свою родную почву, чтобы добыть из неё свое пропитание. Ни одно полезное ремесло не производилось здесь, и умственных способностей у католиков и протестантов, хватало только на то, чтобы враждовать между собой.
С появлением пастора Оберлина, этого избранного служителя церкви, в стране произошел значительный переворот, с тех пор Эльзас, мало-помалу, стал возвышаться и до сих пор продолжает идти вперед. Мирно живут между собою все приходы, не мучимые честолюбием и не показывая особенной симпатии к политическим вопросам. Жители пользуются, хотя и не ученым, но хорошим образованием и проявляют живую деятельность, при чём их жизнь принимает тот здоровый и свежий лоск, возбуждающий в нас такую зависть, когда мы находимся в известном Философическом настроении, но время которого думаем, что любим сельскую жизнь и смотрим на городского обывателя с соболезнующей улыбкой.
Хорошо ли видеть в народе равномерный успех, обнимающий всех вообще, не выделяя никого особенно, из своей среды, или же более желательно видеть в нём господство тех честолюбивых сил, в бурном соревновании стремящихся вперед и влекущих за собой как дворцы так и богадельни, эти вопросы пусть каждый решит себе сам. Но тот кто нечаянно заглянет в Гронпер, верно предпочтет первое, потому что им овладеет чувство такого внутреннего благосостояния, что он охотно откажется от роскоши, учености и господствующих мод. Кто знает может быть жители этих гор и долин, ставши теперь снова германскими, возвысятся еще более!
Гронпер довольно красивая деревня и могла бы претендовать на название города. Большая часть её домов занимаемы самими владельцами и содержатся в чрезвычайной чистоте и опрятности: ярко блестят на солнце их аспидные крыши. Почти над каждою дверью красуется вывеска, большие буквы которой объясняют, что домовладелец торгует полотнами, выделываемыми в целой стране. Не считая уютного, приятного впечатлении, производимого Гронпером, он обладает еще прекрасною окрестностью и кто раз только видел этот прелестный уголок земли, тот не может не полюбить его. Кроме того здесь большое изобилие воды: у подошвы покатостей лежит красивое озеро, многочисленные ручейки, журча, бегут из горных стран и своим течением приводить в движение, в своей прохладной глубине, колеса многих водяных мельниц. Там и сям стремится небольшой водопад и виднеется легко доступный горный хребет, с вершины которого открывается из-за Швейцарских гор восхитительное зрелище восхождения солнца, наконец в трех милях от деревни через дикое ущелье одиноко течет главная река и воды её особенно стремительны на том месте у новой улице в Мюнстер, где дугою изгибается мост. Она служит обитателям Гронпера богатым вознаграждением за недостаток в их природе величественных красот и вид, открывающийся с неё, вполне оправдывают все хвалебные песни деревни, о своей родине.
Обширная гостиница в Гронпере, под вывескою ‘Золотой лев’ производит на путешественника странное впечатление своею неуклюжей, хотя и для хозяйства удобной, архитектурой и своим происхождением, по всей вероятности обязана всё более и более увеличивающейся торговли полотнами, равно как и прекрасному местоположению и чудному горному воздуху. Внутреннее помещение этого заведения может иметь только самую скромную претензию па французскую роскошь, но не смотря на то, дела хозяйства не перестают идти в гору и благосостояние хозяина ‘Золотого льва’ всё более и более процветает.
Так как гостиница эта служит весьма важным источником для нашего рассказа, то пусть же читатель немедленно познакомится с её обывателями и в тоже время узнает, что если наш рассказ в состоянии возбудить в нём некоторый интерес, то до самого его конца он должен будет семейным образом расположиться в ‘Золотом льве’, но не как гость, изредко приходящий и уходящий, а как друг дома, посвященный во все сокровенные деда семейства. Он не должен противиться разделить с хозяином его обед, обязан часок-другой побеседовать с хозяйкою и поближе сойтись с их сыном, знакомство с которым может принять, но желанию, более или менее интимный характер, и наконец он должен также уметь, со всею симпатиею дружбы принимать участие во всех радостях и горестях племянницы хозяина. Читатель, которому это не понравятся и который не в состоянии отказаться, на некоторое время, от общества знатных дам и кавалеров, сделает хорошо, если позволит автору предостеречь его ни па один шаг не вступать в гостиницу ‘Золотой лев’.
