Сибирь, союзники и Колчак, Гинс Георгий Константинович, Год: 1921

Время на прочтение: 459 минут(ы)

Георгий Константинович Гинс.
Сибирь, союзники и Колчак

Часть II. Верховный правитель

Глава XI.
Первые дни власти

Сложны были события и отношения, наполнявшие краткий период истории Сибирского Правительства.
Время управления адмирала Колчака с внешней стороны кажется более простым. Здесь нет ни борьбы областных правительств, ни интриг Областной Думы, ни исторических совещаний по созданию власти.
Но внутренне этот период много сложнее. До 18 ноября все события носили местный, сибирский колорит, после переворота они стали общегосударственными. Только в этот период сказывается на всех событиях решающее значение интервенции. Взаимоотношения Омского Правительства с союзниками на фоне взаимоотношений самих союзников — это один из основных факторов трагической истории адмирала Колчака.
Российский характер власти с претензиями на представительство интересов всей России, в связи с признанием адмирала как Верховного Правителя генералами Деникиным, Юденичем и Миллером, сделали Омск центром, определявшим направление общей политики национальных антибольшевистских сил.
Характеристика важнейших мероприятий Омского Правительства выявляет поэтому политическую физиономию всего антибольшевистского движения этого периода.
Таким образом, при большей внешней простоте внутренняя история периода Верховного Правителя гораздо сложнее и труднее, чем история Сибирского Правительства.
С 18 ноября я отошел от ближайшего участия в работе Правительства. В качестве товарища сначала министра народного просвещения, потом — иностранных дел, а с апреля 1919 г. в качестве Председателя Государственного Экономического Совещания я, в соответствии со своим желанием отойти от активной роли, занимал второстепенное место в Правительстве. Так продолжалось до 15 августа, когда, не удовлетворенный политикой министров Тельберга, Михайлова и Сукина и пользуясь поддержкой Совета министров, я решил вернуться на прежнее место управляющего делами.
Мне ничего не удалось сделать. И хотя относительно важнейшего периода власти адмирала я могу говорить с объективностью, по существу, неответственного зрителя, но я отлично сознаю, что моя близость к событиям мешает мне претендовать на роль историка даже для этого периода, и я не буду смотреть на свою работу иначе, как на связный дневник, как на запасы впечатлений человека, который пишет не для того, чтобы кого-либо оправдать или тем более кого-либо очернить, а только для того, чтобы помочь более объективным судьям уяснить себе ход событий, чтобы раскрыть для них некоторые подробности, известные только участникам, но оказавшие решающее влияние на общее положение власти. Кто знает, не понадобятся ли российскому правительству в будущем некоторые указания хотя бы отрицательного опыта? Интересен и важен практически отчет не только об удачливых, но и о несчастных попытках. А может быть, кое-что окажется заслуживающим и подражания.
Что было необходимо для успеха начатого в Сибири движения на советскую Россию, я указал раньше (конец главы II): единение всех противобольшевистски настроенных сил, помощь союзников, верность своим обязательствам чехов, внутреннее спокойствие в тылу, быстрота наступления.
Почти ни одного из этих условий не было налицо. С самого момента избрания адмирала Верховным Правителем уклоняется от участия в борьбе с большевиками вся эсеровская братия. Вместо содействия адмиралу она противодействует его успехам: разлагает агитацией армию, содействует дальнейшей деморализации чехов, возбуждает против власти земства и кооперации, наконец, подготовляет заговор, который губит вместе с Правительством и эсеров.
Помощь союзников становится очень существенной и значительной. Она поддерживает борьбу, но она оказывается настолько бессистемной, проникнута такой нерешительностью, что ее отрицательные стороны парализуют положительные. Верность чехов оказалась такой, что в память их обесславленного теперь похода Сибирь воздвигнет когда-нибудь монумент, но только надпись на нем будет обратная той, которая начертана под Люцернским львом.
В результате ни спокойствия в тылу, ни быстроты успехов не оказалось. Затяжка привела к возрождению большевистских настроений в Сибири.
Они не были изжиты. Борьба началась в Сибири раньше, чем население успело проникнуться ненавистью к большевикам, и чем больше она затягивалась, тем больше нарастало сомнение: да нужна ли эта война? ‘Большевизм’, как революционное настроение, укреплялся, жажда коренного изменения строя оставалась неудовлетворенной. Вынужденный войной суровый административный режим при отсутствии творчества в деле устройства хозяйственной жизни страны вооружил против власти тех, кто раньше готов был ее поддерживать. Среди офицерства, как и среди солдат, проявлялось утомление войною, недовольство начальством, генералитетом, штабами. Городское мещанство и мелкое купечество, наблюдая вместо расширения оборотов застой в делах, начинали думать, что будет лучше, когда окончится война и торговля станет всероссийской. Даже духовенство и то кое-где начинало подумывать об окончании гражданской войны: тогда ему не придется произносить политических проповедей и служить ‘политических’ молебнов. Создавалось настроение, в котором сочувствие склонялось на сторону тех, кто побеждает. Побеждающими же в середине 1919 г. оказались большевики.
Год пребывания адмирала Колчака у власти делится, таким образом, на два существенно отличных периода. Первый — это время успехов, когда адмирала называли русским Вашингтоном, когда Париж и Лондон слали ему приветствия и когда имя его, как спасителя России, становилось именем национального героя. Весной начинается перелом военного счастья. С июля положение на фронте становится грозным, всеобщее утомление войной овладевает населением, начинается всеобщее недовольство, популярность адмирала сразу падает и назревает общая катастрофа.

Отношение Сибири к перевороту

Переворот 18 ноября прошел не вполне гладко, но в общем был принят спокойнее, чем можно было думать. В Омске он вызвал некоторое волнение умов, но оно скоро улеглось.
Помню, в день избрания Колчака я встретился с одним из своих сослуживцев по кооперации.
— Неужели диктатора избрали? — спросил он, почти бледный.
— Не бойтесь, не так страшно, — успокоил я его.
В этот день ожидались выступления. В городе в это время уже расквартирован был английский отряд во главе с тем самым полковником Воордом, который, проезжая по Сибири, стыдил русских за упадок их национальных чувств и дисциплины. Присутствие этих войск влияло успокаивающе на возбужденные умы.
Протестующие голоса раздались лишь на окраинах.
С запада протестовали ‘учредиловцы’ и чехи, с юга, из Семипалатинска, — атаман Анненков, с востока очень быстро пришло приветствие генерала Хорвата, но вслед за ним — протест Семенова. Некоторые сомнения, впрочем, очень осторожно, выразил от имени Оренбургского и Уральского казачеств атаман Дутов.

Протест эсеров

Первой пришла протестующая телеграмма из Уфы на имя Вологодского: ‘Узнав о государственном перевороте в Омске, Совет управляющих ведомствами заявляет: узурпаторская власть, посягнувшая на Всероссийское Правительство и Учредительное Собрание, никогда им не будет признана. Против реакционных банд красильниковцев и анненковцев Совет готов выслать свои добровольческие части. Не желая создавать нового фронта междоусобной войны, Совет управляющих ведомствами предлагает вам немедленно освободить арестованных членов Правительства, объявить врагами родины и заключить под стражу виновников переворота, объявить населению и армии о восстановлении прав Всероссийского Временного Правительства. Если наше предложение не будет принято, Совет управляющих ведомствами объявит вас врагом народа, доведет об этом до сведения союзных правительств и предложит всем областным правительствам активно выступить против реакционной диктатуры в защиту Учредительного Собрания, выделив необходимые силы для подавления преступного мятежа. Подписали: председатель Совета В. Филипповский, члены: П. Климушкин, Нестеров, Веденяпин’.
В копиях эта телеграмма была направлена: ‘Екатеринбург — Съезду Всеучредительного Собрания, Чехосовету, Оренбург — Войсковому Кругу и Войсковому Правительству, Уральск — Войсковому Кругу и Войсковому Правительству, Правительству Башкирии, Семипалатинск — Правительству Алаш-Орды’.

Отклик чехов

Не замедлили высказать свое авторитетное мнение по поводу переворота и чехи.
В екатеринбургских газетах от 22 ноября опубликовано было заявление чехословацкого Национального Совета, в котором говорится, между прочим:
‘Так продолжаться дальше не может. Чехословацкий Национальный Совет (отделение в России) надеется, что кризис власти, созданный арестом членов Всероссийского Временного Правительства, будет разрешен законным путем, и потому считает кризис незаконченным’.
Это заявление подписано Потейдлем и Слободой.
Заявление мотивировано тем, что переворот 18 ноября, во-первых, противоречит идеалам свободы и народоправства и, во-вторых, нарушил начало законности, которое должно быть положено в основу всякого государства.
Тон чешского заявления вызвал горячую отповедь со стороны национальной печати. ‘Отечественные Ведомости’ (московские ‘Русские Ведомости’, перебравшиеся в Екатеринбург) указали чехам всю неуместность их вмешательства во внутренние дела России. ‘Сибирский Стрелок’ в Челябинске, орган действовавшей армии, писал так:
‘Относительно заявления гг. Потейдля и Слободы можем сказать, что братья должны оставаться братьями. Мы очень благодарны за помощь на фронте, но просим не мешать нам строить жизнь, как мы хотим, о чем уже раз и просили г. Рихтера в Омске по случаю разгона Сибирской Областной Думы, где г. Рихтер благодаря неверной ориентировке мог сыграть в судьбе России печальную роль’.

Протест Семенова

В бытность свою на Дальнем Востоке адмирал Колчак резко повздорил с Семеновым, о котором он сохранил самое нелестное мнение. Не особенно хороши были его отношения и с японцами.
Семенов отказался признать власть адмирала. В своей телеграмме он потребовал освобождения преданных суду виновников переворота, полковника Волкова, войскового старшины Красильникова и войскового старшины Катанаева (это делалось, конечно, для укрепления популярности среди казачества), а затем заявил, что он не признает адмирала Колчака Верховным Правителем, но согласится признать таковым Деникина, Дутова или Хорвата.

Отношение Дутова и Анненкова

Атаман Дутов, приезжавший в Омск летом 1918 г., произвел на всех впечатление лукавого, неглупого человека, который не гонится за внешними успехами, но любит пожить. Небольшого роста, коренастый, с монгольского типа лицом, он обладал невидной, но оригинальной внешностью.
Интересна его политическая гибкость. Он состоял членом ‘Комуча’, приезжал в Омск для обеспечения некоторых выгод и в то же время считал свое войско никому не подчиненным, так как оно имело свое правительство. Претендовать на звание Верховного Правителя он не собирался. Это связало бы его как человека, любящего прежде всего независимость атамана. Он сразу признал адмирала, но от имени войск Оренбургского и Уральского он сделал запрос адмиралу по поводу отношения его к Учредительному Собранию, так как войска якобы волновались ввиду конфликта между адмиралом и Учредительным Собранием.
Что касается атамана Анненкова, то он временно воздержался признавать новую власть, заставляя, однако, своим поведением думать, что он не считает себя зависимым от этой власти.

Ликвидация фронды

Из всех заявленных протестов наиболее серьезен был, конечно, чешский. За ним стояла реальная сила. Но чехи зависели от союзников, а последние не были очарованы ни Директорией, ни эсерами, они имели гораздо больше оснований верить Колчаку. Военные представители Англии были определенно расположены к адмиралу, и чехам это дано было понять. Они прекратили фронду, но зато последние из оставшихся на фронте или, вернее, вблизи его небольших чешских частей начали поспешно отступать, оставляя фронт на произвол судьбы.
Не желавшим воевать чехам переворот 18 ноября открыл возможность прикрыть истинные причины уклонения от военных действий политическими мотивами. Эсеры много способствовали такому исходу, они, не желая сознавать того, как гибельна их политика для всего дела борьбы с большевизмом и продолжая свою чисто партийную игру, создали себе из чешских эшелонов революционное подполье.
Новой власти был брошен вызов.
‘Ко всем народам России’ лидер учредиловцев Вольский обратился со следующим воззванием:
’17 ноября в Омске кучка заговорщиков арестовала членов Всероссийского Временного Правительства Авксентьева, Зензинова и Аргунова. Часть министров во главе с членом Правительства Вологодским нарушила торжественное обязательство, подписанное ими самими, захватила власть и объявила себя Всероссийским Правительством, назначив диктатором адмирала Колчака. Съезд членов Всероссийского Учредительного Собрания берет на себя борьбу с преступными захватчиками власти. Съезд постановляет: 1) избрать из своей среды комитет, ответственный перед Съездом, уполномочив его принимать все необходимые меры для ликвидации заговора, наказания виновных и восстановления законного порядка и власти на всей территории, освобожденной от большевиков, 2) избрать в состав этого комитета председателя Учредительного Собрания Чернова, председателя Съезда членов Учредительного Собрания Вольского, товарища председателя Съезда Алкина, членов Учредительного Собрания Федоровича, Брушвита, Фомина и Иванова, 3) поручить комитету для выполнения возложенных на него задач войти в соглашение с непричастными к заговору членами Всероссийского Временного Правительства, областными и местными властями и органами самоуправления, чешским Национальным Советом и другими руководящими органами союзных держав. Всем гражданам вменяется в обязанность подчиняться распоряжениям комитета и его уполномоченных’.
Гайда, стоявший со штабом в Екатеринбурге, где заседал Чернов с компанией, не оказал им поддержки. Наоборот, там был произведен воинскими чинами самовольный арест Чернова, о котором повествует следующий доклад офицеров и солдат 25-го Екатеринбургского горных стрелков полка на имя командующего войсками екатеринбургской группы генерал-майора Гайды: ’19 ноября 1918 г. мы, офицеры и солдаты 25-го Екатеринбургского горных стрелков полка, вернувшиеся с фронта, узнали о провозглашении Верховным Правителем земли Русской адмирала Колчака.
Светлой радостью прониклись сердца наши, засветилась надежда, что с созданием единой твердой военной власти прекратятся партийные распри, предательски разлагающие тыл доблестной армии чехословацкого народа и молодой армии нашей, твердой верой прониклись мы, боевые офицеры и солдаты, в возрождение свободной единой великой России.
Но омрачена была радость эта — радость всего фронта, всех тех, кто отдает свою жизнь для блага России и народа ее, погибающего под игом германско-большевистского гнета.
Усталые от боев и потерь, возвратившись в Екатеринбург, мы увидели предательские воззвания, призывавшие к свержению законной власти Верховного Правителя — того, с именем которого связаны надежды фронта на близкую победу над врагами России, чешского народа и наших великих союзников.
Возмущенные этим и желая спасти наших братьев, оставшихся на фронте, от предательства тыла, мы, видя отсутствие мер по отношению к предателям, решились на шаг, нарушивший воинскую дисциплину. Каждая минута казалась нам промедлением — и потому, не спросив разрешения своих высших начальников, мы арестовали мятежников во главе с Черновым и другими членами Учредительного Собрания, отняли у них припасенное оружие, документы и преступные воззвания, составлявшиеся ими.
Сознавая всю тяжесть допущенного нами нарушения воинской дисциплины, мы просим о предании нас военному суду. Пусть же русский военный суд вынесет свой суровый приговор над нами, как над солдатами возрождающейся армии российской, но мы останемся гордыми и счастливыми, сознавая, что и на фронте и вне его сумели до конца выполнить свой неоплатный долг перед армией и перед нашей великой родиной.
(Следуют подписи офицеров и солдат полка.)
22 ноября 1918 года’.
Решительные меры были приняты и в отношении ‘учредиловцев’. Адмирал объявил, что не признает первого Учредительного Собрания законным ввиду неправильных условий его избрания (так было отвечено и Дутову на его запрос от имени казачества). Ввиду приступа ‘учредиловцев’ к организации мятежа и избрания для руководства им особого комитета был отдан приказ арестовать членов Комитета.
‘Бывшие члены Самарского Комитета членов Учредительного Собрания, — говорится в приказе, — уполномоченные ведомств бывшего Самарского Правительства, не сложившие своих полномочий до сего времени, несмотря на указ об этом бывшего Всероссийского Правительства, и примкнувшие к ним некоторые антигосударственные элементы в уфимском районе, ближайшем тылу сражающихся с большевиками войск, пытаются поднять восстание против государственной власти, ведут разрушительную агитацию среди войск, задерживают телеграммы Верховного командования, прерывают сообщения Западного фронта и Сибири с оренбургскими и уральскими казаками, присвоили громадные суммы денег, направленные атаману Дутову для организации борьбы казаков с большевиками, пытаются распространить свою преступную работу по всей территории, освобожденной от большевиков.
Приказываю:
1. Всем русским военным начальникам самым решительным образом пресекать преступную работу вышеуказанных лиц, не стесняясь применять оружие.
2. Всем русским военным начальникам, начиная с командиров полков (включительно) и выше, всем начальникам гарнизонов арестовывать таких лиц для предания их военно-полевому суду, донося об этом по команде и непосредственно — начальнику штаба Верховного Главнокомандующего.
3.Все начальники и офицеры, помогающие преступной работе вышеуказанных лиц, будут преданы мной военно-полевому суду.
Такой же участи подвергнуть начальников, проявляющих слабость и бездействие власти.