Во время нашего рассказа, хозяин Михаил Фосс был человек довольно красивый, сильный, высокий и деятельный. Так как во всей общине каждый знал, что сыну его уже двадцать пять лет от роду, то не трудно было сосчитать, что ему самому стукнуло уже приблизительно пятьдесят, хотя по наружности этого и не было видно. Но смотря на довольно полную фигуру, походка его была чрезвычайно легка и рука хозяина дома обладала изрядною физическою силою. В его коротко остриженных, темных и кудрявых волосах пробивалась уже небольшая седина, но усы и борода сохраняли еще свой блестящий, каштановый цвет. При живых, умных и карих глазах, он имел нос с горбом и большой рот. Он был почти всегда в веселом расположении духа и любил свое семейство, но считал себя первым в доме и придерживался того воззрения, что преклонные года дают ему право лучше знать, чем молодым людям, что для них хорошо и что худо. В доме все его любили и в деревни он пользовался всеобщим уважением, но, в выпуклости его носа и в сверканье глаз, лежало нечто, что способно было возбудить страх в его приближенных. И в саном деле Михаил Фосс в состоянии был потерять терпение и прийти в сильную ярость.
Наш хозяин был во второй раз женат. От первой жены имел он единственного сына, Георга Фосса, который ко времени нашего рассказа достиг уже двадцатипятилетнего возраста. Георг между тем не находился под кровом своего отца, он па время перешел к владетельнице другой гостиницы Кольмар. Георг Фосс считался в деревне умным, сметливым молодым человеком и многие, в атом отношении, предпочитали его отцу. Когда он, ставши оберкелнером в гостинице в Кольмар, принял на себя управление всем домом, причём оказалось что Георг даже из этого ветхого, пришедшего в упадок, заведения сумел извлечь значительную пользу, то стали поговаривать, что Михаил Фосс поступил весьма опрометчиво, отпустив от себя сына. Истинная же причина удаления сего последнего, была небольшая ссора, происшедшая между отцом и сыном, a оба характерами так походили друг на друга, что отцу трудно было удержать свое господство, а сыну трудно подчиниться.
Георг Фосс был очень похож па своего отца, с тем исключением, однако, что своею наружностью далеко уступал ему, как часто говорили старички в Гронпере. Он был тщедушнее отца, несколькими вершками ниже его ростом, Соразмерно уже в плечах и никогда от его руки нельзя было ожидать такой же Физической силы. Но он имел те же ясные и кария, чрезвычайно умные глаза, тот же рог и орлиный нос, широкий лоб, хорошо сформированный подбородок и тоже выражение лица, по которому казались так и чувствовалось, что он охотнее повелевает, чем повинуется. И так произошла маленькая ссора и Георг Фосс перешел в дом родственницы своей матери и принял управление её делами.
Впрочем между отцом и сыном дело не дошло до разрыва и Георг не мог упрекнуть себя в неповиновении родительской воли. Дело просто на просто состояло в том, что их характеры были слишком сходны и когда Михаил, заподозрив сына к намерении совершить известную глупость, нашел нужным объяснить ему, что не допустит его до этого, то Георг заблагорассудил ответить, что для его успокоения, может уехать из Гронпера. Вследствие этого он и простился со своею родиною и отправился на почтовый двор в Кольмар, где стал правою рукою и подпорою своей престарелой родственнице, мадам Фарагон.
Обстоятельство, вызвавшее упомянутую ссору, было любовное дело, причём возник вопрос, влюбился ли Георг в племянницу своей мачехи, Марию Бромар и намерен ли он на ней жениться. Но прежде чем ближе объяснить этот случай, необходимо сперва познакомить читателя с мадам Фосс и её племянницей.
Мадам Фосс была почти двадцатью годами моложе своего супруга, которому принадлежала уже пять или шесть лет. Он взял ее из Эпиналя, где опа жила вместе с значительно старшею, овдовевшею сестрою, разлука с которою, при замужестве, была самая горестная.
— ‘Если с Мариею случится какое-либо несчастье’, сказала она Михаилу, перед тем чем дать ему свое согласие, ‘не правда ли, тогда Минни Бромар найдет у нас приют?’ и Михаил Фосс, пылавший тогда любовью к избранной невесте — горячо пылавший, не смотря на свои сорок четыре года — охотно дал требуемое обещание. То, чего боялись, действительно случилось в скором времени: мадам Бромар переселилась в вечность и Минни Бромар — или Мария, как ее называли впоследствии, нашла гостеприимное убежище в Гронпере. Михаил Фосс, как только ему напомнили о данном обещании, немедленно взял ее к себе. Если б даже я ничего не обещал, то тем не менее опа должна бы была переселиться к нам, сказал он. У нас в доме хватит место еще для одной дюжины. Слова эти вероятно относились к крошке, барахтающейся в то время в колыбели, в комнате его жены и служившей средством для мадам Фосс делать из своего супруга всё что ей было угодно и добиться у него, более или менее, всего чего желала. Таким образом случилось, что Мария Бромар, которой только что минуло пятнадцать лет, из Эпиналя перебралась в Гронпер и дом, действительно, ничего не потерпел от её присутствия. Мария, обладая нежным и любящим характером, скоро приноровилась к привычкам и желаниям своего старого дяди, она приучились набивать ому трубку, из её рук получал он тарелку супу, она подавала ему туфли и своими прекрасными руками обвивалась вокруг его шеи, так что решительно стала его любимицею. Когда она была еще ребенком, всё это чрезвычайно нравилось Михаилу, но через пять лет, когда Мария стала взрослой девушкой, в его голове возникла мысль, как неприлично было бы, если б в его доме, пока он сам еще в лучших годах, устроилось второе семейство — в то время в колыбели лежала уже третья малютка — тем более, что Мария не имела никакого приданого. В качестве старшей дочери, она сосредоточивала в себе все возможные достоинства, однако Михаил не мог сродниться с мыслью, чтобы Георг женился, не добыв предварительно себе самостоятельного положения в снеге. Благоразумие настоятельно требовало, чтобы он на этот счет объяснился с сыном.
Хотя мадам Фосс и была двадцатью годами моложе мужа, но никто не находил этот брак неравным и никто не смеялся над Михаилом, взявшим себе жену гораздо моложе себя, казалось что это так и должно было быть. Михаил отличался свежестью и бодростью, а мадам Фосс хотя и обладала приятною наружностью и в невестах, как говорили очевидцы, была даже красавицей, теперь же на вид казалась гораздо старее своих лет. Много забот и горя пережила она перед тем, как Михаил женился на ней, потом пошли дети и беспокойства, вызванные управлением огромного хозяйства. Привычка смотреть на Георга и Марию Бромар, как на своих собственных детей, изглаживало в ней всякую мысль о разнице лет, существующей между нею и её мужем. Как жена, она никогда не питала ни малейшего желания опередить своего супруга в чём бы то ни было — с неё было довольно и того, что в некоторых вещах ее считали способною выражать свое мнение и давать советы. Теперь мадам Фосс постоянно носила белый чепец и платье из темной шерстяной материи, заменяемое ею, по праздникам, черным шелковым, на её руках были коричневые полуперчатки и в мягких войлочных туфлях бродила она по всему дому. Как хозяйка предавалась она полезной деятельности хотя и без особенной энергии, нежно была привязана к мужу, к которому питала однако небольшой страх, любила в некоторых мелочах следовать своему собственному рассудку, но в других, зависимых от неё делах, охотно позволяла руководить собою, огромная заботливость о детях, казалось, лишала ее способности много заниматься хозяйством. С племянницей обращалась она нежно, вообще была ласкова со всеми в доме и считала лучшим днем для себя воскресенье, когда она могла воспользоваться правом пригласить к своему столу господина пастора.