Верховный Правитель и Верховный Главнокомандующий адмирал Колчак.

Гор. Омск. 30 ноября 1918 года’.
После этого приказа значительная часть членов бывшего Самарского Правительства вместе с главой его Вольским скрылась. Как это обыкновенно бывает, попались и были заключены в тюрьму менее видные деятели. Западная фронда была, таким образом, ликвидирована. Но эта ликвидация положила начало внутреннему фронту. Эсеры начали энергичную работу по разложению тыла.
Легкая победа в Екатеринбурге и Уфе не была окончательной победой. Правительству Колчака всё время пришлось вести борьбу на два фронта: с большевиками и эсерами.

Превращение земств в революционные гнезда

Из Миасса было сообщено в Омск последнее постановление нелегально существовавшего в Уфе центрального комитета партии эсеров. Оно призывало все партийные организации употребить свои силы на борьбу с диктатурой Колчака.
‘Партийным организациям, — говорилось в постановлении, — вменяется в обязанность немедленно реорганизоваться применительно к условиям нелегальной работы, не отступая на полумерах, способных разлагать энергию, не выводя организацию из-под репрессий. Партийные организации должны вернуться к методам и формам работы, практиковавшимся при самодержавном режиме, объявив беспощадную борьбу на жизнь и на смерть режиму единоличной диктатуры, не отступая ни перед какими способами борьбы.
Отнюдь не вызывая искусственно местных стычек, восстаний, партийные организации в то же время не должны задерживать их возникновения, раз они самопроизвольно вытекают из настроения широких слоев демократии, гражданской или военной, и имеют шансы на успех распространения. В этих случаях надо брать в свои руки руководство движением, принимая все меры к его расширению’.
Далее говорится: ‘Соответственные энергичные шаги должны быть предприняты фракциями, группами членов партии, местных городских и земских самоуправлений и особенно членов наличных, не успевших ликвидироваться областных правительств’. Предписывается также вести противоправительственную агитацию среди чехословаков и народной армии. Таким образом, земские и городские самоуправления, в которых было значительное число членов партии социалистов-революционеров, с этого момента стали органами партийной борьбы, подчиненными директивам центрального комитета партии.

Нелады с Востоком

Нелегко оказалось сговориться и с Семеновым.
Атаман Анненков сдался очень легко, так как иначе был бы принужден к капитуляции силой. Мне известно, что от атамана приезжали гонцы в Омск для выяснения обстановки. Они получили от торгово-промышленного класса, который поддерживал Анненкова в период его подпольной работы и отчасти после свержения большевиков, категорическое заявление, что дальнейшей поддержки отдельным отрядам больше оказываться не будет. После этого Анненков прислал телеграмму, что он со своими партизанами целиком отдается в распоряжение адмирала.
Не то было с Семеновым. Подобно тому как эсеры были сильны поддержкой чехов, которые и укрывали их, и помогали сношениям их тайных организаций (чехами была организована своя почта), и морально поддерживали своими противоправительственными заявлениями, дискредитировавшими власть во внешнем мире, — так атаман Семенов был силен японской поддержкой. Ликвидировать его выступление можно было только дипломатической, а не физической силой. Но как раз дипломатии в этом инциденте со стороны Омска и не проявилось. Прежде чем остановиться подробнее на этом инциденте, необходимо вернуться к первым дням власти адмирала Колчака.

Процесс Волкова, Красильникова и Катанаева

Суд над виновниками переворота, которые сами заявили о себе адмиралу и министру юстиции, произведен был с молниеносной быстротой. Приговор суда был вынесен уже 21 ноября. На суде зачтены были все документы, относившиеся к деятельности эсеров. Давление последних на Директорию, выразившееся, в частности, в телеграмме на имя Зензинова и в ‘совершенно доверительном’ послании Зензинова
Чернову с объяснением, почему Директория не может сразу свергнуть Сибирское Правительство, черновская грамота, данные об организации эсеровского центра в Екатеринбурге, свидетельство о намеренном затягивании бывшим Самарским Правительством сдачи дел в Уфе, подозрительное поведение ведавшего полицией эсера Роговского в Омске и, наконец, сведения о хищениях казенных денег эсеровскими деятелями — всё это развернуло перед судом картину, в которой ясно обозначились намерения эсеров захватить власть. Полковник Волков, войсковой старшина Красильников и войсковой старшина Катанаев были признаны оправданными по суду.
Можно сожалеть о том, что чрезвычайный военный суд не происходил в обстановке полной гласности. Едва ли можно было вынести обвинение виновникам переворота после того, как выяснилось, что одна сторона стремилась предать другую, что эсеры явно подготовляли выступление против власти и что они умело обрабатывали для обеспечения себе помощи политических чешских представителей. Для этого они пользовались и всемогущим оружием — деньгами.

Хищения эсеров

В Уфе была произведена ревизия казначейства.
При ревизии бросилось в глаза прежде всего то, что до созыва в Уфе Государственного Совещания, избиравшего Директорию, открытие кредитов и расходование средств происходили в нормальном, законом установленном порядке. Расходы, связанные с созывом указанного Совещания, явились первым отступлением от сметного порядка, а в дальнейшем как открытие кредитов, так и расходование отпускаемых средств происходили совершенно тем же порядком, который существовал и при большевистских советах.
Самое крупное ассигнование приходится на долю агитационного культурно-просветительного отдела Совета управляющих ведомствами, именно 4 600 000 рублей. Эти кредиты отличались исключительными свойствами : 1 ) кредиты отпускались без указания предмета расхода, 2) проводились всегда в спешном порядке, 3) ассигнованные суммы немедленно по получении их по ордеру казначейств из банка бесследно исчезали, ибо в государственном банке текущего счета агитационно-культурного отдела совершенно не имелось.
Управляющему водным транспортом г. Рындыку выдано было 2,5 миллиона рублей. Здесь дело не обошлось без скандала. Назначенный г. Рындыком на место заведующего административным отделом районного комитета водного транспорта г. Патрушев, получив крупные суммы для расчета с конторами и служащими, что-то около 700 000 рублей, скрылся.
В комитете г. Рындыка, по удостоверению ‘Уфимской Жизни’, творилось что-то неладное. Тем не менее на пополнение учиненной растраты
г. Рындыку 12 ноября отпущен был еще 1000 000 рублей, а 16 ноября —еще 2 000 000 рублей.
Далее, весьма странной, если не сказать большего, представляется выдача ведомству иностранных дел, руководимому г. Веденяпиным, 2 000 000 рублей на ‘расходы для зарубежной работы’.
Необходимо отметить также получение председателем Съезда членов Учредительного Собрания г. Вольским 20 октября 400 000 рублей и 23 октября — 40 000 рублей опять на неизвестные цели. При этом, по заявлению губ. казначейства, г. Вольским было представлено при получении последней суммы постановление Сов. упр. ведомствами, что выдача должна последовать кредитными билетами старого всероссийского образца. Казначейством это было выполнено.
Наконец, следует отметить выдачу неизвестно на какие расходы бузулукскому уполномоченному Комитета членов Учредительного Собрания 500 000 рублей и представителю чехословацкого Национального Совета д. Власаку — 300 000 рублей и 3 000 000 рублей тому же уполномоченному ‘для поддержания и развертывания русско-чешских частей’. Имели место и такие выдачи: 22 октября, по требованию No 938 — 70 000 рублей на ‘бесспорные, непредвиденные и текущие расходы’ различных ведомств и 6 октября, по требованию No 1034, — на ‘неопределенные расходы’ г. председателя Совета управления ведомствами — 25 000 рублей. Из расходов, связанных с созывом Государственного Совещания, обращает на себя внимание расход в 30 000 рублей — также на ‘неотложные надобности’ Комитету членов Всероссийского Учредительного Собрания при Государственном Совещании. Что это за ‘неотложные’ надобности — для казенной палаты осталось неизвестным.
При первых же известиях о событиях в Омске Сов. упр. ведомствами объявил, что вся полнота власти принадлежит ему, и поспешил осуществить эту власть производством очередной выемки денег из отделения государственного банка. 19 ноября г. Веденяпин, управляющий ведомством иностранных дел, предъявил чек на 1 миллион рублей, но встретил решительный отпор со стороны представителей Министерства финансов, указавших, что они не могут допустить расхищения государственных средств в столь тревожное время, и притом на совершенно неизвестные и неопределенные цели. Тогда Совет управляющих ведомствами пошел по проторенной большевиками дорожке и арестовал лиц, заграждавших доступ к государственному сундуку, а затем беспрепятственно изъял из отделения государственного банка 5миллионов рублей.
Заслуживают также внимания и расходы Совета в связи с военными обстоятельствами. Сумма последних за время с 10 октября по 8 ноября составляет в общем около 15 миллионов рублей, причем свыше 9,5 миллионов рублей ассигновано в один день, 7 ноября.
Щедрые ассигнования на поддержание и развертывание партизанских отрядов и батальонов Всероссийского Учредительного Собрания в полки последовали вслед за известной ‘грамотой’ В. Чернова о необходимости иметь в своем распоряжении батальоны совершенно особого и специального назначения. Мало того, Совет управляющих ведомствами считал себя вправе снимать ценности с эшелонов эвакуируемых казначейств и отделений Государственного банка. Таким путем ему удалось захватить 36 миллионов рублей, и все они израсходованы вышеуказанным порядком.

Сотрудники справа

Если переворот 18 ноября окончательно оттолкнул от Омского Правительства эсеров, то он зато обеспечил ему поддержку элементов, которые до сих пор держались в лучшем случае нейтрально. Убийство Новосёлова, переворот 18 ноября — все это косвенно подтверждавшиеся и другими данными симптомы, что правые группы вели такую же подпольную работу, как и эсеры. У них были свои военные организации, своя контрразведка, свои люди в правительственных учреждениях. Переворот 18 ноября удовлетворил эти группы, но они сразу усилили свои позиции и укрепили влияние на власть. Вокруг Верховного Правителя в первые же дни появились новые люди, началось забегание с заднего крыльца.
Еще 18 ноября, когда составлялось правительственное сообщение о перевороте, в канцелярию Совета министров приехал один из членов Военно-промышленного комитета и просил помочь ему и дипломатическому чиновнику Сукину, только что приехавшему в Омск из Америки, но уже успевшему связаться с некоторыми общественными кругами, выработать текст обращения к населению с объяснением причин переворота.
Тельберг, тогда уже принявший от меня управление делами Правительства, совершенно правильно указал, что составление подобных актов не входит в обязанности Военно-промышленного комитета, и составил сообщение сам. Но примеры подобного ‘участия’ в делах стали повторяться.

Омск и его общественность

Для понимания, дальнейшего совершенно необходимо иметь хоть общее представление о сибирской общественности, в особенности об омской.
В то время как Иркутск еще в первой половине XIX столетия знал культурную администрацию доброй славы графа Сперанского, дурной — графа Муравьева-Амурского, знал культурных ссыльных: декабристов, поляков, обладал богатым купечеством и служил центром золотопромышленности — Омск только лет десять—пятнадцать тому назад стал приобретать крупное значение в связи с оживлением Западной Сибири, главным образом, благодаря потоку переселенцев, направившихся туда после первых волнений 1904—1905 гг.
По словам Г. Н. Потанина (сборник ‘Нужды Сибири’, стр. 250), ‘Омск был всегда бедным городом, лишенным всякого торгового значения. Богатого купечества в городе совсем не было, да и мещанское общество было, сравнительно с другими городами, небольшое. Значительный процент городского населения составляли отставные чиновники и отставные офицеры и солдаты. В Омске была самая дешевая жизнь на всем расстоянии от Петербурга до Иркутска, и в то же время, благодаря генерал-губернаторской резиденции, здесь было веселее, чем в каком-нибудь другом губернском городе, здесь бывали концерты, спектакли, балы и фейерверки. Поэтому омские чиновники, вышедши в отставку, никуда не уезжали и оставались здесь жить, из других городов Сибири, даже из Иркутска и Оренбурга, отставные чиновники съезжались сюда доживать свой век на пенсию. Это обилие чиновников, служащих и отставных, превращало Омск в город Акакиев Акакиевичей.
Каменные здания все были казенные, это были канцелярии, казармы, лазареты и дома с квартирами для офицеров. Все остальные постройки были деревянные, и в шестидесятых годах был всего один каменный купеческий дом. В клубе из буржуазии был принят всего один только член — винный откупщик. Нигде в Сибири не было такого отчуждения интеллигентного общества от массы, как в Омске, интеллигенция здесь не служила местному населению. В Омске никогда не было такого общественного учреждения, которое концентрировало бы на себе симпатии населения целого округа, вроде Томского школьного общества или вроде Иркутского музея Географического Общества’.
После того, однако, как через Омск проведена была железная дорога и стали ходить пароходы между Омском и Семипалатинском, за Омском начала упрочиваться слава будущего торгового центра. Московские купцы избрали его складочным местом своих товаров, а иностранные фирмы устроили здесь свои конторы, отчасти для продажи сельскохозяйственных машин, отчасти для покупки масла.
Для характеристики омского купечества можно воспользоваться без обиняков тем противопоставлением, которое сделал тот же Потанин, характеризуя иркутянина и томича.
‘Иркутский купец — поставщик на запад элегантных продуктов востока: золота, соболей, чая, томский купец отправляет кожи, сало, шерсть, щетину. Иркутянин — негоциант, томич (прибавим, и омич) — прасол (оптовый скупщик скота и с/х продукции. — Ред.), он ходит в фартуке. Негоциант ищет удовольствия в чтении книг, в беседе с учеными, в путешествии с просветительной целью, выскочка из прасолов находит их только в удовлетворении своих животных потребностей. Первый видит удовольствие в употреблении своих денежных средств на просветительное предприятие, выскочка из прасолов — в сжигании сторублевых бумажек на свечке’.
Уже из этих характеристик, принадлежащих лучшему знатоку Сибири, видно, что должен был представлять из себя Омск в культурном отношении. Два-три адвоката с кругозором шире деловой практики, несколько интеллигентных врачей, занятых с утра до вечера, но всё же уделяющих кое-что науке и политике, один-другой кооператор из самородков, а там — хоть шаром покати. Только нажива и попойка. Всё, что имел Омск более или менее выдающегося в период адмирала Колчака, — это была интеллигенция, понаехавшая с Запада, гонимая большевизмом. Здесь оказались разорившиеся помещики, не оставившие идеи реванша, представители промышленности, жаждавшей возрождения за счет субсидий, бывшие петроградские чиновники — словом, всё ‘навозный’ народ, по терминологии сибиряков.
И тем не менее, я считаю, что Омск больше, чем какой-либо другой город, отражал истинное настроение Сибири, в целом такой же страны неинтеллигентных, чисто практических интересов и забот, как и сам Омск.
Что общего с Сибирью имеет культурная общественность Владивостока или Иркутска? В этих городах можно было найти толковую и знающую Сибирь интеллигенцию, но тип этой интеллигенции более чужд Сибири, чем прасолы Омска и Томска. Бывшие ссыльные сосредотачивались именно здесь, они заполняли все общественные учреждения, приносили сюда дикие для Сибири социалистические бредни и культивировали партийную политику. Резиденция Правительства в Омске была плачевна убогостью политической мысли, отсутствием живого обмена идей и знаний — того котла, в котором здоровая критика омывает грязные наросты, питает жизнеспособное и убивает больное. Но зато резиденция в Омске спасала от ненужной, бесплодной борьбы и праздной политической болтовни. События вынудили Правительство укрепиться именно в Омске, и можно жалеть лишь о том, что Правительство не позаботилось своевременно обеспечить себе запасный центр.