Будучи протестантом, Михаил Фосс не имел ничего против того, чтобы его преподобие обедало у него в праздничные дни, с условием, однако, чтобы он в разговоре сохранял надлежащие границы и благочестивый господин с удовольствием согласился на невинную беседу во время трапезы.
Перед тем, чем начать рассказ, нам необходимо сказать также несколько слов о Марии Бромар.
Мария Бромар, героиня нашего небольшого романа и нам бы хотелось описать читателю роль, которую она играла, подле дяди в обширной комнате верхнего этажа гостиницы Гронпера.
Мария была вполне развита и находилась в цвете лет, она отпраздновала уже двадцатилетий день рождения. Росту она казалась маленького, в сравнении с её очень высокими воспитателями, и отличалась Стройным, грациозным и чрезвычайно подвижным станом. Владея крепкими мускулами, ей доставляло удовольствие употреблять свои силы в дело, почему всякая домашняя работа была ей хорошо знакома. Во время пятилетнего своего пребывания в Гронпере, она сумела заставить посвятить себя во все тайны дядиного ремесла. Она умела различать достоинство вин по их букету, по чувству угадывала полновесен ли хлеб и по первому взгляду могла судить так ли делалось масло и сыр, что касается до живности, то никто, в целом приходе, не в состоянии был надуть ее, в яйцах она отлично знала толк и верным взглядом определяла доброту полотна. Она умела даже рассчитать, как долго продержится сено и сколько овса должно идти на конюшни. Еще году не прошло со времени её пребывания у дяди, как он уверился, что Мария не даром живет у него, а через пять лет Михаил Фосс готов был поклясться, что не только в Эльзасе, но и в целой Лотарингии не найдется девушки распорядительнее и умнее Марии. Ко всем этим достоинствам она присоединяла еще красоту: её роскошные, каштановые волосы кудрявыми волнами обрамляли лоб и коротко остриженные сзади, локонами вились вокруг красиво сформированной шеи. Её серые сверкающие глаза, хотя и имели небольшой зеленоватый отлив, но полные живости и ума, красноречиво разнизывали целые повести о том, что происходило в её душе, так и читалась в них вся подвижность её натуры и желание принимать участие во всём, что было ей под силу. Её отец, Иван Бромар, был такого же покроя как и Михаил Фосс, потому и у Марии был тот же римский нос с горбом, который придавал лицам хозяина и его сына выражение, заставлявшее остерегаться противоречить им. Её рот был хотя немного велик, но отличался белыми, безукоризненными зубами и невозможно было видеть ничего слаще её улыбки. Одним словом, Мария была прелестная девушка и Георг Фосс, чтобы не влюбиться в нее, при таком близком сожительстве, должен бы быть человеком без сердца.
По прошествии пяти лет, развивших Марию, все приближенные принуждены были сознаться, что наружностью и умом, она далеко превышала тетку. Но, почти невольно, сохраняла она все свои прежние привычки, прежде, постоянно, была она па ногах готовая к услугам всякого и каждого — и теперь тоже самое. Садились ли дядя и тетка за стол, она всегда была у них под рукою, ухаживала за ними, прислуживала посетителям гостиницы и заботилась о всём доме, так что всем казалось, будто она никогда не думала о самой себе. Сидящею находили ее весьма редко, иногда пила она чашку кофе, стоя у маленького бюро, где вносила счеты в книгу или убирая со стола съедала кусочек мяса. Часто, во время ужина, Мария облакачивалась на кресло дяди, а когда тот приглашал ее придвинуть себе стул и разделить с ними трапезу, она обыкновенно отвечала, что предпочитает там и сям что-нибудь поесть. Дядя был для неё, во всех отношениях, предметом самой нежной внимательности, она но глазам угадывала его желания, ревностно старалась предупредить его малейшие нужды и содействовать к исполнению всех его планов. Подобного идолопоклонства не видно было в её обращении с теткою, но несмотря на то, она всегда была её правою рукою, так что мадам Фосс, лишенная деятельности Марии в хозяйстве, решительно не сумела бы управиться без неё. Таким образом, Мария Бромар стала ангелом хранителем в гостинице ‘Золотой лев’ в Гронпере.
Теперь остается еще только упомянуть в немногих словах о спорном вопросе Георга Фосс и его отца, кончившемся тем, что Георг был отослан в Кальмар, необходимо также прибавить одно слово о том, что произошло между Георгом и Мариею. После этого мы можем начать. свой рассказ, ни мало не заботясь более о прошедшем.
Михаил Фосс, как человек справедливый, добросердечный и разумный, по всей вероятности ничего не имел бы против брака молодых людей, если б план к этому союзу первоначально был бы представлен его рассмотрению, в уважение его опытности и проницательного ума. Но идея к тому установилась таким образом, что в них возникла мысль, будто дело шло о тайной любовной сделке за его спиною. Дли него Георг был еще мальчик, а Мария почти что ребенок — и не ломая долго благородной головы, решил он что история эта совершенно не приличная.
— Я не потерплю этого, сказал он Георгу.
— Чего не потерпишь ты, батюшка?
— Не представляйся, ты знаешь, на что я намекаю! Если это дело нельзя будет устроить как-нибудь иначе, то тебе надо будет уехать отсюда. Прежде чём думать о женитьбе, ты должен составить себе состояние!
— Да я вовсе и не думаю о женитьбе!
— Где же были твои мысли, когда я застал тебя с Мариею? Я не дозволю этой глупости ради неё, ради тебя и, наконец, ради меня самого. Ты хорошо сделаешь, если на время удалишься отсюда.
— Если вам угодно, батюшка, то я завтра снаряжусь в дорогу.
Михаил ни слова не возразил на это. На следующий день Георг действительно собрался в путь, едва давая себе час времени, чтобы привести в порядок ту часть отцовских дел, которые лежали на его обязанности. Надо знать, что в предприятиях отца Георг не оставался праздным зрителем и что, почти со времени его выхода из народной школы, ему был поручен надзор над торговлею срубленным лесом, равно как и над пильною мельницею. Отец Георга, выразивши, что перед вступлением в брак, сын должен сперва составить себе состоянии, не мог упрекнуть его в праздности. Георг в срубке леса и пильной мельнице знал столько же толку, сколько Мария в живности и полотне. Михаил не совсем был прав, разлучая молодых людей: они составили бы подходящую пару, а в его доме нашлось бы а для них местечко, в противном же случае в Гронпере имелось много пустого места, где можно было бы выстроить другой домик. Но глава дома, конечно, не мог спокойно смотреть на то, чтобы мальчики и девочки, составляющие его собственность, влюблялись под самым носом, не испросив первоначально его позволения и совета. ‘Это дело и для меня было не очень то легко’, говаривал сам себе старик.
Правда, с другой стороны, Георг был уже слишком сух с отцом, но может быть ему самому не было ли приятно, воспользоваться этим обстоятельством, чтобы уйти из Гронпера и на время разлучиться с Мариею? Во всяком случае, не мешало ему поближе ознакомиться со светом и если Мария была красивая, умная девушка, то в чужих краях ему удалось бы может быть найти девушку еще красивее и умнее её!