Новые люди

Я уже упомянул о том, что с появлением у власти адмирала на сцену выступили новые люди. Некоторые, как, например, полковник Лебедев, выскочили как из-под земли. Назначение этого молодого полковника начальником штаба Верховного Главнокомандующего, то есть фактическим Главнокомандующим, было для всех совершенно неожиданным. Боюсь, что адмирал избрал его совершенно случайно, только потому, что он приехал с нашивками Добровольческой армии и как бы принес с собой в Сибирь дух Корнилова и Деникина. Никто не подумал тогда, что это назначение могло быть результатом неумения адмирала разбираться в людях.
Другим видным политическим новичком был Сукин. Этот молодой человек, несмотря на свои 28 лет, успел уже побывать во Франции, Италии, Греции, Галиции и Америке и с низших дипломатических должностей поднялся до секретаря русской миссии в Вашингтоне, куда поехал в 1917 г. в качестве дипломатического чиновника, прикомандированного к Бахметьеву. В Омске Сукина называли ‘американским мальчиком’. Перед его приездом из Владивостока было получено предупреждение, что Сукин держится определенно американской ориентации и своей тенденциозностью, при свойственных ему способностях и умении освещать факты в желательном направлении, может оказаться человеком вредным.
Как я уже упоминал, Сукин с первых же дней сумел попасть в самую в этот момент влиятельную группу омской общественности. Но скоро обнаружилось и другое. Он оказался одним из самых близких людей к адмиралу Колчаку и полковнику Лебедеву. Ему предоставлено было место начальника дипломатической канцелярии при ставке Верховного Главнокомандующего.
Большое влияние на дела стал оказывать омский присяжный поверенный Жардецкий. Интересный, способный и умный, но фанатичный человек, с искалеченными нервами, крайней неуравновешенностью и несдержанностью, Жардецкий был фанатиком диктатуры и Великой России. С самого момента появления в Омске адмирала он стал его горячим поклонником. Раньше он мечтал о диктатуре генерала Хорвата. Жардецкий пользовался доверием адмирала и стал бывать у него. Его главным недостатком была отвлеченность мышления, мешавшая ему быть реальным политиком.
Из группы торговопромышленников большое доверие адмирала завоевал на первых порах бывший государственный контролер кабинета Штюрмера С. Г. Феодосьев, еще молодой человек, считавшийся в Петрограде знающим финансистом. Он проживал в Омске в качестве директора одного иностранного предприятия. От участия в Правительстве он упорно отказывался, предпочитая оказывать влияние со стороны.
Таким образом, Совет министров в первые же дни столкнулся с влиянием случайных лиц и безответственных сфер в области внешней и внутренней политики. Это не замедлило сказаться на практике.

Чрезвычайное Государственное Экономическое Совещание

Чуть ли не на третий день по своем избрании Верховный Правитель поручил Тельбергу оформить учреждение Чрезвычайного Государственного Экономического Совещания, причем дал ему уже готовый проект указа. Этот проект был разработан Феодосьевым и был построен так, что преобладало в Совещании представительство от торгово-промышленного класса. Совет министров внес коррективы в пользу представительства кооперации, и 22 ноября указ был утвержден.
Совещание учреждалось на следующих основаниях.
Предметом занятий указанного Совещания должно быть выяснение:
финансовых мероприятий, которые дали бы возможность в кратчайший срок устранить тяжелое финансовое положение, переживаемое страной,
мероприятий, необходимых в деле правильного снабжения армии,
мероприятий, необходимых для восстановления производительных сил и товарообмена в стране.
Совещание образуется под председательством лица, назначенного Верховным Правителем, в следующем составе:
министры: военный, финансов, снабжения, продовольствия, торговли и промышленности, путей сообщения и государственный контролер,
представители правлений частных и кооперативных банков — 3,
представители Всероссийского Совета Съездов торговли и промышленности — 5,
представители Совета Кооперативных Съездов — 3.
По усмотрению председателя Совещания приглашаются сведущие лица по всем вопросам, подлежащим обсуждению Совещания.
Постановления Совещания по указанным во 2-м пункте сего Положения вопросам представляются Верховному Правителю.
В учреждении Совещания по существу ничего отрицательного, конечно, не было, но представление первоначального проекта Верховному Правителю без ведома Председателя Совета министров и доклад этого проекта в отсутствие Председателя и без одновременного представления мнения заинтересованных министров свидетельствовали о нарождавшемся закулисном влиянии. Диктатор должен открыть к себе доступ различных мнений, но только при условии явности их и свободной открытой критики.

Совет министров

Совет министров остался в том же составе, какой определился при Директории. Большинство составляли прежние деятели Сибирского Правительства: Вологодский, Михайлов, Серебренников, Петров, Старынке-вич, Шумиловский, Зефиров, Сапожников (фактически его заместителем был я, так как Сапожников переехал с министерством в Томск). Новыми были Ключников, Тельберг, Краснов, Гаттенбергер и военные: генерал Степанов и контр-адмирал Смирнов, представленный в морские министры самим адмиралом, несмотря на то что раньше вопрос о необходимости морского министерства подвергался сомнению.
Настроение Совета министров, казалось, должно было быть довольно единодушным. Новые люди составляли меньшинство. Случайность министерских назначений, правда, сказывалась. Наличность трех наслоений: сибирского, директорского, колчаковского — время от времени проявлялась. Но не в этом была слабая сторона Совета министров, а в его беспрограммности. Общие руководящие идеи правительственной политики, изображенные в интервью Вологодского, данном им после сформирования правительства Директории, требовали более подробной разработки как в политической, так и в экономической части программы.
Вот почему в Совете министров вскоре поднялся вопрос о разделении министров на две группы. Одна из них должна была заняться разработкой экономических вопросов, другая — вопросов политических. Предполагалось, что каждая из этих групп будет заниматься не одними текущими вопросами, но, главным образом, теми основными принципами, которые, по одобрении их Советом министров, могли бы послужить руководящими началами политики Правительства.
Но воспринята была сразу только одна часть этого плана. Для обсуждения политических вопросов Совет министров постановил образовать особый Совет при адмирале.

Совет Верховного Правителя

Председатель Совета министров, министр внутренних дел, министр финансов, министр иностранных дел и управляющий делами, т. е. поименно: Вологодский, Гаттенбергер, Михайлов, Ключников и Тельберг — составили так называемый ‘Совет Верховного Правителя’, которому суждено было обратиться в своего рода ‘звездную’ палату. Основная цель его учреждения — установить общие линии политики — с самого начала стушевалась перед злободневной: устранить закулисные влияния.
Совет Верховного Правителя приучился разрешать лишь текущие вопросы, собираясь по приглашению адмирала. Члены Совета Верховного Правителя, постоянно занятые работою в министерствах, никогда не собирались для общей оценки международного и политического положения. Отправляясь к адмиралу, они обыкновенно не знали, какие вопросы будут поставлены на обсуждение. На заседаниях они часто встречали случайных лиц, военных и гражданских, приглашенных по тому или другому поводу адмиралом. Так, например, с первых же заседаний постоянным участником Совета стал Сукин.
Самостоятельная работа Совета Верховного Правителя имела последствием то, что Совет министров отошел от политики. Нередко он узнавал о важных решениях и актах одновременно и даже позже частных лиц. Совет министров стал заниматься почти исключительно законодательством, утратив в значительной степени функции органа управления.
Состав Совета Верховного Правителя образовался по соображениям близости к политике соответствующих ведомств, но играло роль и личное доверие Совета министров к избранным членам. Несомненно, однако, они не оправдали доверия в том отношении, что не смогли овладеть задачей, перед ними поставленной. Могли ли другие сделать это лучше — судить не нам.

Нужна ли была политика?

Многие думали раньше, а некоторые утверждают это теперь, что Российское Правительство не должно было заниматься политикой, что роль министров при диктаторе должна была сводиться к разрешению текущих практических вопросов: снабжения, финансов, суда и пр. Таковы были предположения торгово-промышленного класса, принятые на съезде в Уфе (см. гл. X). Нечего и говорить, что устранение политики значительно упростило бы и облегчило положение Правительства. Но было ли это возможно?
История Сибирского Правительства сплошь состоит из фактов политической борьбы. Соперничество партий, отсутствие у социалистов-революционеров сознания гибельности их интриг, наличность не ликвидированного в законном порядке представительного органа — Сибирской Думы, взаимоотношения с другими областными правительствами — как можно было вырвать эти вопросы из жизни? Политика так глубоко проникла во все взаимоотношения, что избавиться от нее было невозможно.
Российскому Правительству адмирала Колчака было тем труднее достигнуть этого. Поставив себе задачей объединить всю Россию и добиться признания союзников, оно не могло отрешиться ни от международной, ни от внутренней политики. Одним отрицательным лозунгом — ‘долой большевиков’ — объединить всю Россию было невозможно. Получить признание демократических государств можно было тоже только по выявлении политического направления, конечных целей и мотивов их осуществления.
Разве не политикой были вопросы о назначении генерала Хорвата, смещении Семенова, переизбрании самоуправлений и т. д.? Вопрос о городских и земских организациях, например, — это вопрос о поддержке или оппозиции правительству. Оставить прежний состав земств — это означало сохранить очаги противоправительственной пропаганды. Почти все земства занимались исключительно политикой, будучи органами всё той же злосчастной партии эсеров, сумевшей в революционной обстановке 1917 г. благодаря нелепостям избирательного закона засесть в губернских земских управах.
Таким образом, и историческая роль, выпавшая на долю Омского Правительства, и местная сибирская обстановка сделали политику неустранимой из обихода власти. Совету Верховного Правителя было чем заняться.

Г. Г. Тельберг

Центральное место среди политиков Омского Правительства занял, по должности управляющего делами, профессор Тельберг. При Сибирском Правительстве он был приглашен мною на должность старшего юрисконсульта. Я, впрочем, рассчитывал на него как на редактора ‘Правительственного вестника’, считая его для этого дела более подходящим. Прибыл Тельберг в Омск уже в то время, когда я выехал на Дальний Восток с Вологодским, и Административный Совет откомандировал его для сотрудничества в делегацию во Владивостоке. Там мы с ним впервые познакомились.
Тельберг — уроженец Царицына. Родился в 1881 г. Он окончил Казанский университет и с 1905 по 1906 г. занимался адвокатурой преимущественно в районах Урала. Степень магистра получил за исследование по истории политического суда в России. С 1908 г. он состоял приват-доцентом Московского, а затем профессором Томского и Саратовского университетов.
Томская профессорская семья жила очень недружно, и отрицательные отзывы многих профессоров о Тельберге не могли внушить мне недоверия к нему. Речь шла об использовании его как технической силы. Притом же он являлся деятельным работником партии народной свободы, гласным Томской думы и, следовательно, обладал репутацией общественного деятеля.
Во время нашего совместного пребывания во Владивостоке Тельберг произвел на меня впечатление человека очень последовательного в рассуждениях, очень упорного, умеющего держать себя с достоинством. Не видя среди окружающих никого более подходящего, я решил рекомендовать его на пост управляющего делами. Мое твердое решение отойти от активной политической роли было мной выполнено. Я занял место товарища министра народного просвещения, Тельберг — управляющего делами.
Как раньше мне, так теперь ему приходилось быть в курсе всей политики и подготовлять многие решения. Задача эта была нелегкой. Я отмечу пока одну особенность Тельберга. Он был типичным профессором, который привык рассуждать теоретически и индивидуализировать свою работу, т. е. ставить под ней свое имя. Этим вторым свойством, характерным для ученых, отличаются, по-моему, также и общественные деятели. Попадая на службу, они работают от себя, а не от учреждения, они не умеют быть подчиненными и не понимают того, что государство и правительство покрывают их с головой.
Мне очень понятна психология таких неопытных индивидуалистов, потому что таким свойством обладал и я, когда впервые начал службу в правительственных учреждениях. Работать ‘на начальство’ мне казалось диким, но потом я увидел, что эта система, иногда извращаемая ловкими начальниками, эксплуатирующими подчиненных, по существу, однако, вытекает из духа государственной службы. Внешний мир не должен знать, кем держится учреждение, на ком стоит Совет министров — это может
быть только предметом догадок. Тельберг не мог избегнуть положения подчиненного по отношению к Верховному Правителю, но он не хотел, а, впрочем, может быть, и физически не мог работать еще и на Председателя Совета министров.
В обязанности управляющего делами входило, между прочим, составление политических интервью и ответственных речей. Первая беседа Верховного Правителя с представителями печати была тщательно подготовлена и проредактирована Тельбергом по схеме, указанной адмиралом. Она оставила очень хорошее впечатление. Впоследствии это не всегда делалось или не всегда удавалось. Верховный Правитель обладал сам очень яркой индивидуальностью, он любил экспромты, любил свое.

Беседа с представителями печати

Первая беседа происходила 28 ноября.
Адмирал высказал мотивы, побудившие его принять верховную власть, а также и свой взгляд на задачи власти.
‘Когда распалось Всероссийское Временное Правительство, — так начал свою беседу Верховный Правитель, — и мне пришлось принять на себя всю полноту власти, я понимал, какое трудное и ответственное бремя беру на себя.
Я не искал власти и не стремился к ней, но, любя родину, я не смел отказаться, когда интересы России потребовали, чтобы я встал во главе правления.
Момент, какой мы сейчас переживаем, — исключительной важности. Россия разрознена на части, хозяйство ее разрушено. Нет армии. Идет не только тройная распря, ослабляющая собирание страны, но и длится гражданская война, где гибнут в братоубийственной бойне тысячи полезных сил, которые могли бы принести Родине громадные и неоценимые услуги.
Я не буду входить в рассмотрение причин, которые повели к распаду власти Временного Правительства, но для того чтобы не было и тени сомнения, что я не являлся каким-то самозванцем или даже захватчиком власти, мне придется напомнить ту обстановку, в какой произошла передача власти мне.
Бывшее Временное Правительство разделяло власть вместе с Советом министров.
Чрезвычайные события, прервавшие деятельность Временного Правительства, побудили Совет министров с согласия наличных членов Временного Правительства принять на себя всю полноту власти, которая затем специальным актом того же Совета министров была вручена мне.
Передача эта мотивирована тяжким положением государства и необходимостью сосредоточить всю власть, и военную и гражданскую, в руках одного лица.
Это нужно нам для успехов военных, это нужно нам для успехов международных, это, наконец, жизненно необходимо нам для твердой и решительной внутренней политики, ибо, что сгубило коалиционную Директорию, как не борьба течений внутри ее самой, приводившая к слабости ее действий, к половинчатости ее решений.
Из ряда законодательных актов видно, таким образом, каким порядком я получил власть и что, в сущности, являлось руководящим началом для сосредоточения этой власти в руках одного лица.
Меня называют диктатором.
Пусть так — я не боюсь этого слова и помню, что диктатура с древнейших времен была учреждением республиканским. Как Сенат Древнего Рима в тяжкие минуты государства назначал диктатора, так Совет министров Российского государства в тягчайшую из тяжких минут нашей государственной жизни, идя навстречу общественным настроениям, назначил меня Верховным Правителем.
Приняв власть, я немедленно разъяснил населению, чем я буду руководствоваться в своей государственной работе.
Я сказал: ‘Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности’. И это свое обещание я оправдаю не словами, а делом.
Я сам был свидетелем того, как гибельно сказался старый режим на России, не сумев в тяжкие дни испытаний дать ей возможность устоять от разгрома. И, конечно, я не буду стремиться к тому, чтобы снова вернуть эти тяжелые дни прошлого, чтобы реставрировать всё то, что признано самим народом ненужным.
С глубокой искренностью скажу вам, господа, что теперь, пережив впечатления тяжкой мировой войны, я твердо укрепился на той мысли, что государства наших дней могут жить и развиваться только на прочном демократическом основании.
Я всегда являлся сторонником порядка и государственной дисциплины, а теперь в особенности буду требовать от всех не только уважения права, но и — что главнее всего в процессе восстановления государственности — поддержания порядка.
Порядок и закон в моих глазах являются неизменными спутниками, неразрывно друг с другом связанными. Я буду принимать все меры, которыми располагаю в силу своих чрезвычайных полномочий, для борьбы с насилием и произволом. Я буду стремиться к восстановлению правильного отправления всех функций государственной жизни, служащих не только делу государственного строительства, но и возрождению родины, так грубо, так дерзко нарушенному предательской рукой большевиков.
Мне нет нужды говорить о том, какой вред принесли эти люди России. Вот почему и дело восстановления родины не может не быть связанным с беспощадной, неумолимой борьбой с большевиками. Только уничтожение большевизма может создать условия спокойной жизни, о чем так исстрадалась русская земля, только после выполнения этой тяжелой задачи мы все можем снова подумать о правильном устройстве всей нашей державной государственности. Следует всегда помнить, что мы здесь не одни, что такая же борьба с большевиками ведется на юге, на севере и на западе России, где также проснулась тяга к возрождению и восстановлению русской державы.
Обстановка, в какой мы сейчас пребываем, заставляет меня и моих ближайших помощников сосредоточить всё внимание прежде всего на создании сильной боеспособной армии. Это наша первостепенная задача.
Без армии нет государства, без армии нет возможности охранять достоинство и честь родины. Печальный развал армии на фронте в прошлом году лучше всего подтверждает мою мысль. Если интеллигенция является мозгом страны, то армия является источником ее силы и крепости.
Другая ближайшая задача, которая неразрывно связана с восстановлением армии, — это соглашение с остальными государственными образованиями, которые стремятся в разных областях освобожденной от большевиков России охранить русскую государственность. К этому соглашению должны быть приложены все усилия, дабы державные интересы России не пострадали и не умалились, и мне думается, что и здесь единоличная форма власти в такой переходный период облегчит соглашение между людьми, стоящими во главе отдельных правительств.
В результате этого процесса воссоединения России могут быть поставлены на очередь и те вопросы, которые, вне всякого сомнения, вполне законно волнуют разные общественные круги — именно, вопросы о том, какой же образ правления будет в конце концов установлен в России.
Раз будут созданы нормальные условия жизни, раз в стране будут царить законность и порядок, тогда возможно будет приступить и к созыву Национального Собрания.
Я избегаю называть Национальное Собрание Учредительным Собранием, так как последнее слово слишком скомпрометировано. Опыт созыва Учредительного Собрания, собранного в дни развала страны, дал слишком односторонний партийный состав. Вместо Учредительного Собрания собралось партийное, которое запело ‘Интернационал’ и было разогнано матросом. Повторение такого опыта недопустимо.
Вот почему я и говорю о созыве Национального Собрания, где народ в лице своих полномочных представителей установит формы государственного правления, соответствующие национальным интересам России.
Я не знаю иного пути к решению этого основного вопроса, кроме того пути, который лежит через Национальное Собрание.
Работы на пути возрождения России предстоит много. Она непосильна одному человеку.
Я был бы безумцем, если бы возмечтал выполнить ее единолично. Нет, вся эта многотрудная работа будет выполнена мною в полном единении с Советом министров, и я глубоко убежден, что наши намерения будут встречены доверием и поддержкой населения страны. В этом меня убеждают сотни приветственных телеграмм, искренних и горячих, которые я получаю сейчас со всех концов Сибири’.