Разговор отца и сына происходил в светлый, сентябрьский день и час спустя Георг был уже на горной вершине, подле работников, занимающихся сдиранием коры с больших, сосновых срубков, тут он пробыл до глубокой ночи. Вернувшись домой, он, в разговоре с мачихой, слегка коснулся своего намерения, на следующее утро отправиться в Кольмар и взять с собою из свопх вещей всё что было приведено в порядок. В этот вечер он не говорил с Мариею, а отцу отдал еще только некоторые отчеты о строевом лесе и мельнице, Каспар Мунц, главный лесной стрелок, сказал он, хорошо знаком с дедами и в состоянии руководить дальнейшими работами, пока отцу самому вздумалось бы посмотреть за ними. Михаил Фосс был грустно настроен и злоба снедала его, однако он ничем не выразил этого, передал сыну через жену сто Франков, не высказав ей при этом волновавших его чувств.
На утро следующего дня Георг, не повидавшись с отцом, выехал из Гронпера.
В день отъезда Мария была вставши, чтобы позаботиться о его завтраке. ‘Что это значит, Георг?’ спросила она.
— Отец полагает, что для меня лучше, если я уйду отсюда — оттого я и отправляюсь своей дорогой!
— А почему же это было бы лучше для тебя? Георг не отвечал. Выло бы ужасно, если б ты рассорился с отцом! мне кажется, что ничего худшего не могло случиться с тобою!
— Между нами не произошло ссоры, то есть я не ссорился с ним, если он хочет придираться ко мне, то я тут ни при чём.
— Нельзя же это так оставить, сказала Мария, ставя перед Георгом яичницу, собственноручно приготовленную для него. Я лучше желала бы умереть, чем видеть между нами раздор.
Наступила пауза.
— Георг, не я ли тому причиною? начала она, снова собирая всё свое мужество.
— Отец полагает, что я влюблен в тебя — он и не ошибается.
Мария молчала несколько минут, она стояла совсем близко к Георгу, который, не смотря на интересный разговор, завтракал с большим аппетитом. Наполнив его тарелку во второй раз, Мария снова заговорила:
— Что до меня, Георг, то я никогда не решусь сделать что-нибудь противное моему дяди.
Почему же это может быть противно ему? Он только всегда и всюду хочет поставить на своем.
— Это правда.
— Он мне сказал, чтоб я шел — потому я и пойду. Для него работал я, как никто другой, никогда не проронив ни одного слова о своем праве, на долю в его имении — мне это никогда не приходило в голову!
— Ведь всё же и перейдет к тебе, Георг!
— Почему же не пожениться нам, коли на то явилась у нас охота?
— У меня, по крайней мере, пропадает всякая к тому охота, ответила она, торжественным голосом, если это возбуждает неудовольствие дяди.
— Ладно, возразил Георг. Да вот уж и лошадь запряжена, пора мне и в дорогу.
Он отправился, не повидавшись ни с кем, кроме Марии Бромар. Как только он скрылся из её глаз, она поднялась на верх, в свою комнату, села на кровать и грустно задумалась. Она чувствовала, что горячо любя Георга, не в состоянии отказаться от него без мучительных страданий и боялась, что необходимость заставит теперь ее отречься от своей привязанности к нему. Хотя Георг признался, что любил ее, но признание это было такое холодное и лишенное всякой пылкой страсти, что ей казалось, если б он любил ее серьезно и имел бы действительное намерение жениться на ней, то он мог бы выразиться яснее и хоть издали намекнуть, что хочет постараться переломить упрямство отца. Но Георг ни слова ни сказал и Мария, в своем горестном раздумья, дошла до того убеждения, что между ними всё кончено. В душе её готова была, вспыхнуть искра негодования и раздражения против дяди, но она подавила эти чувства, уверяя себя, что всем своим существованием обязана ему и не считая при этом, подобно Георгу, всю пользу, принесенную ей самой всему дому Михаила Фосса. В собственных глазах она была ничто иное, как только слабая девушка, которая не в состоянии была оказать значительных услуг. В её голове промелькнула мысль уверить дядю в неосновательности его подозрений, ведь не могло же ей казаться неестественным желание дяди сделать сыну лучшую партию. Впоследствии же она отказалась от этого намерения, заключив, что это дело могло иметь свои трудные стороны и решилась молчать. Мария так и сделала, думала о Георге и молча страдала, хотя наружно, но крайней мере, сохранила свой обычный живой нрав, по прежнему оценивала живность, считала белье и сводила счеты, как будто с нею не приключилось никакой беды. Михаил Фосс делал вид, что ничего не замечает, но тем не менее высоко ценил честный поступок Марии и глубоко запечатлел его в своем сердце.
Между тем Георг, поселившись в Кольмаре, во всех своих предприятиях имел наилучший успех, это впрочем всегда было так, когда Фоссы брались за что-нибудь. Между ним и его родными не происходило переписки, хотя их разделяло только расстояние в десять миль.
Один только раз мадам Фосс съездила в Кольмар навестить Георга и вернулась с известием, что ему хорошо.

II.

Каждый вечер, ровно в восемь часов, громкий звон колокольчика в гостинице ‘Золотой Лев’ в Гронпере, созывал всех соседних жителей к общему ужину. Стол был приготовлен на верху, в маленькой зале, освещенной каминными лампами, так как тазовое освещение не было еще в ходу в Гронпере. К этой трапезе собирались не только гости дома и члены семейства хозяина, но и некоторые жители деревни, которым нравилось распоряжение, за ежемесячную известную плату, получать у хозяина готовый стол, предпочитая его более дорогому, менее вкусному и к тому еще одинокому ужину дома.
Вследствие этого, когда раздавался звон колокола, несколько дюжин обывателей, по большей части молодые люди, занимающиеся торговлею полотнами, поспешно выходя из своих квартир, направлялись к ‘Золотом Льву’ и каждый садился за свой прибор, где находил свою свернутую салфетку. Почетное место занимала мадам Фосс, являвшаяся всегда аккуратно три минуты спустя после звонка. По правую её сторону стояло кресло хозяина — кроме него никогда никем не занимаемое, так как нередко случалось, что Фосс, задержанный делами, не являлся к столу. За отсутствием Георга, он сам взялся за торговлю лесом, что, как он сам зачастую выражался, было для него страшною тягостью. Подле его кресла и по левую сторону мадам Фосс, обыкновенно оставлялось несколько мест, для специальных друзей хозяйки, а на другом конце стола, к окну, назначались места приезжающим путешественникам. Там салфетки были несвернутые, а лежали всегда свежие и гладкие. Тарелочки с редискою, печеньем и сухими плодами, несколько уже раз сделали круговую и деревенское вино, в бутылках с длинными горлышками, на половину были уже осушены, когда доходили до отделения, занимаемого чужестранцами, потому что опыт доказал, что путешественники в это время охотнее пили чай и вино, более крепкого свойства, чем то, которым хозяин безвозмездно угощал своих гостей. Если же случалось, что они довольствовались обыкновенным вином, то хозяева ничего не имели против этого. Михаил Фосс не отказывался от барыша, но также высоко ценил принятые на его родине обычаи.
Однажды вечером в Сентябре, приблизительно двенадцать месяцев после отъезда Георга, мадам Фосс заняла свое место и обычные посетители, уже несколько минут ожидавшие её появления у двери, последовали её примеру. Немного погодя явились мосье Гонден, духовное лицо, с другим молодым пастором, его другом. Каждое воскресенье пастор обедал в отеле, как друг дома, за ужин же платил наравне с прочими гостями. Мне кажется, что по будням он не пользовался Формальным обедом, как это по настоящему случалось и у Фоссовых. В полдень, в комнатку между кухнею и приемною, ставилось на стол что попало, ведь это же не могло назваться обедом. Но по воскресным дням столь накрывался на верху в столовой заде и подавался суп, несколько соусов, жаркое — всё как следует. Все блюда были хорошо приготовлены и служили доказательством что в ‘Золотом льве’ имели понятие как должен составляться хороший стол. В остальные дни недели главною трапезою был ужин.