Омский блок

Беседа с адмиралом оставила самое лучшее впечатление. Искренность, с которой всегда говорил Колчак, не умевший быть фальшивым, сквозила и в его тоне, и в выражении лица и обычно очаровывала собеседников.
Беседа много способствовала тому, что омский блок, сыгравший такую положительную роль в деле поддержки Сибирского Правительства против Думы и Директории, вновь ожил, чтобы оказать моральную поддержку диктатору.
Хотя ответ блока на выступление Верховного Правителя последовал значительно позже, 19 декабря, но он являлся прямым ответом на декларативные заявления адмирала, а потому я приведу его сейчас.
Тот факт, что блок не распался после переворота, что социалистические группы, раньше в него вошедшие, остались по-прежнему на стороне омской власти и выразили свое доверие Верховному Правителю, не может не быть отмеченным. Это не было исключительно омским явлением. В то время как представитель Национального центра в Сибири Белоруссов-Белецкий делал в Екатеринбурге доклад о благотворности происшедшего переворота и о полном доверии к адмиралу Колчаку как лицу, соединяющему в себе разносторонние таланты с редким мужеством, — передовой орган иностранной прессы в Китае ‘Пекин и Тяньцзинь Тайме’ писал, что только диктатура соответствует переживаемому Россией моменту.
Так сходились в то время различные мнения, и только теперь, после неудач адмирала, многие готовы раскаиваться в прежних своих воззрениях.

Заявление блока

В четверг 19 декабря в 6 часов вечера Верховным Правителем адмиралом А. В. Колчаком была принята делегация от блока политических и общественных объединений в составе 14 человек, по одному от каждого.
Старейшим из делегации было сделано заявление следующего содержания.
‘Его Высокопревосходительству Верховному Правителю адмиралу Александру Васильевичу Колчаку.
Нижепоименованные политические и общественные объединения в годину исключительных бед для русского государства и народа взаимно согласились выше всех обычно их разделяющих стремлений и воззрений поставить спасение и благо государства Российского и заботу о достоянии ‘ (рода русского.
Обсудив на совместных совещаниях своих ту совокупность руководящих начал для предстоящей деятельности государственной власти в России, которая выражена в обращении Верховного Правителя к представителям печати от 28 ноября 1918 года нового стиля, нижепоименованные общественные объединения сознали в заявлениях Верховного Правителя жизненную верность и необходимость им указанного пути для русского народа и для русской власти.
Нижепоименованные объединения российских общественных сил, которым дороги начала здорового демократического устройства жизни русского народа, просят Верховного Правителя принять от них внушенные любовью к России, глубоко искренние выражения бесповоротной решимости всемерно поддерживать власть Российского Правительства, возглавляемого единолично Верховным Правителем адмиралом Александром Васильевичем Колчаком.
Да благословит Бог труды Российской власти по восстановлению государства Российского в былом достоинстве и мощи в мире и порядке в праве, свободе и благосостоянии всего народа русского.
Представители:
Совета Всесибирских Кооперативных Съездов — Анатолий Сазонов.
Омского Отдела Союза Возрождения России — Владимир Куликов.
Всероссийского Совета Съездов торговли и промышленности — Данила Каргалов.
Омского комитета трудовой народно-социалистической партии — Антонин Новиков (Николай Филашев).
Казачьих войск:
Сибирского: Ефим Березовский.
Забайкальского: Яков Лапшаков.
Семиреченского: Степан Шендриков.
Иркутского: Семен Мелентьев.
Омской группы партии социалистов-революционеров (‘Воля Народа’) — Илья Строганов.
Восточного отдела центрального комитета партии ‘Народной свободы’ (к.-д.) — Валентин Жардецкий.
Центрального военно-промышленного комитета — Никита Двина-ренко.
Акмолинского Областного отдела Всероссийского Национального Союза — Григорий Ряжский.
Атамановской группы Российской социал-демократической рабочей партии ‘Единство’ — Иван Рубанков.
Председатель блока политических и общественных объединений А. Балакшин’.
Одновременно и такого же содержания была заявлена блоком декларация председателю Совета министров Российского Правительства Петру Васильевичу Вологодскому.
Еще раньше было сделано заявление о полной готовности поддержать адмирала со стороны несоциалистических организаций. Но, конечно, это заявление было гораздо менее выигрышно для диктатора, чем обращение блока, включавшего в себя и социалистические элементы.

Семеновский инцидент

В то время как адмирал давал свои объяснения печати и завоевывал всеобщие симпатии, Чита продолжала бунтовать.
Оправданный по суду полковник Волков был произведен в генерал-майоры. Это была, несомненно, тактическая ошибка. Даже при невозможности вменения ему политического проступка, он должен был быть не награжден, а, наоборот, наказан хотя бы дисциплинарно. Волков получил затем миссию — ехать в Читу и убедить Семенова в государственном вреде его выступления.
В конце ноября министрам предложено было делать еженедельные доклады адмиралу. Я заменял в Омске Сапожникова и, когда пришла очередь министра народного просвещения, поехал в ставку Верховного Правителя с докладом.
Ставка поместилась в обширном здании Управления Омской железной дороги. Внешнее впечатление посетителя должно было быть таково, что целый этаж этого огромного здания превратился в военный муравейник.
Был вечер, но жизнь кипела. Министрами никто не заинтересовался. Стояли в коридоре Вологодский, Михайлов, Старынкевич, Гаттенбергер и товарищ министра иностранных дел Жуковский. Тут же был Сукин. Таким образом, весь Совет Верховного был в сборе. Как и Старынкевич, я был лишним, случайным гостем, ввиду совпавшего с заседанием очередного доклада. Из членов Совета Верховного отсутствовал Ключников. Он, как я узнал после, не приехал демонстративно, в виде протеста против приглашения без его согласия Сукина.
После непродолжительного ожидания в коридоре мы были приглашены в кабинет адмирала. Верховный предложил Сукину сделать доклад, который он должен был приготовить. Сукин вытащил американские очки, громадные стекла в черепашьей оправе, и стал читать свою записку, в которой перечислял все случаи чешского вмешательства в политику и предлагал сообщить о них чешскому министру Стефанеку, приезд которого ожидался в Омске, в такой форме, чтобы это не было жалобой, а было выражением надежды, что подобные ненормальности больше не повторятся. В другой записке Сукин высказывал общий взгляд на международную политику, отмечая преобладающее значение Америки. Никто не возражал, все, видимо, совершенно не были подготовлены. Заменявший Ключникова Жуковский сказал несколько слов об американизме Сукина, но ничего убедительного и существенного против докладов не привел. Они были одобрены и получили, таким образом, значение руководящих указаний для Министерства иностранных дел.
Не помню, успел ли уже окончить свой доклад Сукин, когда в кабинет вошел изящный и статный полковник с симпатичной наружностью. Это был Лебедев. Сообщил, что имеет новости. Он только что говорил по прямому проводу с Семеновым и поставил ему определенно вопрос: ‘Признаете вы адмирала или нет?’ Семенов ответил: ‘Не признаю’.
Адмирал молча посмотрел на присутствовавших, как бы ища совета. Тогда Тельберг, страдавший всегда доктринерством, стал излагать безапелляционным тоном, что лучший способ борьбы в таких случаях — отрешение от должности. Все окружающие атамана лица будут опасаться поддерживать его, как мятежника, он не будет иметь казенных средств и т. д. По-видимому, этот совет имел решающее значение, тем более что все остальные промолчали. У меня осталось впечатление, что мнение это соответствовало и взглядам Лебедева: недаром он поторопился со своим вызывающим вопросом атаману, не выждав приезда в Читу Волкова, который на пути туда успел к этому времени прибыть только в Иркутск. Решение семеновского дела, в котором не была учтена та реальная сила, которой обладал атаман, было гвоздем заседания. Оно скоро окончилось.
Старынкевич, так же как и я, прибыл для доклада текущих дел. Когда заседание Совета Верховного Правителя окончилось, Вологодский и Гаттенбергер уехали, а Михайлов и Тельберг почему-то остались присутствовать при докладах Старынкевича и моем. Порядка еще не установилось.
Во время докладов адмирал тяжело молчал. Он, видимо, был уже сильно утомлен дневной и вечерней работой. Выслушав доложенный Старынкевичем план работ Министерства юстиции, он просил ускорить разработку законопроектов о наказуемости спекуляции и о порядке реквизиций. Мне же не дал никаких указаний.

Приказ No 61

Результатом описанного заседания явился следующий приказ:
‘Г. Омск. 1 декабря 1918 г.
1. Командующий 5-м отдельным приамурским армейским корпусом полковник Семенов за неповиновение, нарушение телеграфной связи и сообщений в тылу армии, что является актом государственной измены, отрешается от командования 5-м корпусом и смещается со всех должностей, им занимаемых.
2. Генерал-майору Волкову, Сибирского казачьего войска, подчиняю 4-й и 5-й корпусные районы во всех отношениях на правах командующего отдельной армией, с присвоением прав генерал-губернатора, с непосредственным мне подчинением.
3. Приказываю генерал-майору Волкову привести в повиновение всех не повинующихся Верховной власти, действуя по законам военного времени.

Верховный Правитель и Верховный Главнокомандующий адмирал Колчак‘.

Семенов не испугался приказа. Как бы в ответ на отрешение от должности прервались телеграфные сообщения Омска с Востоком, стали задерживаться поезда, была произведена в Чите выемка из казначейства.
Скандал принял неприятные и серьезные формы. Семеновский орган ‘Русский Восток’, обсуждая инцидент, рекомендовал Семенова в Верховные Правители, понося адмирала. Волкову не с чем было двинуться на Читу, да к тому же японцы заняли Забайкальскую дорогу, грозя не допустить военных действий.
Тогда казачество послало к Семенову делегацию, чтобы убедить его прекратить оппозицию.
Иванов-Ринов, возвращавшийся в это время из Владивостока в Омск, ‘спешил’ в Читу для той же цели. Спутники Иванова рассказывали потом, что во время этой ‘спешной’ поездки он останавливался на пути для охоты.
Получив информацию о происходящем, атаман Дутов телеграфировал Семенову:
‘Телеграмма ваша о непризнании Колчака Верховным Правителем мною получена. В той же телеграмме вами признается этот образ правления и его состав, кроме адмирала Колчака, и указываются лишь персональные несогласия. Вы признаете на этот пост достойными Деникина, Хорвата и меня. Хорват признал власть Колчака, о чем я извещен так же, как и вы. Полковник Лебедев, от имени Деникина, признал власть Колчака. Таким образом, Деникин и Хорват отказались от этой высокой, но тяжелой обязанности. Я и войско признали власть адмирала Колчака тотчас же по получении об этом известия, и тем самым исключается возможность моей кандидатуры. Следовательно, адмирал Колчак должен быть признан и вами, ибо другого выхода нет. Я, старый боец за родину и казачество, прошу вас учесть всю пагубность вашей позиции, грозящей гибелью родине и всему казачеству. Сейчас вы задерживаете грузы военные и телеграммы, посланные в адрес Колчака. Вы совершаете преступление перед всей родиной и, в частности, перед казачеством. За время борьбы я много раз получал обидные отказы в своих законных просьбах, и вот уже второй год войско дерется за родину и казачество, не получая ни от кого ни копейки денег, и обмундировывалось своими средствами, помня лишь одну цель — спасение родины, и всегда признавало единую всероссийскую власть без всяких ультиматумов, хотя бы в ущерб благосостоянию войска. Мы, разоренные и имеющие много сожженных дотла станиц, продолжаем борьбу, и в рядах наших сыны, отцы и дети служат вместе. Мы, изнемогая в борьбе, с единственной надеждой взирали на Сибирь и Владивосток, откуда ожидали патроны и другие материалы, и вдруг узнаем, что вы, наш брат, казак, задержали их, несмотря на то что они адресованы нам же, казакам, борцам за родину. Теперь я должен добывать патроны только с боем, ценой жизни своих станичников, и кровь их будет на вас, брат атаман. Неужели вы допустите, чтобы славное имя атамана Семенова в наших степях произносилось с проклятием? Не может этого быть! Я верю в вашу казачью душу и надеюсь, что моя телеграмма рассеет ваши сомнения, и вы признаете адмирала Колчака Верховным Правителем великой России. Атаман Дутов’.
Однако дело Семенова затянулось. В декабре на него было произведено покушение, и он был легко ранен в ногу осколком брошенной в театр бомбы. К этому времени компромисс уже наметился. Выполнение грозного приказа было приостановлено, и скоропалительное решение, предложенное в Совете Верховного Правителя, не послужило укреплению авторитета адмирала.

Печальный симптом

В эти первые еще сумбурные дни ‘диктатуры’ уже вырисовался один неприятный штрих. Адмирал-Верховный Главнокомандующий поглотил адмирала-Верховного Правителя вместе с его Советом министров. Ставка недаром производила впечатление муравейника. В ней были свои министерства. Сукин из ставки диктовал указания Министерству иностранных дел. Лебедев решал вопросы внутренней политики. Особая канцелярия Верховного, так называемый ‘Осканверх’, законодательствовала.
В первые же дни власти (30 ноября, см.: Правительственный вестник, No 17) появился приказ об отмене предварительной цензуры и о предоставлении военно-цензурному отделению ставки Верховного Главнокомандующего права закрывать газеты по целому ряду поводов, далеко выходивших за пределы компетенции военного ведомства.
Ни Председатель Совета министров, ни управляющий делами, ни министр внутренних дел не протестовали. Совет министров, который нес политическую ответственность, ничего не замечал, а язва беспорядочности и произвола, так рано появившаяся, росла и давала себя знать, заражая политическую атмосферу.

Глава XII.
Интервенция

Со времени Директории некогда захолустный Омск становится видным центром. Его имя не сходит со столбцов иностранной прессы, а в самом Омске блещут мундиры всех наций, мелькают автомобили, замечается необычайное оживление, шумно проходят парады, проводы, встречи.
Это всё союзники. Каждый знает о союзниках, каждый говорит о них, о их помощи. Но что скрывается за этим? Были ли действительно союзники у адмирала Колчака, и в чем заключался этот союз? На этот вопрос едва ли многие имели и даже теперь имеют готовый ответ.
С союзниками мы встретились впервые во время поездки с Вологодским на Восток. Там только мы могли узнать о направлении японской политики на Дальнем Востоке, об ее близости к атаманам, об ее доминирующем положении во Владивостоке, где русские власти зависели всецело от японского генерала, как главнокомандующего всеми союзными силами, и, наконец, о тяжкой обиде, нанесенной национальному чувству русских разоружением офицеров во Владивостоке.

Грустные эпизоды начала

Некоторые подробности, относящиеся к начальному периоду интервенции, далеко не безынтересны.
Началась она военной поддержкой со стороны Японии атаманов Семенова и Калмыкова. Первый действовал в Забайкалье. Снабжали его оружием и французы. Он сформировал свой ‘Особый Маньчжурский отряд’ в полосе отчуждения и дошел при поддержке отряда Враштеля, высланного из Харбина, до р. Онона. Второй расположился на станции Пограничная, т. е. на восточной границе полосы отчуждения, в сторону Никольск-Уссурийска.
Обоих атаманов поддерживали японцы. Но как? Была ли это случайная помощь отдельным отрядам или систематическая поддержка русских военных формирований? Япония была союзницей России в войне с Германией, и последнее было бы вполне естественно, особенно в то время, когда большевизм считался несомненным детищем Германии. Однако дело было не так.
Летом 1918 г. в Харбине уже появился адмирал Колчак в качестве организатора военных сил. Он стремился достигнуть объединения всех разрозненных отрядов, прекращения их своеволий, централизации управления и восстановления дисциплины. Но военные представители Японии предпочитали поддерживать Семенова и Калмыкова непосредственно.
На этой почве произошло столкновение адмирала Колчака с начальником японской военной миссии генералом Накашимой. Мне неизвестны подробности этого столкновения. Но рассказывали, что вспыльчивый адмирал, лишенный всякой дипломатической выдержки, наговорил Накашиме неприятностей, обвиняя последнего в том, что он мешает русским создать здоровую военную силу. Вслед за тем адмирал уехал в Японию и прекратил работу. Вероятно, неправы были обе стороны. Но главной причиной этого инцидента были, как мне казалось, не вспыльчивость адмирала и не коварство Накашимы, а отсутствие ясности в тех взаимных интересах и тех взаимных уступках, которые могли послужить основой добросовестного сотрудничества обеих наций.
С момента вступления иностранных войск на русскую территорию количество недоразумений стало расти. Не было той признанной русской власти, которая могла бы сразу определить взаимоотношения с интервентами, и в самом начале произошел прискорбный эпизод, как бы предвестник последующего.
Правительство Дербера сообщило союзному командованию, что генерал Хорват и его Деловой Кабинет подготовляют во Владивостоке переворот при помощи офицерства. Так ли это было или не так, но результатом явилось разоружение русского офицерства.
Не выдержав позора разоружения, один офицер застрелился. Когда его хоронили, английский крейсер салютовал. Общественное мнение было так возмущено, что под влиянием его вскоре произошел возврат оружия.

Союзные дипломаты

Еще в Харбине Вологодского посетили Высокий Комиссар Англии сэр Чарльз Эллиот и начальник японской дипломатической миссии на Дальнем Востоке граф Мацудайра.
Сэр Чарльз Эллиот, впоследствии английский посол в Токио, уже не раз бывавший в России, свободно говорит по-русски, хорошо знает Восточную Сибирь и Восток вообще. Он проявил большой интерес к положению дел в Сибири и намерениям Вологодского и на другой день отправился на Запад, в Омск, для личного ознакомления с обстановкой.
Граф Мацудайра — типичный японский дипломат. Он никогда не отвечает на вопросы без оговорок и предпочитает спрашивать.
Оба посла отнеслись к главе Омского Правительства с большим вниманием и интересом.
Во Владивостоке круг дипломатических сношений расширился. Там были еще представители Франции и Америки, послы Реньо и Моррис.
Почтенный Реньо долго служил на Ближнем Востоке. Перед приездом во Владивосток он был французским послом в Токио. Более сердечного отношения к Правительству, чем проявил он, я не представляю себе. Это был действительно благожелательный друг. Он отлично понимал, как трудно положение Вологодского во Владивостоке, где в его распоряжении не было никакой реальной силы, и где всё, и русское и иностранное, было одинаково расчленено, запутано, сложно и непонятно. И он охотно давал советы и указания, помогая или ускоряя решение.
Совершенно иначе встретил Вологодского Моррис. Он не только не сделал визита главе Сибирского Правительства, даже после признания его всеми группировками Дальнего Востока, но и не отдал визита, к чему, казалось, обязывала обычная вежливость. По впечатлениям лиц, сопровождавших Вологодского при поездке к американскому послу, Моррис встречал его надменно и иронически.
Каково было людям, сохранившим в себе национальное чувство, видеть себя в русском городе на положении худшем, чем положение иностранцев! В то время как чехи, обладавшие военной силой, были на положении, равном со всеми союзниками, мы, ‘хозяева’ страны, должны были просить разрешения на проезд по некоторым загородным шоссе. Так, однажды, когда я с кем-то из членов делегации выехал кататься за город, наш автомобиль остановил американский часовой, потребовавший пропуска.
Через несколько дней после нашего приезда уезжал на Запад Гайда. Провожать его собрался весь дипломатический корпус. В блестящем обществе дипломатов серенькие фигуры скромных омских представителей совершенно терялись. На вагоне Гайды, быть может намеренно, была оставлена надпись ‘Иркутск—Москва’. Публика проводила Гайду овациями.

Американская инициатива и цели интервенции

‘Военное вмешательство скорее принесет России вред, нежели помощь, в ее тяжелом положении’. Так говорится в заявлении правительства Соединенных Штатов Америки, 5 августа 1918 г.
С пророческой правдой предсказывает дальше заявление Америки, что ‘вмешательство в дела России для нанесения удара Германии может скорее всего явиться способом использования России, нежели оказанием ей помощи. Состояние русского народа будет употреблено на содержание иностранных армий, а не на реконструкцию ее армии и прокормление населения’.
Твердо решив направить всю энергию на западный фронт и выиграть войну там, правительство Соединенных Штатов поставило себе в отношении России лишь следующие цели:
оказать покровительство и помощь чехословакам против нападения на них бывших австрийских и германских военнопленных,
охрану в России военных складов, необходимых для ее будущей армии, и
оказание русским той помощи, которая может быть принята русскими в организации их собственной самозащиты (подразумевается, против немцев, но не против большевиков).
Исходя из этих соображений, правительство Соединенных Штатов ‘предложило правительству Японии отправить во Владивосток отряд из нескольких тысяч человек в целях совместной деятельности с американскими войсками’.
Дальше в американском заявлении дается обещание, которое мы должны твердо помнить в будущих наших международных отношениях: ‘Совершая такой акт, правительство Соединенных Штатов желает широко и торжественно осведомить русский народ, что оно… не предполагает произвести никакого ухудшения территориальной независимости теперь или потом’.
Таким образом, правительство Соединенных Штатов определенно заявило, что инициатива посылки японских войск принадлежит ему, и по дальнейшим торжественным словам заявления можно заключить, что оно гарантирует территориальную неприкосновенность российских владений.
Американское заявление подписано 5 августа, а на следующий день, 6 августа, была опубликована декларация Японии. В этой декларации не говорится ни о каких специальных интересах японского народа. Она построена на том, что безучастное отношение к судьбе доблестных чехословацких войск не может иметь места.
‘В ряды сил, теперь противодействующих этим доблестным войскам, свободно вербуются германские и австро-венгерские пленные, и фактически они занимают положение командное.
Правительство Соединенных Штатов равным образом, чувствуя важность положения в настоящий момент, выступило перед японским правительством с предложением о возможной скорой посылке войск для облегчения чехословацких войск, выносящих давление превосходных сил неприятеля.
Японское правительство решило немедленно послать соответствующие силы для выполнения этой миссии.
Действуя таким образом, японское правительство остается при своем постоянном желании сохранять отношения продолжительной дружбы с Россией и русским народом и подтверждает свою открыто признаваемую политику уважения территориальной неприкосновенности России и нежелания какого бы то ни было вмешательства в ее внутренние дела. Японское правительство также заявляет, что после выполнения упомянутой выше цели оно немедленно выведет все японские войска с русской территории и оставит совершенно неприкосновенным суверенитет России во всех его видах, как политических, так и военных’.

Декларации Великобритании и Франции

Несколько позже появились обращения к русскому народу великобританского правительства и Высокого Комиссара Франции. В них заключаются несколько иные мотивы.
Как первое, подписанное министром иностранных дел Бальфуром 22 августа, так и второе, подписанное М. Реньо 19 сентября того же года, в сердечных выражениях говорят о дружбе, благодарности и желании помочь России. Особенно ярко это выявлено Бальфуром.
‘Ваши союзники, — говорится в обращении великобританского правительства, — не забыли о вас. Мы прекрасно помним всю помощь, оказанную нам вашими геройскими армиями в первые годы войны. Теперь наша очередь прийти на помощь вам. Мы приходим, как друзья, помочь вам спастись от раздела и гибели, грозящих вам от руки Германии, которая стремится поработить ваш народ и использовать для себя неисчислимые богатства вашей страны.
Народы России! Мы стремимся не только отразить германское вторжение, но и оказать экономическую помощь вашей разоренной, страждущей родине. Партии некоторых припасов уже нами посланы, за ними последуют другие. Нашей задачей является содействие развитию вашей промышленности и использованию вами самими природных богатств вашей родины, но ни в коем случае не эксплуатация их в наших узких интересах.
Наше единственное желание — видеть Россию сильной и свободной’.
Как ни тепло это обращение, всё же в нем нельзя не заметить наряду с дружескими чувствами и ‘интереса’. В обращении несколько раз говорится о германской опасности, о германском вторжении, и заключительная фраза ‘наше желание — видеть Россию сильной и свободной’ приобретает поэтому условное значение.
Но тут будет кстати процитировать еще обращение ‘Британского народа — русским патриотам’, принятое на всенародном национальном митинге в Трафальгарском сквере в Лондоне в присутствии 50 тысяч человек. Этот митинг закончился дружественной России демонстрацией с русскими флагами.
Вот что говорится в этом неофициальном обращении к России:
‘Мы, народ Великой Британии, граждане старейшей в мире демократии, шлем это послание нашему Великому союзнику — России, отдав себе полный отчет в том, что она была предана и продана врагу группой изменников, преследующей только личные цели.
Нам ведомо также, что мы, союзники, упустили случай своевременно и решительно поддержать русских патриотов, которых морили голодом и постыдно убивали за верность нам.
Поэтому мы обязуемся перед всеми русскими патриотами, пострадавшими за общее союзное дело и ныне сражающимися за возрождение
своей родины, что мы станем с ними плечом к плечу в их борьбе, что их борьба будет нашей борьбой, как их свобода будет нашей’.
Подписано заявление Хавелоком Вильсоном, председателем союза моряков, лидером английских тред-юнионов, объединяющих до 8 миллионов рабочих.
Я остановлюсь еще на декларации Реньо.
Помимо общих с другими декларациями мест, например, о помощи чехо-словакам, здесь имеется единственно только в этой французской декларации выраженный мотив о помощи здоровым элементам русского народа, стремящимся положить конец большевистской дезорганизации.
Важно и то, что Реньо, говоря об экономической помощи России, обещал ее совершенно бескорыстно.
Ввиду этого я приведу несколько цитат из его декларации.
‘Тесная дружба, столь давно соединяющая Францию и Россию, живет еще в сердцах обеих наций. Франции известен героизм русских солдат, обильно оросивших кровью своей поля битв, и она, помня их боевые заслуги в первые годы войны, глубоко верит в возрождение и боевое будущее русской армии.
Франция, как и союзники ее, не могла не ответить на призыв здоровых элементов русского народа, оставшихся верными союзным обязательствам и стремящихся положить конец большевистской дезорганизации, вызвавшей расчленение и разорение преданной немцам России.
Непосредственной причиной нашего выступления явилась необходимость оказать помощь нашим союзникам чехо-словакам.
Второй целью союзников является столь необходимая России экономическая помощь — помощь, особенная срочность которой вызывается мучениями и лишениями населения и которая будет оказана совершенно бескорыстно.
Наше выступление будет направлено всегда исключительно в интересах России.
Мы гарантируем самым категорическим и совершенным образом уважение к независимости, свободе и суверенитету русского народа и территориальной неприкосновенности его’.
Инициатива Соединенных Штатов в японском выступлении и вытекающие отсюда обязательства Америки, заявления союзников о бескорыстной помощи и гарантиях территориальной неприкосновенности — как всё это важно для будущих расчетов национальной России с державами согласия!

Переговоры во Владивостоке

Обстановка, в которой оказались союзники во Владивостоке, многое объясняет в их поведении и отношении к попыткам каких-либо практических соглашений. Многочисленность ‘правительств’, из которых ни одно не признавалось в своем бессилии, взаимная травля и стремление опозорить друг друга, без всякого внимания ко всей неприличности подобных самопосрамлений на глазах посторонних — всё это только роняло престиж русских вообще, и появление во Владивостоке представителей примиряющего и выдержанного в своих внешних и, в частности, междуобластных отношениях Омского Правительства не могло сразу изменить создавшееся во Владивостоке настроение. Для Морриса Вологодский был, вероятно, не больше, чем представитель новой забавной комбинации власти. Задавшись прежде всего целью помощи чехо-словакам и объяснив так свое появление на Дальнем Востоке, союзники не проявляли желания ознакомиться с самостоятельными нуждами каких-то областных правительств. Они могли бы вести переговоры о помощи только с правительством общероссийского масштаба.
Вот отчего до окончания работ Уфимского Совещания и объединения власти никаких серьезных шагов для соглашения о помощи Сибири не могло быть сделано.
Было, однако, два выхода.
Один заключался в использовании чехо-словацкого вопроса в качестве основы соглашения. Можно было просить о различного рода помощи, мотивируя невозможностью в противном случае обеспечить безопасность чехо-словаков. Мы учли это, и когда Гайда стал домогаться назначения его командующим сибирскою армией вместо Иванова, мы, члены дальневосточной делегации, решили согласиться на такую комбинацию, рассчитывая, что назначение Гайды обеспечит помощь Америки. В этом смысле я вел переговоры с Омском. Мотивы к назначению Гайды были еще и другого рода. Ко мне постоянно приходил во Владивостоке поручик Калашников, сыгравший впоследствии роковую роль в организации иркутского переворота. Он говорил о тех интригах, которые наблюдались в русском командном составе, о жажде получить беспристрастного начальника, который бы давал движение и назначение только по заслугам, о личной популярности Гайды. Я отнесся к словам Калашникова с доверием, тем более что Омск уже страдал от соперничества генералов и военного кумовства. Назначение Гайды, однако, не состоялось вследствие энергичного сопротивления Омска: ‘Назначение Гайды сделает его несменяемым’, — телеграфировали оттуда.
Другой выход был в соглашении с японцами. Об этом Вологодский начал беседы с графом Мацудайрой. Он не ответил определенно, но не отрицал возможности военной помощи, если Сибирское Правительство будет об этом ходатайствовать письменно. Это указание на необходимость специального письменного ходатайства было сделано очень ясно. Как нужно было поступить? Мы не могли решить такого вопроса сразу. Япония могла быть заинтересована в поощрении сибирского сепаратизма в целях обеспечения своего влияния в Сибири. Мне называли даже фамилию депутата — Усуи, — который усиленно ратовал за признание сибирской автономии. Это нам не казалось страшным, так как движения, подобного украинскому, в Сибири никогда не могло возникнуть. Привлечение японского капитала в Сибирь нам представлялось желательным, а конкуренция японской промышленности и японской торговли не представлялась опасной русским торговопромышленникам.
Соображения другого порядка останавливали нас. Ясно, что Япония не могла бы оказывать военную помощь бескорыстно, рано или поздно за нее пришлось бы заплатить и, по всей вероятности, не золотом. Чувство ответственности перед Россией заставляло нас быть сугубо осторожными во всем, что могло связать Россию, и Вологодский воздержался от обращения к Японии за помощью, отложив этот вопрос для разрешения в Омске.

Мнение Иванова-Ринова

Возвращаясь в Омск, мы встретились в Иркутске с Ивановым-Ри-новым, который ехал на Восток. Одним из главных вопросов, которые мы обсуждали тогда совместно, был вопрос о военной помощи японцев. Иванов-Ринов категорически заявил, что нужды в такой помощи нет, мы справимся с большевиками сами, нам нужна только помощь снабжением. После такого категорического заявления командующего сибирской армией и управляющего военным министерством вопрос, конечно, отпал. Будущее показало, как неосновательна была самоуверенность генерала, и потом он же, но уже поздно, обвинял Правительство в неумении обеспечить помощь Японии.
Не буду скрывать, что мы были рады заявлению Иванова. На фронте в то время положение было неважно: пали Казань и Самара, грозила опасность Уфе. Однако Иванов представил положение дел в самом успокоительном виде, объяснил отступление стратегическими соображениями, необходимостью сократить линию фронта, указал на бессмысленность первоначального занятия Казани и совершенно не коснулся ни влияния отступлений на психологию солдат, ни риска затяжной борьбы. Подобное неумение широко подходить к оценке военных шансов с учетом общественных настроений и экономических ресурсов проявляли, однако, и более подготовленные и образованные в военном деле генералы, чем Иванов-Ринов, который, как уже указывалось, большую часть своей службы провел на административных постах в Туркестане.

В. Э. Гревс

За всё время пребывания на Дальнем Востоке Вологодский при переговорах с союзниками пользовался услугами бывшего петроградского нотариуса, одного из лучших юристов-практиков В. Э. Гревса, которого мы застигли на дороге. Он направлялся с семьей в Америку.
Гревс не имел ничего общего с дипломатией, но он обладал зато качеством гораздо более ценным — он умел анализировать экономические отношения и разбираться в международных отношениях.
Оставшись на Дальнем Востоке в качестве советника Министерства иностранных дел с правами товарища министра, он продолжал дело, начатое Вологодским.
Вскоре по прибытии в Омск, незадолго до вступления во власть Директории, я был вызван Гревсом к аппарату, он просил одобрить его политику, заключающуюся в выяснении совместно с японцами ряда тех экономических выгод, которые могли бы быть им предоставлены за поддержку Правительства. Я на свой риск ответил, что считаю такую политику вполне отвечающей видам Правительства. Вологодский, которому я сообщил свой ответ, одобрил его. Однако позднейшие события изменили всё. Гревс ушел, а омское министерство иностранных дел было занято более важными, но зато и менее практичными вопросами.

Факторы союзнической политики

Война с Германией, стремление помешать ей воспользоваться военнопленными немцами, мадьярами и турками для усиления еще действовавшей на Западе армии и пополнить свои ресурсы сибирскими запасами — вот первое, что побуждало союзников ввести в Сибирь вооруженную силу. Представитель Великобритании обращал особое внимание на положение военнопленных немцев и австрийцев. В Красноярске он заметил, что военнопленные довольно свободно разгуливают по городу, и это дало ему повод нелестно охарактеризовать сибирские порядки. После этого был отдан приказ водить военнопленных с конвоирами.
Забота о чехословацком войске — вот второй фактор поведения союзников. Надо вспомнить, что война приближалась к концу. Человеческие ресурсы с обеих сторон истощились. Пятьдесят тысяч свежих обученных войск были очень существенной величиной. Поэтому стремление освободить чехам путь было вполне серьезно, и первые союзные отряды проявляли даже военную активность. Так, например, в Приморской области в действиях против большевиков, кроме японцев, принимали участие и англичане. Отряд полковника Воорда дрался под Хабаровском.
Позднее союзники заинтересовались, кроме чехов, еще румынами, поляками и сербами. Все, что можно было собрать в качестве живой силы для укрепления ближайших к Германии государств союзнической ориентации, — всё это стало предметом попечений французского генерала Жанена.
Наконец, надо отметить экономический фактор. Сибирь, как рынок и как поставщик сырья, интересовала всех союзников, но преимущественно американцев и японцев. Отсюда происходило соревнование из-за русского транспорта. Но так как их соперничество не проникало далеко в глубь страны, то и ‘помощь’ сосредаточивалась по преимуществу на
Дальнем Востоке, в пределах почти одной только Китайской Восточной железной дороги. Я ставлю слово ‘помощь’ в кавычки, потому что она, хотя и широко как будто задуманная, на практике свелась к нулю.

Америка и Япония

В 1917 г. в Соединенные Штаты была командирована особая миссия во главе с И сии. Ее задачу составляло сговориться по вопросу о разграничении интересов в Китае. Япония стремилась добиться признания ее преимущественных интересов. Миссия эта не увенчалась успехом. Америка, исходя из идеи покровительства равноправию наций, ответила, что она не может признать привилегированного положения Японии в Китае.
Америка сама заинтересована в китайском рынке, и, таким образом, между двумя державами проявляется определенное соперничество.
Противодействие Соединенных Штатов иммиграции японцев, недружелюбное отношение к ним служит второй причиной раздражения против американцев.
Америка является наиболее искренним врагом империализма, который ей самой не нужен, а, проявляясь со стороны других, нарушает ее интересы. Между тем Япония переживает весну империализма, ей жизненно необходимы преимущества в Китае и новые колонии, так как иначе ее развившаяся промышленность начнет увядать, а быстро увеличивающееся население задохнется в скученности ее небольших и небогатых островов. Американцы негодуют на Японию за аннексию Кореи, Сенат отказал в ратификации Версальского договора, между прочим, из-за передачи Японии Шанвдуня, а японцы возмущаются тем, что в Сан-Франциско расцветает клуб корейских индепендентов. Японцы мечтают укрепить свои преимущества в Китае, а китайцы приглашают американцев занять позиции, освобожденные Германией. Заключив под гром войны в 1915 г. договор с Китаем, а в 1916 г. — с Россией, обеспечив себе очень ценные приобретения, Япония уже не решалась без одобрения Соединенных Штатов проявить новую активность на Дальнем Востоке. Действительно, указанные договоры дали Японии так много, что, казалось, новым притязаниям с ее стороны не должно было быть места.
По договору с Китаем Япония вновь закрепила за собой аренды и концессии Южно-Маньчжурской железной дороги на 99 лет, получила в свое управление Гирин-Чаньчунскую дорогу, построенную на общие средства японского и китайского капитала, впервые выговорила себе право приобретать земли в Южной Маньчжурии и, наконец, минуя некоторые второстепенные части договора, получила привилегии в устройстве предприятий и эксплуатации Ханетинских рудников, от которых зависит теснейшим образом величайший в Китае Ханьянский арсенал.
Что же касается договора с Россией, то Япония выговорила себе право судоходства на р. Сунгари и передачу части Китайской Восточной железной дороги между р. Сунгари (ст. Лаошаогоу) и Куаньченцзы, что давало бы возможность Японии при умелом сочетании тарифов водных и железнодорожных перевозок оттянуть на свою Южно-Маньчжурскую дорогу значительную часть грузов.
Получив такие существенные приобретения и желая заручиться поддержкой на мирном конгрессе, Япония, конечно, не могла решиться в то время на какие-либо самостоятельные агрессивные действия в России. Приглашение Соединенных Штатов послать войска на Дальний Восток — это результат дипломатического искусства японцев. Оно развязало им руки, но, правда, оно и связывало их на всё время пребывания в России союзных войск. Япония не могла открыто высказывать и проявлять свои стремления, и ее политика должна была стать азиатской не только в силу психологических особенностей народа, но и в силу особых внешних условий.
Вот почему Омскому Правительству приходилось проявлять особую осторожность.
Приходилось наблюдать явное соперничество японцев и американцев даже в мелочах, например, при сооружении радиотелеграфной станции на русском острове во Владивостоке, чего добивались и те, и другие, стремясь опередить друг друга. Получая сведения о захвате японскими войсками казенного имущества в Хабаровске и Благовещенске в качестве военного приза и о топографических съемках без разрешения русских властей, не зная, каковы действительные намерения Японии, Правительство невольно заражалось подозрительностью по адресу сильного соседа и надеждой на благоприятное влияние Америки.
Коллизия интересов Японии и Америки на Дальнем Востоке не так, однако, велика, чтобы эти две страны не могли их примирить. Кабинет Хара, ставший у власти осенью 1918 г., избрал как раз путь осторожности и миролюбивой политики, которая довольно хорошо охарактеризована в одной из статей Осака. Последняя ратовала за объединение Америки и Японии в Китае, указывая, что после войны Китай станет ареной экономической конкуренции держав, что из всех держав наиболее крупную роль будет играть, вероятно, Америка, которая в глазах китайцев уже теперь вызывает наибольшее доверие. Газета говорит, что географическое положение Америки и Японии по отношению к Китаю ясно показывает, что взаимная вражда этих двух стран может в результате повредить интересам обеих сторон. Являясь страной неимоверных богатств, Америка, безусловно, будет искать приложения своих капиталов в железнодорожном строительстве, горнопромышленных и других предприятиях в Китае, но не нужно забывать, что Китай является страной с неусовершенствованным правопорядком. В прошлом он являлся страной постоянных волнений и в будущем грозит тоже частыми вспышками беспорядков. Необходимо создать гарантии неприкосновенности жизни и собственности иностранцев, необходимо признать, что наиболее реальной помощи в смысле охранения мира и порядка в Китае можно ожидать лишь от Японии. Можно поэтому ожидать, что Америка найдет необходимым объединиться с Японией для общей деятельности в Китае. Со своей стороны, Япония должна предоставить Америке все возможности для крупных экономических предприятий, ибо таковые принесут пользу и Японии. Исходя из этого, газета полагает, что все толки о неминуемом столкновении этих двух стран в Китае чужды пониманию истинного значения и роли Японии в Китае.
Приблизительно в то же время одна из влиятельнейших газет Америки — ‘New York Herald’ — пишет следующее: ‘Мирная политическая партия, которая теперь руководит политикой Японии, сменившая сильно воинственную некоторое время тому назад, выказала всю готовность работать рука об руку с Соединенными Штатами в решении дальневосточного вопроса. Но представители военной партии не оставляют своей деятельности, и теперь создаются опасные условия в отношениях двух держав’.
Неопределенность взаимоотношений двух союзных держав, интервентов, поиски миролюбивого согласования интересов при наличности нескрываемого антагонизма — вот обстановка, в которой Омское Правительство должно было определить свою внешнюю политику.
Трудность положения усугублялась неясностью позиции Америки в отношении большевиков. Ведь не кто иной, как президент Вильсон, обращался с приветствием к московским комиссарам. Он первый начал с ними заигрывать. Кто мог быть уверен, что он не вернется к этой тактике?

Беседа с видным дипломатом

Во время пребывания на Дальнем Востоке мне пришлось как-то встретиться неофициально с посланником одного из нейтральных государств, не имеющих специальных интересов на Дальнем Востоке. Этот почтенный и видный деятель, очень благожелательный к России, охотно высказал свое мнение по ряду вопросов, особенно в то время волновавших Омское Правительство.
Он приехал на несколько дней из Пекина и был хорошо знаком с настроением там дипломатического корпуса. По, его мнению, создание Всероссийского Правительства в Уфе было авантюрой. Сибирское Правительство имело гораздо больше шансов на поддержку и признание в качестве временного государственного образования. Заинтересованные государства хорошо учитывали, что Сибирь легче могла бы создать платежную единицу, обеспечить порядок, дать приложение капиталу, чем Россия в целом.
Далее мой собеседник усиленно рекомендовал заручиться помощью Японии, прибегнув для этого к посредничеству Соединенных Штатов.

Союзники и Директория

Уже из этой беседы видно (пусть даже мой собеседник преувеличивал шансы сибирской власти), что возникновение Директории, во всяком случае, не было предметом особых вожделений союзников. В этом смысле была написана статья в омской газете ‘Заря’ одним из приехавших туда иностранных корреспондентов.
Многие из союзных представителей, находившихся во Владивостоке во время пребывания там Вологодского, успели уже ко времени фактического вступления Директории во власть (начало ноября 1918 г.) прибыть в Омск. Здесь были Реньо, Эллиот, Нокс и начальник американской военной миссии Скайлор. Нельзя сказать, чтобы с их стороны проявлялась особая симпатия к Директории. Я лично заметил проявление такой симпатии только со стороны американского корреспондента Бернштейна, который не принадлежал к числу дипломатов, но был рекламирован как влиятельный в Америке журналист, ‘друг’ Вильсона.
Дружба такого ‘дипломата’ не была лишена значения. Корреспонденции гастролирующих журналистов, если они обладают бойким пером, несомненно, приносят иной раз вред, но иной раз и пользу.
Я полагаю, что Директория легче, чем адмирал Колчак, могла заслужить симпатии американских журналистов. В этом случае ее положение было благоприятнее. Но дало ли бы это что-нибудь реальное или нет, сказать трудно.

Военные и гражданские послы

Будет кстати отметить, что важнейшие наши союзники имели в Сибири двойное, если не тройное представительство.
В Омске были прежде всего представители гражданские: высокие комиссары Реньо, Эллиот и генеральные консулы: Мацушима, Гаррис, а затем военные представители: Жанен, Нокс, Скайлор.
У них далеко не всегда наблюдалось единство настроений. Особенно заметно это было в отношении французских и английских представителей.
В то время как Реньо, а потом граф де Мартель были благожелательны к Омскому Правительству, генерал Жанен попал под сильное влияние своего начальника штаба Бюксеншутца и чехов, главнокомандующим которых он только считался, но фактически не был. Он относился к Правительству сначала с недоверием, а потом и просто недружелюбно.
Как раз наоборот было со стороны английских представителей. Генерал Нокс нередко поругивал омскую власть, но всегда по-дружески. Он искренне ненавидел большевиков, понимал тяжесть борьбы с ними и оказывал полную поддержку Омскому Правительству. Так же был настроен и полковник Воорд. Высокий же комиссар сэр Чарльз Эллиот относился к омской власти со скептическим недоверием, и, хотя недружелюбия с его стороны никогда не проявлялось, но холодком во времена управления адмирала от него постоянно веяло.
Уже такое ‘двойное’ представительство осложняло положение, но в действительности оно было еще запутаннее. Были еще и третьи представители, а именно дальневосточные. Так, например, со стороны японцев там пребывали постоянно маршал Отани и граф Мацудайра, фактически осуществлявшие японскую политику в Сибири, со стороны англичан — Ольстон, со стороны Соединенных Штатов — генерал Гревс, от чехов — д-р Гирса. Все эти дипломаты относились к Омскому Правительству, по меньшей мере, сухо, а так как Дальний Восток жил вообще сепаратно, своей обособленною жизнью и своими своеобразными и далеко не привлекательными отношениями, смесью спекуляции с атаманщиной, то изменить настроение этих дальневосточных дипломатов было нелегко. Между тем Европу и Америку питали сведениями обычно корреспонденты Дальнего Востока.
Нетрудно понять, насколько произвольно утверждение, что переворот 18 ноября отдалил признание. Ни французы, ни англичане не проявляли никакого сожаления о падении Директории. Генерал Нокс был возмущен поведением черновцев и искренне верил в способность адмирала создать армию. Генерал Жанен, только что приехавший, тоже понимал, как человек военный, преимущество единоличной военной власти в обстановке борьбы с большевизмом, при отсутствии дисциплинированного и обученного войска.
Не было никаких оснований рассчитывать на признание ‘Российским’ правительства, фактически управлявшего только Сибирью, речь могла идти только о поддержке. Со стороны Англии и Франции в этом отношении было получено и при Колчаке все, что они могли дать по своему внутреннему состоянию после войны. Неясно только то, что дали бы Директории Соединенные Штаты. Возможно, но только возможно, что они оказали бы ей поддержку, в то время как адмиралу ее оказано не было.

Окончание мировой войны

Поражение Германии оказалось роковым для дела борьбы с большевизмом. С этого момента помощь приходила нерешительная, как будто исподтишка.
Отношение союзников к антибольшевистскому правительству изменилось сразу к худшему, и, конечно, не переворот 18 ноября был главной причиной этого, а перемирие с Германией.
Главный фактор союзнической интервенции — война с Германией — сразу отпал, а вместе с тем изменились и задачи союзников. Если раньше они должны были бы поддерживать чехо-словаков в борьбе с германизированными большевиками, то теперь оставалось только охранять отдых чешской армии. Интервенция приобрела как раз тот характер, о котором так веще говорило заявление Соединенных Штатов: ‘Военное вмешательство может оказаться средством использования России, а не оказания ей помощи’.

Права России — обязательства союзников

По случаю окончания войны народов ‘Союз Возрождения России’ устроил торжественное заседание. В этом заседании я произнес следующую речь:
‘Война окончилась. Все помыслы обращаются теперь к будущему. Но будущее связано с предыдущим. Конец заставляет вспомнить о начале. Мы забыли о нем. Четыре года войны притупили наши нервы, и тяжкие страдания ослабили нашу память. Скорбный образ измученной, тяжело больной родины заслонил в нашем представлении мощную и страшную врагам Россию.
Война окончилась победой союзников. Эта победа — общая. Честь ее принадлежит и России. Мы имеем право, мы должны, мы не можем не вспомнить сейчас о том, что сделала Россия в этой ужасной и вместе великой борьбе.
Четыре года тому назад взоры всего мира, взоры друзей и врагов внимательно следили за русскими ратями, в суровом напряжении продвигающимися на пространстве от Балтики до Карпат. Одни следили за ними с надеждой и благодарностью, другие — с ненавистью и страхом.
Успешная русская мобилизация, победоносное шествие в Галиции, разгром австрийцев, безумный набег на Пруссию Ренненкампфа, подступавшего к фортам Кенигсберга, — эти шаги России в первые месяцы изменили весь ход борьбы. Расчеты Германии не оправдались. Быстрота и натиск перешли в длительную борьбу. Россия заставила оттянуть немецкие войска на восток и тяжелыми жертвами в Пруссии спасла положение на западе.
Гений союзного командования, проявившийся в историческом бою на Марне, и блестящие победы русского оружия в Галиции отняли у Германии ее главную надежду — победить своей подготовленностью.
Война затянулась. Англия формировала и стягивала войска. Позиции превращались в крепость, западный фронт становился несокрушимой твердыней. Германия, сжатая в тиски, металась с запада на восток. Утратив первоначальную ясность плана, она в поисках победы, для укрепления духа в стране меняла решения, бросала войска по всем направлениям.
И всё это время Россия несла неисчислимые и бесконечно тяжелые жертвы. Лишенная тех технических средств, которыми обладали ее враги и союзники, Россия боролась людьми. Обильной кровью ее сынов напоена земля Галиции, Польши и Литвы. Безумной отвагой и выносливостью солдат искупались технические несовершенства. Немецкие ‘чемоданы’ не могли сломить русского упорства и смелости.
В ноябре 1914 г. происходили кровопролитные сражения под Лодзью. В октябре немцы рассчитывали нанести русским войскам сокрушительный удар и, сосредоточив большие силы в направлении на Варшаву и Ивангород, повели быстрое наступление, но были отброшены, разбиты, а в ноябре часть немецких сил еле вырвалась из окружившего их кольца у Стрыкова. Русские войска держались в это время у Мазурских озер в Пруссии, двигались к Кракову в польской Галиции, занимали высоты Карпат, а кавалерийские части уже появились в Венгрии.
Скоро Германия принуждена была влить свои части в деморализованную австрийскую армию. Натиск германских войск на западе ослабился на длительный период.
Неудачи турок у Саракамыша и разгром турецкой армии потребовали помощи германских войск и на турецком фронте.
Россия дала возможность сделать западный фронт непреодолимым.
Но этим ее роль не закончилась. Лишенная не только средств наступления, но и обороны, русская армия после года борьбы, принуждена была отступать. Но победа германцев была победой пирровой. Фронт растянулся, и Россия продолжала помогать союзникам, оттягивая силы Германии, не позволяя ей перебрасывать войска на запад. А когда перебрасывание сил начиналось, тогда неизменно наносились короткие и сильные удары с востока. Россия продолжала борьбу.
Италия не забудет 1916 г., когда блестящая победа Брусилова спасла от грубого насилия прекрасную Венецию и Ломбардию.
Россия ни разу не позволила германцам сосредоточить все силы свои на западе.
Россия выбыла из строя только за год до капитуляции Германии. Русский фронт распался вследствие истощения страны, принесшей непосильные жертвы. Яд революционной демагогии, так искусно использованный германской рукой, разложил стойкость и выносливость русских солдат. Но мира с Германией никогда не было. Позорный не для России, а только для большевизма, Брест не избавил Германию от необходимости оккупировать страну, и одна Украйна поглощала до 300 000 немецких войск.
Мы, русские, с Германией никогда не мирились. Мы продолжали бороться, как могли, и если не активным, то пассивным сопротивлением помогали победе до конца’.

Выступление Америки

‘Силы германского милитаризма были исключительны, и борьба с ними еще не скоро привела бы к счастливому концу, если бы в решительный момент в ряды борцов не встали сыны свободной Америки.
Нельзя оценить заслуги отдельных участников войны. Героическим Бельгии и Сербии следует, быть может, воздать не меньше, чем могущественным Англии и Франции.
Вступление Италии и Румынии в число борющихся в момент тяжелого напряжения оказало неоценимые услуги. Но исходя из основных мотивов четырехлетней войны, можно будет сказать, что Россия дала благоприятный оборот началу войны, а счастливый конец ее ускорила и с несомненностью определила Америка.
Случайно ли то, что Америка объявила войну как раз тогда, когда в России произошел февральский переворот? Мне думается, что нет’.

Россия будущего

‘Еще в 1915 г., через год после начала Великой войны, я читал в одном из французских Revue (франц. журналы. — Ред.) статью о грядущей опасности со стороны России. Что, если она победит, если в Берлин войдут войска монархической России, блестяще вооруженные, опьяненные победами, превосходящие численностью войска всех прочих союзников вместе? Не будет ли это новой угрозой демократическому миру?
Опасения французского публициста оказались напрасными. Россия не вошла в Берлин, не приобрела прекрасного вооружения, а силы Англии и Франции в последний год войны почти не уступали русским и численностью. Но психология французского писателя заслуживает внимания. Она типична и показательна. Она пропитана была боязнью перед старой монархической Россией недоверием к реакционному союзнику.
Это недоверие понятно. Русский монархический строй принципиально почти не отличался от германского. Он не страдал особым отвращением к праву силы и не отдавался культу защиты национальных начал.
Не таков, однако, русский народ. В его душе всегда находили сердечный отзвук порывы сочувствия угнетенным, и его история полна самоотверженной защиты слабых. Грехи правящих кругов не были грехами народа.
Вот отчего Америка с легким сердцем вступила в борьбу после свержения монархии. Гимн Америки проникнут восторженной любовью к родине и свободе. В нем содержится призыв к ветру, чтобы он разнес песнь свободы и звучал от каждого дерева, в нем призыв ко всему движущемуся и неподвижному принять участие в песне, призыв к молчащим горам, чтобы они нарушили свое молчание протяжным эхом песни свободы.
Зная русский народ, Америка не могла сомневаться, что намерения его не расходятся с руководящими идеями президента Вильсона.
Америка ускорила победу союзников и победу демократии. Побежденным оказался воинствующий захватнический империализм, раздавлена политика силы.
Возврата к прошлому нет. Нет прежней Германии и нет прежней России.
Перед нами — новое будущее!’

Наше право

‘Вспоминаются слова манифестов и воззваний начала войны. Они выражали искренние стремления русского народа, когда говорили о братском его привете славянам, о растерзанном на куски живом теле Польши, о братски протягиваемой руке освобождаемым народам.
Никто не может сомневаться, что в этих словах заключается священное обязательство русского народа, что новая Россия никогда от этого обязательства не откажется.
Победа союзников — это победа тех идей, которым поклоняется возрождающаяся Россия.
Мы празднуем победу демократии. Она выражается не только в устранении начал хищничества и насилия в международной политике, но и в укреплении начал свободы внутри страны. Возврата к прошлому нет ни во внешней, ни во внутренней политике. Победа над Германией и русская революция окончательно сломили последние устои реакции.
Мы, участники победы, не можем сомневаться, что наши союзники и друзья помогут восстановить расслабленную войной русскую мощь, и никто из наших друзей не может сомневаться, что они помогут свободному русскому народу.
Мы не можем увлекаться несбыточными мечтами, мы знаем, что разоренной стране, где так долго царила тьма, где видел немногим доставалось участие в общественном управлении, где лучшие силы интеллигенции были вынуждены жить отвлеченными, лишенными реальности идеями, не под силу достигнуть сразу уровня старых демократических стран.
Но вера творит чудеса.
Силен русский народ. Велика мощь России.
Обратившись к мирному труду в условиях свободного развития всех деятельных и любящих родину сил, возродится Великая преобразованная Россия. Так тяжело доставшаяся победа вознаградит русский народ за его неисчислимые жертвы, за его борьбу людьми.
В начале войны от одного мобилизованного бородача я слышал пророческие слова: ‘После этой войны уж непременно полегчает нашему брату мужику’.
Да, сердечный, должно полегчать. В сердцах всех граждан свободных демократических государств ты найдешь отзвук своим справедливым, заслуженным притязаниям.
Демократическая Америка недаром вступила в ряды борцов. Вместе с Францией и Англией она обеспечит торжество свободы и права’.
Так говорил я с искренним энтузиазмом и верою в декабре 1918 г.

Глава XIII.
Интервенция
(Продолжение)

По мере восстановления нормальной жизни в Европе народы ее, несомненно, будут вспоминать о заслугах России и сознают, что они — ее должники. Национальные силы России всегда оставались верны своим обязательствам и ни надень не прекращали борьбы. В условия перемирия с Германией включено, между прочим, расторжение Брестского мира, но это нельзя отнести на счет забот о России — это было ударом интересам Германии, которая приобрела по Брестскому трактату так много, что одни эти приобретения могли вознаградить ее за поражение на Западе.
Российское Правительство хорошо понимало, как трудно в момент опьянения победой и в разгаре шовинистических настроений думать о вышедших из строя. Поэтому, обращаясь 7 декабря к державам-победительницам с приветствием по случаю мира, оно апеллировало не только к чувству гуманности, но и ссылалось на интерес самой Европы.
‘Российское Правительство в сознании того, что союзные державы руководствуются великими идеалами гуманности, справедливости и международной солидарности, с признательностью примет их содействие в трудах своих по воссозданию России, ибо Россия не должна оставаться в современном ее состоянии, угрожающем цивилизованному миру новыми великими потрясениями и длительным лишением утомленных народов благ мирной жизни, а победителей — плодов их подвигов’.

Реальная политика

С окончанием войны каждое из государств, входивших в противо-германскую коалицию, стало думать прежде всего о своих интересах. И раньше солидарность держав согласия (Антанты) проявлялась слабо. Теперь она стала еще меньшей. Российскому Правительству приходилось туго. Нечего и говорить, что никакой речи не было относительно перемены отношений к Франции и Англии. Дипломатическое искусство должно было проявиться в отношениях к Америке и к Японии. Надо было, как я уже указывал, добиться японской помощи, заставив Америку санкционировать ее. Нужно было расположить к Омскому Правительству и Японию, и Америку, но первой нужно было внушить уверенность, что она, оказывая помощь адмиралу Колчаку, укрепляет за собой определенные права.
Можно смело сказать, что такой уверенности у японцев не было. Впервые это проявилось в семеновском инциденте.
Адмирал обыкновенно не присутствовал на заседаниях Совета министров. Но как-то в начале декабря нас всех собрали на экстренное заседание совместно с адмиралом.
Выяснилось, что японцы поддерживают Семенова, не пропуская в Забайкалье войска генерала Волкова. Адмирал хочет по этому поводу обменяться соображениями о наших будущих отношениях с Японией.
Адмирал высказал мнение, что Япония явно стремится помешать возрождению русских военных сил. Поддерживать Семенова и Калмыкова можно только для разрушительных целей. Адмирал рассказал, что приходилось ему наблюдать на Дальнем Востоке летом 1918 г. Отряды Семенова и Калмыкова, составившиеся из самых случайных элементов, не признавали ни права собственности, ни закона, ни власти. Семенов производил выемки из любых железнодорожных складов, задерживал и конфисковывал грузы, обыскивал поезда, ограбляя пассажиров. Отряд Калмыкова специализировался главным образом на грабежах. Под видом большевистских шпионов задерживали торговцев опиумом, их убивали, а опиум отбирали для продажи, на нужды отряда. Однажды калмыков-цами был задержан, ограблен и убит шведский или датский представитель Красного Креста под тем предлогом, что он был большевистским агентом. Убийства и аресты производились не только на дороге, но и в самом Харбине, где действовала семеновская и калмыковская контрразведка. Арестовывались как люди противного политического лагеря, так и офицеры из неповиновавшихся или слишком много знавших. Несмотря на это японская военная миссия всё время оказывала денежную и материальную помощь атаманам.
— Как же смотреть после этого на теперешнюю поддержку Семенова японцами? — сказал адмирал, обращаясь к министрам. — Я прошу вас, господа, высказаться по вопросу о том, как нам относиться к Японии.
Для заседания Совета министров как тема, так и материал оказались очень неожиданными. Высказываться по вопросу внешней политики без основательного знакомства с интересами стран, внутренним их положением и взаимоотношениями с другими — значит заниматься обывательскими разговорами.
Так и было в этом заседании, на которое все явились, совершенно не зная темы предстоявших прений.
Но было интересно то указание, которое сделал тогда же управлявший иностранными делами Ключников. Он отметил, что адмирал Колчак является лицом, против которого у японцев сложилось предубеждение, и что теперь, когда мы должны добиваться больше чем добрососедских отношений с Японией, нам нужно рассеять недоверие соседей.

Представительство на конференции

Так было в Омске в то время, когда в Париж стекались представители всех наций на мирную конференцию. Вставал вопрос и о России.
В Париж выехал от Деникина Сазонов, которому, кроме Деникина, дали полномочия на представительство Донское и Кубанское казачества и правительство Крыма. Омск поспешил присоединить и свое полномочие. Так, один человек стал выразителем интересов почти всех антибольшевистских правительств.
Но этого было мало. Для большего авторитета необходимо было создать в Париже объединенный голос русской общественности. Ключников наметил путь к такому объединенному представительству, предложив русским посланникам и послам в европейских государствах съехаться в Париже для совместных выступлений. Послы оставались единственной реликвией прежней единой России.
Главной ценностью предложения Ключникова было то, что он отрицал возможность отдельных делегаций от различных правительств, устраняя демонстрацию раздробленности России и взаимной неприязненности отдельных ее частей. Нужно было, однако, сделать также невозможной и демонстрацию внутренней партийной междоусобицы.
Послы, представители официальной России, не могли сами по себе рассчитывать на признание их выразителями настроений и надежд России революционной. Париж легко восполнил этот недостаток. В этой мировой столице сосредоточились в то время люди различных партий и классов. Тут были и типичные представители русской буржуазии: Путилов, Каминка, Коновалов, и бюрократы, вроде Сазонова и Извольского, и русские интеллигентные общественники различных оттенков — из земско-дворянских кругов: кн. Львов, Родзянко и из народников: Чайковский, Титов и др. Русский посол во Франции Маклаков особенно ратовал за объединение представителей правых и левых течений в целях совместной борьбы за национальные интересы, он указывал одновременно, что натиск социалистических элементов в Париже становится очень чувствительным. Грозила новая опасность. Раскол русской общественности мог оказаться роковым в деле защиты национальных интересов. В Париж ожидались Авксентьев, Зензинов, Роговский. Что скажут они?

Интервью Авксентьева

Близость Авксентьева, Зензинова и Роговского к деятелям Самары и Уфы, их партийная зависимость от Чернова, извинительные письма, оправдывающие временное перемирие с омскими ‘реакционерами’, полная бездеятельность в момент выступления Чернова с его грамотой — всё это было достаточным материалом для суда над свергнутыми членами Директории. И, будь на месте адмирала Колчака власть того же Чернова, она не замедлила бы заключить подобных своих противников в тюрьму.
Чрезвычайный военный суд по делу полковника Волкова и других виновников переворота постановил довести до сведения министра юстиции, как генерал-прокурора, что из показаний допрошенных на суде свидетелей и представленных к делу документов видно, что в деятельности членов центрального комитета партии социалистов-революционеров усматриваются признаки уголовно наказуемых деяний.
Однако адмирал Колчак не только не позволил возбудить уголовное дело против бывших членов Директории и товарища министра внутренних дел Роговского, но охотно принял все меры к безопасному проезду их за границу и снабдил каждого достаточной суммой (50 тыс. рублей, т. е., по тогдашнему курсу, около 7 тысяч иен) на покрытие расходов до приискания заработков. Аргунову, как семейному человеку, было выдано даже больше — 75 тыс. рублей.
Казалось, от всех этих лиц можно было ожидать, что они, каково бы ни было их отношение к новой форме власти, не будут подрывать ее авторитета за границей, препятствуя успеху борьбы с большевиками. Однако ожидания эти не оправдались.
Прибыв в Китай, Авксентьев стал давать интервью, в которых характеризовал адмирала Колчака как диктатора ‘старого типа’, который вернет страну к строгому абсолютизму прежних времен, Вологодского назвал пешкой в руках оппортунистов (об этом он почему-то не говорил на Уфимском Совещании, когда Вологодского избирали в Директорию), а омских министров, которых он сам приглашал в состав Правительства, Авксентьев расписал en canaille (франц. как негодяев. — Ред.), как самых низкопробных авантюристов. Так поддерживался престиж власти, боровшейся против большевизма в самых тяжелых условиях.
На инсинуации Авксентьева правительство ответило сообщением, объяснявшим причины переворота 18 ноября, и резюмировало их так: ‘Директория пала не от реакционных замыслов. Ее погубила антигосударственная политика партии социалистов-революционеров’. Но плохая молва пошла, и рассеять ее было нелегко. Это составляло одну из труднейших обязанностей Министерства иностранных дел.

Уход Ключникова

Молодой дипломат Сукин очень скоро почувствовал себя в Омске как рыба в воде. Он стал своим человеком в ставке, постоянно бывал у адмирала и фактически вел все переговоры с союзными представителями, вытесняя влияние управлявшего министерством Ключникова. Последний вынужден был свести свою работу главным образом к подготовке материалов для Версальской конференции. Надежда на участие в ней России не покидала омскую власть, и Ключников, как по личным настроениям, так и под влиянием ложности своего положения, стал стремиться в Париж.
Вопрос о своей командировке он поставил ультимативно. Совет министров почти единодушно решил отказать в командировке его как министра иностранных дел. В решении этом играла роль предшествовавшая ему агитация в пользу замены Ключникова Сукиным, но главным мотивом было сознание чрезвычайной ответственности подобной командировки в момент заключения мира и неавторитетности Ключникова для представительства в качестве российского министра иностранных дел, хотя бы по названию.
Он подал в отставку.
Министерство иностранных дел принял во временное управление П. В. Вологодский, который сделал это под условием, что я буду его товарищем. Я, со своей стороны, высказался в пользу привлечения Сукина. Вологодский, всегда чуткий к людям, был против этого, но я считал невозможным справиться с задачами министерства при отсутствии опытного технически лица и убедил Вологодского провести и Сукина в товарищи министра.
Каковы были в этот момент задачи ведомства? Одна определялась текущими потребностями. Приезжали иностранцы, говорили о помощи, но никакого плана, никакой определенности в их действиях не было. Нужно было переговорить с ними о работе по восстановлению транспорта, об охране железных дорог, нужно было выяснить роль Жанена, урегулировать вопрос о положении поляков, сербов и др. Эти вопросы были поручены Сукину.
Другой задачей было установление общего направления внешней политики как в связи с мирной конференцией, так и для внесения ясности в дальневосточные отношения. Эту задачу я попробовал взять на себя. Но заранее зная, что Омск сам по себе с ней справиться не может, я предложил Совету министров просить Сазонова принять на себя общее руководство ведомством, оставаясь в Париже.

Задание демократичности

Представительство ведомства иностранных дел в Совете министров было возложено на меня, и, как фактически управляющий министерством, отдавая дань традиции, связанной со вступлением в новую должность, я дал интервью ‘о современной дипломатии’.
Главные мысли этого интервью таковы: наши дипломатические успехи зависят сейчас меньше всего от искусства дипломатических переговоров. ‘Первый наш дипломат — армия’.
‘Благожелательное отношение союзников к России не подлежит сомнению, но им нужны доказательства прочности создавшегося порядка, вне которой их помощь была бы напрасной.
Второй по значению дипломат — это общественная солидарность. Партийные раздоры, внутренняя рознь обессиливают власть. Правительство, не объединяющее вокруг себя широких кругов населения, не может иметь и международного успеха.
Иностранные державы ищут устойчивой власти, опирающейся на общественную поддержку, и они эту власть находят. Мы стоим на пути к гражданскому миру, у нас нарождается и второй дипломат — общественная солидарность.
Третий дипломат — это могущественная печать. Она выражает настроения и чаяния народа. В ней не может и не должно быть одного мнения по вопросам внутренней политики, но в деле охранения достоинства и интересов родины она должна быть и будет единодушна.
Помощь России диктуется ее заслугами во время войны и симпатией культурного мира к общему облику славянской души с ее светлыми порывами и склонностью к идеализму, но несомненно одно, что рассчитывать на помощь может только Россия обновленная, и здесь работа дипломатии входит в тесную связь с внутренней политикой. Те крайние течения, которые строят свое благополучие на гибельной демагогии, и те, которые колеблют авторитет власти своим грубым и непрошеным вмешательством, отталкивают союзную помощь, губят государство и самих себя’.
В соответствии с этими взглядами, стремясь укрепить единство настроений и пользуясь тем, что новое мое положение дало мне право заняться общеполитическими вопросами, я в первом же докладе Совету министров потребовал строгого и быстрого расследования незакономерных расправ, а также издания деклараций о гражданском мире внутри страны с амнистией всем эсерам — членам Учредительного Собрания.
Одновременно, считаясь с господствующими настроениями Европы, я начал организовывать заграничную информацию. Мной было обращено особое внимание на приезжавших в Омск корреспондентов, которым, во избежание односторонних влияний на них, я лично давал разъяснения различных событий и обстановки. В Лондон и Париж стали посылаться также сообщения самого министерства в том виде и с таким расчетом, чтобы они могли быть передаваемы и в печать.
Относясь к этому серьезно, я не мог не заметить, что за границей не было правильного представления о сибирской обстановке. Какое, например, значение придавалось в Европе, что в составе правительства, считая товарищей министров, находилось много социалистов? Телеграмма о составе правительства получила широкое распространение посредством радио, а между тем после испытаний большевизма и в некультурной обстановке Сибири нужно было рассматривать министров главным образом с деловой стороны и подсчитывать не социалистов, а экономические ресурсы и потребности войны, оценивая министров по способности справиться с необычайными трудностями. Но этого не понимали и внутри страны.
Я решил положить начало осведомлению об истинном положении дел в Сибири и для этого сам составил телеграмму Сазонову. В ней в правдивых мрачных красках говорилось о политической обстановке: происках левых и об атаманщине, о финансовых затруднениях и о неопределенности отношений к нам союзников. Телеграмма эта, однако, не была отправлена. Сукин возражал против моей информации, указывая и на технические ее недостатки — объединение разных тем, и на несвоевременность столь мрачных сообщений в момент, когда только зарождается вера в силу и прочность омской власти. Поддавшись этим аргументам, я решил несколько выждать.
Я ожидал, главным образом, руководящих телеграмм из Парижа.

Японская ориентация

От Сазонова ожидались прежде всего общие указания относительно политики и отношений отдельных держав к России. Освещение международных вопросов в Омске было почти непосильно за отсутствием каких-либо архивов и статистических данных о торговых и промышленных интересах отдельных государств в России. Но один вопрос казалось необходимым разработать в Сибири. Это вопрос о взаимоотношениях с Японией.
Для деятелей коренной России вопрос этот представлялся непонятным. Что может дать России союз с государством, соприкасающимся с ней на небольшом сравнительно пространстве, в глубоком тылу, и притом как раз там, где, как кажется на первый взгляд, Японии выгоднее всего слабость России и где интересом ее является территориальный захват.
С точки зрения тех неисчерпаемых потребностей в снабжении и кредите, которые откроются в России после ее освобождения от большевизма, Япония представляется также источником слишком небольшой силы, и взоры надежды обращаются к Америке, как стране, наименее пострадавшей от войны. Нои этот не лишенный основательности взгляд не вполне правилен. Россия сейчас не втаком положении, чтобы выбирать альянсы. Ей нужно сохранить мир и согласие со всеми государствами. Нет никаких оснований думать, что Америка захочет оказывать специальную поддержку России, когда в ее поддержке нуждаются почти все нации. Для России выгоднее всего сотрудничество не с одним, а с рядом государств, потому что это действительно могло бы ускорить возрождение страны, и сотрудничество Японии ей не менее необходимо, чем сотрудничество других держав.
Но, если в глубине России и в эмигрантских кругах Запада японский вопрос представляется маленьким и неинтересным, то, наоборот, в Сибири и особенно на Дальнем Востоке он представляется слишком важным и слишком большим. Сколько ненависти вкладывают в этот вопрос одни и сколько надежд другие!
В демократических кругах Япония непопулярна. Непопулярность приписывается и приемам японской дипломатии, и общему направлению ее деятельности.
Осуждение японской политики произносится на основании данных о работе ее в Китае. Действительно, в ней много непривлекательного. Но интересно знать, какая нация не применяет подобных же мер, когда она имеет дело с эксплуатируемой страной, где сталкиваются противоположные интересы и нет организаторских способностей у самого населения. Подкупы должностных лиц — явление, нередко омрачающее страницы исторической хроники самых передовых государств. Поддержка одной из политических партий — история еще более обычная. Каждое государство заинтересовано в том, чтобы в другом стояла у власти та группа, которая является более дружественной к нему. Конечно, такие меры, если они применяются в широком масштабе, деморализуют страну, но устранение их зависит от культурности и сознательности нации, которая от них страдает. Насильно нельзя никого подкупить и никого поддержать.
Японию упрекают, между прочим, и в том, что она стремится японизировать соседние с нею нации. Так, например, она наводняет Китай учебниками и книгами, прививающими японофильство. Но какая сильная нация не стремится распространить свое державное влияние на другие? Что делает, например, американский союз христианских молодых людей? Чем держится связь английских колоний с Великобританией, как не влиянием английской культуры?
Японская политика в Китае заставляет опасаться, что Япония, пользуясь бедственным положением России, будет применять и в России систему мер, направленных к деморализации власти и разложению национальных сил. Указываются и признаки этого — поддержка атаманщины.
Несомненно, такие опасения имеют под собой некоторую почву. Но можно ли сравнивать Россию, с ее передовой интеллигенцией и европейской культурой, и Китай, замкнувшийся в давно отжившие формы государственного и социального быта? Неужели в России не хватит национальных сил для того, чтобы преодолеть деморализованные элементы окраины? Неужели ее политические партии окажутся продажными, и русская культура не будет в состоянии преодолеть влияния Востока?
Изучить отрицательные стороны дипломатии японцев, конечно, не бесполезно, но опасаться их — значит обнаружить недоверие к собственным силам.
Быть может, со стороны Японии и продолжаются неприязненные чувства к России, желание ослабить ее, противодействовать восстановлению сил и ее влиянию в Китае. Но разве такие же чувства не проявлялись со стороны других наций, от дружбы с которыми мы не собираемся отказываться?
Разве со стороны Англии мы не видим постоянного конкурента и на Ближнем Востоке, и в Персии, и на Дальнем Востоке? Когда в 1885 г. Россия стремилась захватить в Корее порт Лазарева, Англия немедленно заняла порт Гамильтон, когда Россия заняла Порт-Артур, Англия создала противовес ей в Вей-хай-вее. В 1902 г. Англия и Япония заключили союз, и многие данные свидетельствуют о том, что он не был бесполезен для Японии во время русско-японской войны. Но история знает и то время, когда агрессивной была Россия, захватывавшая одну позицию за другой и в Маньчжурии, и у Японского моря. Роли меняются, но политика остается тою же, она всегда преследует интерес.
Трезвая политика требует спокойной оценки положения, как оно сложилось в данный момент.
В Японии так же, как в любом государстве, существуют различные партии, исповедующие различные убеждения. Крайняя правая военная партия и левая оппозиция соперничают в решении сибирского вопроса. Японский народ в массе проникнут глубоким национальным чувством, но из этого чувства не вытекает неизбежно желание захватить русские области, увеличить территорию — эти империалистические стремления свойственны только крайним военным группам, так называемой военной партии. Это течение сильно, но оно не преобладает. Оно дает себя сильно чувствовать на Дальнем Востоке, но, главным образом, потому, что мы, русские, не умеем со своей стороны помочь умеренным группам Японии приобрести влияние доказательством дипломатических успехов, выгодности мирных отношений и возможности укрепить их путем сотрудничества с национальными силами России.
Присоединение Сахалина с его богатейшими запасами угля и нефти и района Николаевска-на-Амуре, как ключа к рыбным богатствам, — это, несомненно, реальный интерес Японии. Но не меньшим интересом для нее является устранение большевистской заразы из Сибири, восстановление в ней порядка и возобновление торговых сношений. Япония откажется от захватов, если обеспечит себе участие в использовании естественных богатств этих районов и получит возможность восстановить вывоз товаров в Россию.
Япония переполняется не только людьми, но и продуктами слишком быстро развившейся промышленности. Она не может выселять своих людей ни в Сахалинскую область, где слишком суров климат, ни в районы Приморья и Забайкалья, пока они враждебно против нее настроены. Не может она и сбывать все продукты своей промышленности в одном только Китае.
Вот почему рассчитывать на приемлемое и благоприятное для обеих сторон разрешение дальневосточного вопроса вполне возможно. В этом заинтересованы оба государства. В этом и заключается задача русской политики в отношении Японии. Определенная помощь с одной стороны, определенная компенсация с другой — это единственное средство устранить взаимные недоразумения и постоянную всё более разгорающуюся национальную вражду.
Японская ориентация — это не союз агрессивного характера: это признание безусловной необходимости в согласованных действиях двух наций. Таков вывод трезвой реальной политики. Японская ориентация в указанном смысле есть лучший способ оградить русские интересы на Дальнем Востоке.
Таков приблизительно был круг тех мыслей, из которых исходило в начале 1919 г. Министерство иностранных дел. Многие из членов Совета министров разделяли эти точки зрения. Оставалось списаться с Парижем и выработать план действий.

Генерал Жанен

Между тем в Омск прибыл эффектный французский генерал Жанен. Его сопровождал целый штаб. Можно было ожидать, что он готов взять на себя руководство военными действиями.
Однако Жанен не настаивал на предоставлении ему активной роли, а русские генералы были, конечно, против этого. Мне кажется, что в связи с поражением Германии французам уже нежелательно было связывать себя какими-либо ответственными ролями в военных операциях, но посол в Париже Маклаков приписал согласие французов примириться с более скромным положением Жанена в Сибири дипломатическому успеху и скромности самого генерала (‘Должен отметить, — телеграфировал Маклаков, — что и сам Жанен присоединился к вашей точке зрения’).
После нескольких заседаний русских и иностранных генералов вопрос разрешился. Было опубликовано следующее правительственное сообщение:
‘Прибывший по поручению союзных правительств генерал Жанен, представитель высшего межсоюзного командования, вступает в исполнение своих обязанностей в качестве Главнокомандующего войсками союзных с Россией государств, действующими на Востоке России и в Западной Сибири. Для достижения единства действий на фронте высшее русское командование, осуществляемое Верховным Главнокомандующим адмиралом Колчаком, будет согласовывать с генералом Жаненом общие оперативные директивы, о чем Верховным Главнокомандующим даны соответствующие указания начальнику штаба.
Одновременно вступает в исполнение своих обязанностей генерал Нокс, сотрудник генерала Жанена по вопросам тыла и снабжения, предоставляемого союзными правительствами для нужд русского фронта, вследствие чего Верховным Правителем предписано военному министру согласовать свою работу с задачами, возложенными на генерала Нокса’.
Кто же этот генерал Жанен, которому довелось сыграть такую видную роль в Сибири?
Сын военного врача французской армии, он сделал карьеру благодаря своим способностям. В начале войны он командовал полком, но скоро достиг высокой и почетной должности в штабе Жоффра. В мае 1916 г. он был назначен состоять при ставке Верховного Главнокомандующего и пробыл в России до переворота. Когда Жанен прибыл в Россию, граф де Мартель, заместитель Высокого Комиссара Реньо, объяснил задачу генерала Жанена в самых широких масштабах. ‘ Ему поручено, — сказал граф, — организовать русскую армию. Франция, как и все союзники, решила открыть генералу Жаненудля создания армии в России большой кредит’.
После таких заявлений было, мне казалось, дипломатической ошибкой, а не победой отстранение генерала Жанена на второй план. Но таково было желание Верховного Правителя, а он, казалось, лучше знал, насколько нужна и полезна может быть помощь французского генерала.

‘Вспотевшие’

Не успел приехать генерал Жанен, как представители всех славянских народностей и наций, претендовавших на покровительство союзников, проживавшие в Сибири в качестве или рядовых ее граждан, или военнопленных, стали заявлять претензию на организацию особых военных частей. Поляки, сербы, украинцы, румыны — все захотели образовать свои национальные военные части.
Генерал Жанен охотно принял их под свое покровительство.
Граф де Мартель указал, что и это входит в задачи генерала. ‘Он объединит в одно все военные части отдельных национальностей, как-то: сербов, румын, украинцев, поляков и др.’.
Чешское войско стало расти не по дням, а по часам. Как только оно ушло в тыл и почувствовалась безопасность службы в его рядах, тотчас все находившиеся в Сибири военнопленные и мирные жители-чехи потянулись записываться в чехо-войско. Этих новичков называли ‘вспотевшими’, подсмеиваясь над тем, как они спешили в безопасное место, избегая призыва в сибирские войска. ‘Вспотевшими’ в этом смысле можно было назвать и многих других, которые захотели перейти в новое подданство после того, как выяснилась возможность уклониться, таким образом, от повинности в русских войсках.
По поводу всех этих новых военных образований был поднят вопрос в Совете Верховного Правителя. Я указал адмиралу на возникшие у меня сомнения относительно целесообразности таких привилегированных организаций, которые, пользуясь положением иностранцев, занимают лучшие здания, безнаказанно безобразничают, перехватывают обмундирование и, как бельмо на глазу наших солдат и офицеров, вносят только раздражение и зависть в военную среду.
Эти соображения поддержал и начальник штаба Лебедев. Сукин же стал говорить о реакционности тех, кто не признает новообразованных государств, о том, что Польшу уже все признали, и т. д. Принципиально бесспорные положения заслоняли практические сомнения. Адмирал был как будто подготовлен уже в определенном направлении и довольно резко заметил, что этот вопрос у него не вызывает сомнений. Он не может не разрешить формирования национальных войск, а обмундирование и снабжение их будет производиться за счет союзников, без ущерба для наших войск.

Охрана железных дорог

Одним из наиболее важных и срочных мероприятий, входивших в программу союзной помощи, был вопрос о железных дорогах. Но время проходило, а ничего в этом направлении не делалось.
Сукин начал прежде всего с охраны дороги. Он предложил союзным представителям встать на такую точку зрения: ‘Охрана дороги производится не как вмешательство во внутренние дела, а как обеспечение доставки снаряжения на фронт и коммуникации чехо-словаков’. Эта точка зрения была принята сэром Чарльзом Эллиотом и послом Реньо.
Расположение союзных войск вдоль линии Сибирской магистрали было признано возможным. Но как, в каком порядке?
Была выдвинута прежде всего такая схема: Англия охраняет Китайскую Восточную железную дорогу, Япония — Забайкальскую, Франция — Томскую и Америка — Омскую. Но схема эта была слишком теоретической. Жизненным в ней было только то, что попечению Японии поручалась дорога, которая ею уже была занята и которая входила в сферу ее экономического влияния. Америка не могла забираться так далеко, и притом ее роль в Сибири, сводившаяся к контролю за действиями Японии, требовала оставления войск на Дальнем Востоке. Что же касается Англии и Франции, то они не обладали достаточным количеством войск, их войска должны были быть заменены чехословацкими, поль