Вслед за господином Гондоном вошли две незамужние дамы из Эпиналя, проживающие в Гронпере ради перемены воздуха, когда все уселись, оставалось еще два свободных места, но вскоре явилась английская чета, путешествующая гю стране, так что комплект гостей был полный. Молодой пятнадцатилетний парень, известный в Гронпере прислужником, указал всем места и Мария Бромар, сама накрывшая и убравшая стол, стояла в конце комнаты, у другого стола перед мискою дымящегося супа.
Интересно было видеть, как глаза её блуждали вокруг, выжидая момента, когда можно было начать разливку супа и считая число гостей, чтобы судить, хватит ли на них приготовленных блюд. От её наблюдательных взоров не ускользнуло, что Едмунд Грейссе сел за стол с грязными руками и что старшая из двух дам, нашла хлеб слишком черствым, каковую беду она собиралась поправить немедленно после разливки супа.
Мы сделали давеча мамок, что легко было бы найти в Гронпере место для другого дома, куда Георг женившись ног поместить свою молодую жену, но мы не сказали, как чувствительно было бы в Гронпере отсутствие её умного, заботливого глаза.
Когда каждому был налит суп, в комнату вошел Михаил, в сопровождении молодого человека, было очевидно что последнего ожидали. Когда он уселся на стул подле мадам Фосс, опа ласково приветствовала его, и Михаил, в свою очередь, запил свое кресло. Мария налила еще две тарелки супу, поставила одну из них на стол, с тем чтобы прислужник ее отнес, сама же взяла другую, хотя ей вовсе не трудно было бы взять обе за раз и поставила ее перед дядей.
— А Урманд разве не получит супу? — спросил он, ласково пожимая руку племянницы.
— Петр сейчас подаст ему его, — ответила она.
— Не сядет ли мадемуазель Мария подле нас? — спросил молодой человек.
— Если вы ее к тому принудите, то будете искуснее меня, — возразил Михаил. — Мария никогда не садится за стол и никогда ничего не ест и не пьет!
Она стояла за стулом дяди, положив обе руки к нему на плечи, что зачастую делала во время того как ужин был в полном ходу и изменяла свое положение только чтобы подать ему что-либо иди помочь там, где прислуга не могла поспеть. Теперь, в ответ на возражение дяди, он молча, но ласково потрепала его за уши.
— Садись подле нас, Мария, сделай это хоть из любви ко мне, обратилась к ней мадам Фосс.
— Нет, оставь меня милая тетя, это так глупо сидеть за столом ничего не кушая, а я уже раньше наелась. После этих слов она ушла на другой конец стола, где стала хлопотать подле обоих чужестранцев.
По окончании ужина, Михаил Фосс и молодой человек, по имени Адриян Урманд, зажгли сигары и сели на скамью перед дверью.
— Говорили ли вы с нею так — спросил Михаил.
— Говорил ли? намеками, да.
— Но не спрашивали — вы знаете о ком я говорю — не спрашивали, предана ли она вам?
— Спрашивал, по крайней мере, в том смысле, но никогда не получал ответа. Когда же я, однажды, прямо спросил ее, то она просто на просто ушла от меня. Да, тянуть ее в разговор, дело не легкое.
— Это и достоинство в женщине, если она не находит удовольствие в разговорах подобного рода. Ведь болтает же она, гуляя со мной, по воскресеньям, после обеда! Во имя Св. Якова, часто щебечет она но два часа кряду, когда я от усталости во время карабканья по горам, теряю дыхание и не в состоянии произнести ни одного слова.
— Я охотно верю, что она умеет занять разговором.
— Да, это ум она умеет, что же касается до хозяйства, то она управляет им так как ни одна девушка в целой стране, спросите хоть её тетку.
— Мне известно как высоко ценится она ею, мадам Фосс говорила мне, как ч
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека