По чердакам и подвалам, Лейкин Николай Александрович, Год: 1903

Время на прочтение: 23 минут(ы)

Н. А. Лейкинъ

ГОЛЬ ПЕРЕКАТНАЯ

РАЗСКАЗЫ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Товарищество ‘Печатня С. П. Яковлева’. 2-я Рождественская ул., No 7
1903.

ПО ЧЕРДАКАМЪ И ПОДВАЛАМЪ.

I.

Членъ благотворительнаго общества вышелъ у воротъ каменнаго дома изъ экипажа и дернулъ за звонокъ, на которомъ была надпись ‘къ дворнику’. Въ воротахъ показался мужика, въ розовой ситцевой рубах, съ всклокоченной головой и съ заспанными глазами.
— Ты дворникъ?
— Дворникъ. Фу, ты… А я думалъ, околоточный звонить! Вамъ что надо?
— Гд здсь квартира номеръ семьдесятъ третій?
— Семьдесятъ третій? Охо-хо!— звнулъ дворникъ.— Да вамъ кого надо-то?
— Вдову фейерверкера Степаниду Макарову и кронштадтскую мщанку Анисью Трифонову.
— Да вамъ зачмъ ихъ надо-то?
— Он подавали прошеніе о помощи и вотъ я пріхалъ поразспросить ихъ о ихъ положеніи.
Дворникъ перемнилъ тонъ, обдернулъ рубаху и сказалъ:
— Пожалуйте, ваше благородіе, я васъ сейчасъ къ нимъ проведу. Пожалуйте… Это на второмъ двор, въ подвал. Народъ, ваше благородіе, низменный, одно слово — лебеда.
— Съ ребятами он или безъ ребятъ?
— А это ужъ, ваше высокоблагородіе, не могу сказать. Ребятъ тамъ въ подвал много, а чьи они — Христосъ вдаетъ. Тамъ хозяйка углы жильцамъ сдаетъ. Жильцовъ много. Тише. Не извольте оступиться. Тутъ ступенька и порогъ. Вотъ-съ… здсь…
Дворникъ распахнулъ дверь. Изъ подвала пахнуло затхалью, сыростью, глазамъ представилась низенькая комната со сводами и съ русской печкой. Комната была раздлена пополамъ ситцевой линючей занавской. У окна сидлъ босой сапожникъ съ ремешкомъ на голов и постукивалъ молоткомъ каблукъ сапога, лежащаго у него на колняхъ. На грязномъ полу сидлъ ребенокъ въ одной рубашенк. Около печки стояла старуха и варила картофель въ котелк, поставленномъ на таган.
— Кто здсь изъ васъ подавалъ прошеніе на бдность?— возгласилъ дворникъ.— Вотъ ихъ высокородіе справляться пришли.
— Степанида Макарова и Анисья Трифонова?— спросилъ поститель.
— Я, ваше высокоблагородіе, Степанида Макарова, я подавала прошеніе,— откликнулась старуха.
Поститель вынулъ изъ портфеля прошеніе, пріютился около стола и, разспрашивая старуху, сталъ записывать карандашемъ ея показанія.
— Чмъ вы занимаетесь и какія имете средства къ жизни?— спросилъ онъ.
— Да какія, батюшка, занятія! Хворая я. Вотъ въ углу живу. За уголъ два съ полтиной плачу.
— Однако, изъ какихъ-же нибудь средствъ вы платите за уголъ?
— Прежде по стиркамъ ходила, а теперь добрые люди помогаютъ — тмъ и сыта. Вотъ полковницу Граблюхину изволите знать?..
— Стало быть она платитъ за васъ за уголъ.
— Да вотъ картофельку сварю, яичекъ десяточекъ испеку, около винной лавки посижу, которые ежели пьющіе купятъ, ну вотъ и питаемся,— уклончиво отвчала старуха.
— Дтей имете?
— Одна дочь, батюшка ваше превосходительство.
— Сколько ей лтъ?
— Да ужь двадцать лтъ, батюшка.
— Стало быть дочь помогаетъ? Чмъ она занимается?
— Да какая подмога! Знаете, нынче дти-то какъ къ родителямъ. Нынче дти, ваше сіятельство, ничего не стоятъ. Имъ только до себя.
— На мст гд-нибудь дочь?
— Да… При хозяйк она. А только какая нынче подмога!
— Въ горничныхъ дочь-то ваша? Въ услуженіи живетъ?
— Нтъ, такъ она. При хозяйк. Ино пошьетъ, ино…
— Стало быть портниха?
— Да… На манеръ портнихи.
За занавской плакалъ грудной ребенокъ. Какой-то женскій голосъ его укачивалъ, по вдругъ крикнулъ:
— Портниха! Да… На манеръ портнихи!.. Ты ужъ говори толкомъ барину-то, а не ври. Портниха! За такое портнишество, коли-бы ты была путная мать, то сгребла-бы дочь-то за косу, да такихъ шлепковъ надавала-бы орясиной, чтобы небо ей съ овчинку показалось. Портниха!
— Конечно-же она портниха,— обернулась къ занавск старуха — Ну, что ты врешь, дрянь эдакая.
— Я дрянь? Нтъ, врешь! Ты сама дрянь и даже, можно сказать, старая подлячка, коли ты своей дочери по такимъ поступкамъ поступать дозволяешь!
— По какимъ такимъ поступкамъ?
— Знаемъ мы, по какимъ! Видли. Кого ты морочишь-то? Ты меня не морочь! Видли мы, въ какихъ она пальтахъ щеголяетъ. Перо, ваше благородіе, на шляпк распуститъ… Тьфу, мерзкая!
— Оставьте, оставьте, господа!— замахалъ руками поститель.
— Нечего, господинъ, намъ оставлять. Мы своими трудами живемъ,— продолжалъ голосъ изъ-за занавски. Вотъ дите родила и держимъ его при себ, не понесли въ воспитательный… А он съ дочерью родили…
— Такъ стало быть, Степанида Макарова, вы отъ дочери вашей никакого вспомоществованія не получаете?— перебилъ поститель, чтобы прервать перебранку.
— Никакого, ваше высокое превосходительство. Никакого… Отступилась я отъ нея.
— Кто кому на Пасху два фунта кофею и три фунта сахару, да рубль денегъ прислалъ? А? Ну? Ну-ка, скажи!
— Довольно. Довольно, господа. Кронштадтская мщанка Анисья Трифонова — кто тутъ?
— Это маменька наша, убогая старушка,— отвчалъ все тотъ-же голосъ изъ-за занавски.— Я ихняя дочка..
— Гд она? Попросите ее сюда.
— Въ трактиръ переварки пошла разогрвать. Вотъ она, подлая, эта самая Степанида, таганъ растопила, сама картофель варитъ, а насъ не пущаетъ. Убудетъ у тебя тагана-то, что-ли? Небось, когда я щепокъ понасберу, да топить начну, такъ ты съ и кофейникомъ, и съ котелкомъ лзешь, а когда сама затопила…
— Не перебранивайтесь, пожалуйста. Мн нужно видть Анисію Трифонову.
— Повремените, батюшка, малость. Сейчасъ она изъ трактира придетъ. Евлампій Алексичъ, ты здсь?
— Здсь,— отвчалъ сапожникъ.
— Сбгай, голубчикъ, ты за ней въ трактиръ, приведи ты ее сюда. Переварками кофейными, ваше степенство, только и питаемся. Прежде я по стиркамъ ходила, а теперь господа по дачамъ разъхавшись, да вотъ и ребенокъ по рукамъ, по ногамъ связалъ. Оретъ благимъ матомъ.
— А отъ кого у тебя у самой-то ребенокъ? Ты прежде вотъ что отвть. Гд у тебя мужъ-отъ? Гд? Ты и сама покайся барину, отъ кого у тебя ребенокъ!— въ свою очередь взвизгнула старуха.
Поститель опять перебилъ.
— Стало быть вы дочь Анисьи Трифоновой?— сказалъ онъ.— Выйдите сюда изъ-за занавски и разскажите мн о положеніи вашей матери.
— Да не могу я выдти-то къ вамъ, ваше боголюбіе. Платье у меня въ корыт. Въ рубах да въ юбк я тутъ сижу. Вздумала простирнуть платьишко, да витъ ребенокъ…
— Вонъ Анисья Трифонова сама съ кофейникомъ идетъ….— указалъ сапожникъ въ окно на дворъ.
По двору плелась старуха въ байковомъ платк, накинутомъ на голову.
— Иди скорй, овечьи твои ноги! Баринъ тебя спрашиваетъ!— махнулъ ей рукой въ окно сапожникъ.
Старуха показалась въ дверяхъ.
— Вы подавали прошеніе о вспомоществованіи?— обратился къ ней поститель.
— Глуха она, ваше благородіе, ничего не слышитъ.— отвчалъ за нее сапожникъ.— Вотъ и ногами разбита. И дочка-то у ней ломотой въ ногахъ и рукахъ страдаетъ.
— Пополоскай-ка зимой каждый день блье на плоту, на рчк, такъ за неволю будешь ломотой страдать,— отвчалъ голосъ изъ-за занавcки.
Старуха стояла, cмотрла на постителя и безсмысленно моргала глазами. Онъ принялся длать отмтки на ея прошеніи. Черезъ минуту онъ сталъ уходить.
Первая старуха выбжала за нимъ на дворъ.
— А куда, батюшка, за подаяніемъ являться?— спрашивала она.
— Будетъ повстка, отвчалъ онъ.
— Ужъ вы не откажите, милостивецъ. Тоже за написаніе прошеніи пятіалтынный заплатила. Дешевле не взяли. А что она, подлая, эта самая Варвара, про мою дочь — то все это облыжно, батюшка. Давно ужъ я отъ нея и она отъ меня отступилась.
Тутъ-же на двор стоялъ сапожникъ, переминался босыми ногами по камнямъ и спрашивалъ:
— А теперича ежели сапожникамъ, можно, ваше благородіе, подавать прошеніе на бдность?
— Теперь ужъ поздно. Опоздали. Пріемъ прошеній прекращенъ,— отвчалъ поститель.

II.

Обслдованія положенія бдныхъ, подавшихъ прошенія, продолжались. Члену благотворительнаго общества пришлось въ сопровожденіи дворника забраться въ мансарду дома, попросту — на чердакъ.
— Здсь, что-ли?— спросилъ онъ дворника въ третьемъ этаж.
— Нтъ-съ, выше. Во они на чердак существуютъ,— отвчалъ тотъ.— Еще потрудитесь нсколько ступенекъ пройти. Вотъ этотъ самый аблакатъ-то, о которомъ вы спрашиваете, на прошлой недл выскочилъ нагишомъ на крышу, да и давай по ней бгать.
— Какой аблокатъ?— удивился членъ общества.
— Вотъ этотъ самый, что изъ бариновъ-то. Онъ, говорятъ, ваше высокоблагородіе, прежде богатый былъ, а потомъ замотался, опустился, сталъ пить… Мы его аблокатомъ зовемъ.
— Съ чего-же это онъ выскочилъ на крышу?
— Да знамо дло, вино въ голову вступило. Пожалуйте… Вотъ здсь… Вишь, подлецы, то и дло на дверяхъ паскудства пишутъ.
Дворникъ стеръ рукавомъ что-то написанное мломъ на двери, и распахнулъ ее. Членъ общества вошелъ въ низенькую комнату съ покатымъ потолкомъ и съ слуховымъ окномъ. У стны стояла чугунка и на ней утюги. Какая-то баба гладила на стол около чугунки блье.
— Дворянинъ Алексй Павловъ Бездоновъ?— спросилъ членъ общества.
Баба обернулась и въ недоумніи посмотрла, на него.
— Аблоката ихъ высокоблагородію надо. Онъ подавалъ прошеніе на бдность, сказалъ дворникъ.
— Алекся Павлыча? Да спитъ онъ. Подъ утро домой вернулся и теперь спитъ.
— Разбуди, Андревна. Ихъ благородію нужно его свидтельствовать. Это вотъ ихъ квартирная хозяйка будетъ,— указалъ дворникъ на бабу.
Баба отправилась въ смежную каморку. Оттуда послышались ругательства, произносимыя соннымъ голосомъ, потомъ кто-то швырнулъ чмъ-то.
— Что ты швыряешься-то? Полоумный! Вставай! Къ теб баринъ насчетъ бдности пришелъ,— говорила баба.
— Уйди! А нтъ, ей-ей пришибу!— кричалъ хриплый голосъ.
— Убьешь, такъ вдь и отвтишь. Не посмотримъ, что самъ аблокатъ. Да очнись ты. Баринъ къ теб пришелъ насчетъ твоего прошенія.
— Какой баринъ?— спрашивалъ хриплый голосъ.
— А вотъ выдь, такъ увидишь. Да протри глаза-то!
Раздался раскатъ откашливанія и звонкій плевокъ. Вскор на порог появилась толстая, рослая фигура съ всклоченными волосами, съ небритымъ подбородкомъ и черными усищами на опухшемъ лиц. Фигура пролзла въ низенькую дверь согнувшись и запахивала полы рванаго, совсмъ выцвтшаго пальто. Воротъ рубахи былъ растегнутъ, на ногахъ были резиновыя галоши, надтыя на босую ногу. Фигура вышла изъ дверей, посмотрла посоловлыми глазами на члена общества и потянулась.
— Пардонъ…— спохватился сейчасъ-же усачъ и прибавилъ:— Ужасно разоспался… Все еще очнуться не могу.
— Вы дворянинъ Алексй Павлычъ Бездоновъ?— спросилъ, членъ общества.
— Я-съ… Потомокъ тхъ Бездоновыхъ, которые участвовали при покореніи Казани.
— Вы подавали прошеніе…
— Дйствительно, вслдствіе воли неумолимаго рока, принужденъ былъ припадать къ стопамъ. Съ кмъ имю удовольствіе говорить?
— Членъ благотворительнаго общества.
— Ayez la bont de vous asseoir. Вотъ хоть тутъ на ящикъ. Мебели-то у насъ нтъ. Андревна! Дайте мн скамейку,— обратился онъ къ хозяйк.— Пригласилъ-бы васъ, господинъ, къ себ въ каморку, но тамъ у меня теперь безпорядокъ и, кром того, товарищъ спитъ на полу.
Поститель вынулъ карандашъ и досталъ изъ портфеля прошеніе, приготовясь на немъ отмчать объясненія просителя.
— Вы нмъ занимаетесь?
— Служилъ когда-то въ кавалеріи, но по вол капризной судьбы…
— Это прежде. А теперь?
— Теперь опредленныхъ занятій не имю, но, почувствовавъ склонность къ емид, время отъ времени защищаю дла у мировыхъ судей. Заработка только ничтожная, а потому терплю скудость. Пишу прошенія для желающихъ. Вы на мой носъ пожалуйста такъ не смотрите,— перемнилъ тонъ усатый человкъ.— Это онъ красенъ оттого, что я его зимой отморозилъ. Съ него поминутно кожа лупится — вотъ онъ и красенъ. Несчастіе, случай — и ничего больше. Скажите, могу я на помощь разсчитывать? Мн хоть-бы на дорогу. Только-бы до Калязинскаго узда, до имнія сестры добраться. Тамъ у меня сестра замужняя живетъ.
Потитель покачалъ головой и отвчалъ:
— Сомнваюсь, чтобы вы могли на какую-нибудь помощь разсчитывать.
— Отчего-же? Я нагъ, гладенъ, убогъ, ноги пухнутъ.
— Слишкомъ много безпомощныхъ бдныхъ, а вы въ сил работать.
— Я и работаю, что приходится по моимъ силамъ и способностямъ, но не могу-же я идти и наняться разбирать барки, таскать бревна. Мн только-бы на дорогу къ сестр.
— Вообще помощь, которую вамъ могли-бы дать, даже и не хватила-бы на дорогу, но…
— Неужели? Стало быть рубля два, три?
— Не больше.
— Даже и привиллегированнымъ классамъ?
— Тутъ на классы не длится. Принимается въ соображеніе большая или меньшая безпомощность.
— Не зналъ я этого. Впрочемъ, и прошеніе-то отъ себя я подалъ такъ, кстати съ другими. Писалъ для другихъ прошенія — написалъ и для себя.
Членъ общества сдлалъ помтку на прошеніи усача, положилъ его обратно въ портфель и вынулъ два другихъ прошенія.
— Изъ этой-же квартиры поданы еще два прошенія,— сказалъ онъ.— Вдовы солдата Акулины Агафоновой и крестьянки Василисы Перетягиной.
— Совершенно справедливо,— поддакнулъ усачъ. Оба эти прошенія моихъ рукъ дло.
— Гд-же эти женщины?
— Андревна, гд эти египетскія муміи?— спросилъ усачъ хозяйку.
Та, не понимая, посмотрла на него широкооткрытыми глазами.
— Господину старухи нужны. Гд старухи-то у тебя.
— Ахъ, старухи-то? Такъ ты-бы и говорилъ толкомъ,— отвчала баба.— Старухи въ церковь побираться пошли.
— Стало быть нищія?— задалъ вопросъ членъ общества.
— Христовымъ именемъ, батюшка, побираются.
— Бездтныя?
— Ни-ни… Никогошеньки у нихъ нтъ. Древнія старушки. Ино по купечеству ходятъ, ино по церквамъ побираются. Купцы-то теперь по дачамъ поразъхались, такъ куда какъ трудно старушкамъ. По улицамъ просить — городовые ловятъ.
Поститель сдлалъ помтки на прошеніяхъ и спросилъ:
— Изъ этой квартиры есть еще четвертое прошеніе. Прошеніе отставного канцелярскаго служителя Захара Пустявкина.
— Есть, есть такой у насъ. Вотъ онъ тутъ около печки живетъ. Вотъ его сундукъ, вотъ и клтка его съ птицами. Птичникъ онъ.
— Гд-же онъ? Позовите его.
— А синицъ на Смоленское поле ушелъ ловить.
— Старикъ?
— Древній. Руки трясутся.
— Весь ходуномъ ходитъ,— прибавилъ усачъ.— Ужъ на что вамъ: даже самъ себ прошеніе не могъ написать. Я ему за сороковку написалъ. Бывшій чиновникъ и не могъ прошенія написать.
— Бездтный? Есть родственники?
— Никого, батюшка, совсмъ сирый. Какъ перстъ, одинъ,— отвчала хозяйка.
Поститель собралъ бумаги и сталъ уходить.
— Стало быть ничего не получу въ помощь,— сказалъ ему вслдъ усачъ, прищелкнулъ языкомъ и прибавилъ:— Не вкусно! А я воображалъ!

III.

Дале члену общества пришлось спуститься опять въ подвалъ и ощупью пробираться по какому-то совершенно темному и сырому корридору. Впереди его бжалъ босоногій бжалъ мальчишка въ рваныхъ штанишкахъ объ одной подтяжк. Онъ былъ въ качеств проводника, велъ члена общества со двора и говорилъ:
— Здсь наша мамка, вотъ здсь…
— Ступенекъ нтъ? спрашивалъ членъ общества, боясь споткнуться.
— Нтъ, здсь ступенекъ нтъ. Здсь только кошки сидятъ. Много кошекъ.
И дйствительно около ногъ что-то шмыгнуло.
— Разв здсь фонаря не зажигаютъ?
— Нтъ, не зажигаютъ. Идите сюда. Вотъ наша дверь.
Дверь распахнулась и мелькнулъ слабый свтъ. Членъ общества вошелъ въ подвальную комнату съ сырыми сводами. Она освщалась маленькимъ окошкомъ и ночникомъ, висвшимъ около русской печки. Хоть окно было и отворено, но пахло затхалью, онучами, прлью, дымомъ.
— Мамка! Иди сюда… Баринъ тебя спрашиваетъ.
Изъ-за печки вышла тощая, морщинистая женщина пожилыхъ лтъ, съ груднымъ ребенкомъ на рукахъ, изо рта котораго торчала соска.
— Вы вдова солдата Дарья Набрюшкина?
— Я ваше благородіе, я… Она самая и есть. Я прирожденная солдатка, ваше благородіе,— бодро, по-солдатски отвчала женщина и даже одной рукой какъ-то подбоченилась, притопнувъ при этомъ ногой.
— Вы подавали прошеніе о помощи?
— Подавала, ваше благородіе, подавала. Бдность-то ужъ очень одолла, ваше благородіе. Работишки никакой нтъ. Я работы, ваше благородіе, не боюсь, а вотъ съ мая мсяца господа поразъхались по дачамъ — и словно заколодило. Я и по стиркамъ, я и по поломойничеству — а теперь такія времена пришли, что куда ни сунешься — никому не надо. Ходила на огородъ полоть, но тамъ танцорки полольщицы съли, потому что он изъ себя артель, вс изъ одного мста, за свою сестру стоятъ, а чужую выживаютъ. Я сама цпной песъ, но гд-же одной женщин отъ цлой артели-то стругаться! Такъ и съли. А пить-сть надо съ малыми ребятишками,— тараторила женщина,
— Это вашъ грудной ребенокъ?
— Нтъ, не мой, а жилицынъ. Нанимаю вотъ этотъ подвалишко и двухъ жиличекъ держу. Пошла это она паспортъ себ выправлять, безъ паспорта-то не позволяютъ жить, а сама мн ребенка за пятачокъ поняньчить оставила. Вонъ мой пострленокъ стоить. Это мой. А нешто у меня можетъ, быть грудной ребенокъ, коли у меня мужъ шесть годовъ померши? Я, грха на душу не возьму, женщина уже въ лтахъ постоянныхъ.
— Сколько у васъ дтей?
— Четверо, ваше благородіе, четверо. Въ томъ-то и дло. И вс пить-сть просятъ. Вотъ этотъ, самый махонькій. Ладила въ ученье его, въ сапожники, да не берутъ. Говорятъ: малъ еще. Старшенькій по тринадцатому году въ столярахъ въ ученьи живетъ и ладятъ съ мста согнать его, такъ какъ у насъ такой уговоръ былъ, чтобы быть ему въ моихъ сапогахъ, а сапоженки ему не на что купить. Дочку еще, по двнадцатому году, хорошо что въ подняньки изъ-за хлба пристроила, а другая дочка, по десятому году, при мн живетъ, а теперь вотъ за щепками ее съ корзинкой на постройку послала. Да бьютъ ужъ очень мастеровые за щепки-то. Такъ вотъ самъ-третей и живемъ въ бдствіи неприступномъ. Только и молю Христа-Бога, какъ-бы поскоре ягоды поспли, да лавочники варенье варить начали-бы, сейчасъ-бы я въ чистильщицы и пошла на ягоды. Явите божескую милость, ваше благородіе, разршите намъ помощь въ бдности лютой. Вся перезаложилась. Безъ байковаго платка сижу. Вчера послдній байковый платокъ къ жиду стащила.
Женщина заморгала глазами и поклонилась въ поясъ. Поститель принялся что-то отмчать на прошеніи. Она продолжала:
— Я работы не боюсь, ваше благородіе. Три мужа у меня были и вс три солдаты. Тятенька солдатъ былъ. Трехъ мужей пережила — и вотъ осталась съ сиротами. Меня, ваше благородіе, весь егерскій полкъ знаетъ, весь семеновскій полкъ знаетъ и въ восьмомъ флотскомъ экипаж кого хотите спросите о Дарь Набрюшкиной — вс меня знаютъ. Второй то мой мужъ изъ восьмого флотскаго былъ. У егерскихъ офицеровъ я у всхъ перестирала, семеновскіе также, которые ежели старики, тоже меня помнятъ. Я прирожденная солдатка, я работы не боюсь, а вотъ теперь такое время пришло, что куда ни сунься — везд незадача. Я прирожденная солдатка. У меня одинъ брать изъ кантонистовъ въ писаряхъ былъ, унтеръ-офицеръ, дай Богъ ему царство небесное, но отъ виннаго малодушества умеръ, былъ и другой братъ въ музыкантахъ, но грудь себ на труб надсадилъ и Богу душу отдалъ. Вы полковницу Балабаеву изволили знать? Она теперича померши.
— Нтъ, не знаю.
— Такъ вотъ этого пострелнка она и крестила,— указала женщина на своего мальчика и снова продолжала:— Я прирожденная солдатка, я женщина ломовая, я работы не боюсь, я трехъ мужей пережила.
— Сколько вамъ лтъ?— перебилъ ее членъ общества.
— Сорокъ пятый въ доход. Я бревна таскать пошла-бы, ваше благородіе, но женщинъ-то на бревна не берутъ. Пробовала около винной лавки картошкой да яйцами торговать — городовой прочь гонитъ. ‘Подай, говоритъ, жестянку’. Говоришь ему: ‘какую теб жестянку, коли я прирожденная солдатка?’ ‘Нтъ, говорить, все равно, надо жестянку’. Ужъ я и яйцами-то съ картофелемъ его прикармливала — ничего не вышло. ‘Подай’, говорить, а намъ и пить-сть нечего, такъ какая жестянка! Явите, ваше благородіе, божескую милость прирожденной солдатк.
— Да, вы получите вспомоществованіе — отвчалъ членъ общества и сталъ уходить изъ подвала.
— Очень вамъ благодарны, ваше благородіе. Вотъ ужъ утшили, такъ утшили,— говорила женщина, кланяясь.— Позвольте, ваше благородіе, я вамъ ночникомъ посвчу, а то у насъ ужъ очень темно въ корридор-то. Какъ слпые, ощупью ходимъ.

IV.

Передъ обитой оборванной клеенкой дверью, на площадк вонючей лстницы, элегантная, пожилыхъ лтъ, нсколько худощавая дама съ сильными слдами розовой пудры на лиц. По одну сторону дамы не мене ея элегантный молодой человкъ, одтый по послдней мод въ длинное пальто и съ моноклемъ въ глазу, по другую сторону — ливрейный лакей крупнаго роста. Сзади полупьяный дворникъ безъ шапки. Молодой человкъ и лакей поддерживаютъ даму подъ руки. Дама томно закатила подъ лобъ глаза и тяжело дышетъ.
— О, Боже! Дай мн до конца снести крестъ мой!— шепчетъ дама.
— Вы, ma tante, спирту понюхайте, отдохнемъ и войдемъ,— суетился молодой человкъ.— Никаноръ! Дай сюда спиртъ!— обращается онъ къ лакею и беретъ отъ него флаконъ.— Вдыхайте, вдыхайте, ma tante.
Дама потянула въ себя носомъ изъ флакона и проговорила:
— А еще смются надъ нами, что мы ничего не длаемъ!
— Это тотъ, ma tante, смется, кто ничего не понимаетъ.
— Въ литератур смются, печатно смются надъ дамами-патронессами.
— Что, ma tante, ныншняя литература! Вдохните въ себя, ma tante, еще разъ. Это укрпитъ ваши нервы. Вотъ такъ… Бери, Никаноръ, флаконъ.
— Бдные, бдные мои нервы! Одно, что я работаю для Бога — вотъ это меня и поддерживаетъ, это только меня и окрыляетъ.
— Отдохнули? Я буду звониться. Дворникъ! Здсь надо звониться?
— Въ этомъ самомъ мст, ваше сіятельство,— отвчаетъ дворникъ.
Рука молодого человка, облеченная въ лайковую перчатку, взялась за ручку звонка и раза, три дернула его. Дверь отворилась. На порог стояла блдная, почти желтая пожилая женщина, закутанная въ байковый платокъ и съ подвязанной щекой. Она попятилась. Молодой человкъ вынулъ изъ кармана записную книжку въ плюшевомъ переплет, заглянулъ въ нее и спросилъ женщину:
— Вы вдова коллежскаго секретаря Софья Дмитріевна Говоркова?
— Я-съ… Я сама и есть.
— Входите, ma tante… Тише… Тутъ порогъ… Не запнитесь. Дайте руку!
Они вошли въ грязную кухню съ облупившимися стнами, перегороженную занавской. Виднлась закопченая русская печка, на шестк, таганъ съ подложенными подъ него горящими щенками и на таган какое-то варево въ котелк.
— Вдова коллежскаго секретаря! Прежде всего дайте сюда стулъ!— обратился молодой человкъ къ женщин.— Или вотъ стулъ. Садитесь, ma tante.
Дама опустилась на стулъ и шептала:
— Боже, помоги мн до конца!
— Никаноръ! Флаконъ… Нюхайте, ma tante… Это васъ освжитъ. Послушайте… Что-жъ вы стоите? Дайте сюда стаканъ воды… Видите, дам дурно. Она еле поднялась на вашу каланчу. Кажется, полтораста ступень. Просите на бдность, а сами живете на каланчахъ. Ужъ жили-бы въ подвал, если просите. Все-таки легче…— бормоталъ молодой человкъ.
Женщина засуетилась, взяла чашку, зачерпнула ею воды изъ ведра и въ недоумніи подала молодому человку.
— Чистая-ли чашка-то?— спросилъ тотъ.
— Чистая, чистая.
— Пейте, ma tante. Сдлайте нсколько глотковъ. Ну-съ, вдова коллежскаго ассесора.
Молодой человкъ опять раскрылъ книжку и заглянулъ въ нее.
— То-бишь… Вдова коллежскаго секретаря,— сказалъ онъ.— Вы, вдова коллежскаго секретаря Софья Дмитріевна Говоркова, изволили подать въ нашъ комитетъ прошеніе о вспомоществованіи. Вотъ, эта дама — членъ комитета и пріхала васъ навстить, дабы собрать справки. Вдь вы подавали прошеніе?
— Подавала. Съ мсяцъ тому назадъ подавала, а можетъ быть ужъ и больше. Я просила на погребеніе сына.
— Прошеніе помшено только четырнадцатымъ числомъ,— заглянулъ въ книжку молодой человкъ — Дйствительно, полтора мсяца прошло, но у насъ столько длъ, что дамы-патронессы не успваютъ. Все длается по очереди. Вотъ дло дошло теперь до васъ, и мы пріхали убдиться въ вашей бдности.
— Пожалуйста, посмотрите,— отвчала женщина.— Вотъ, у меня мальчикъ и двочка,. Сеня! Лизочка! Подите сюда.
Изъ-за занавски показались босой мальчикъ лтъ восьми и маленькая двочка въ отрепанной обуви.
— Вотъ. Должны ходить въ школу, а они не имютъ, верхней одежды и обуви. У мальчика даже и сапогъ нтъ, а только старыя резиновыя калоши,— разсказывала женщина.— У меня есть еще третій ребенокъ, и тоже безъ сапогъ. Ему я дала надть свои и послала щепки для топлива собирать. Постройка тутъ недалеко идетъ.
Дама благотворительница слушала, нюхала спиртъ, качала головой и, закатя глаза подъ лобъ, шептала:
— Бдныя дти! Бдныя дти! О, несчастные! Но отчего въ прошеніи вы ничего не упомянули о сапогахъ? Мы выдаемъ иногда сапоги.
— Полтора мсяца тому назадъ у нихъ были сапоги. И наконецъ, я не знала, что надо обо всемъ упоминать въ прошеніи.
— Именно обо всемъ. Иначе мы не можемъ… Вдь мы должны занести въ журналъ и дйствовать по журналу. Ну, повторили-бы.
— Да я ужъ ждала, ждала и стала думать, что никто и вниманія на насъ не обратитъ. Вдь я просила на погребеніе. Мн нужна была спшная помощь.
— Не ропщите, моя милая, роптать грхъ,— перебила ее дама.— А насчетъ сапоговъ подайте отдльное прошеніе.
— Слушаю-съ, сударыня.
Молодой человкъ вправилъ въ глазъ монокль, смотрлъ на женщину въ упоръ и спрашивалъ:
— Вы пенсію посл мужа получаете, Софья Дмитріевна Говоркова?
— Нтъ, мужъ не выслужилъ пенсіи. Онъ давно умеръ.
— А сколько лтъ?
— Двнадцать лтъ. Сначала я имла табачную лавку, потомъ занималась шитьемъ блья… Мастерицу держала, сама шила.
— Позвольте, позвольте… Какъ-же вы можете имть восьмилтняго ребенка, если вашъ мужъ умеръ двнадцать лтъ назадъ?
— Ахъ, господинъ!— вздохнула женщина.
— Что: ахъ, господинъ! Вдь это развратъ… Мы разврату не покровительствуемъ. Все это мы должны взвсить, принять въ разсчетъ посл наведенія справокъ.
— Пьеръ! Пьеръ! Оставь,— остановила молодого человка дама.
— Зачмъ-же оставлять, ma tante? Какихъ лтъ былъ вашъ умершій ребенокъ?
— Пьеръ! Брось! Довольно. Ты пожалй мои нервы. Сколько вы платите за квартиру?
— Пятнадцать рублей. Вотъ въ кухню жильца за четыре рубля пускаю.
— Жильца?— переспросилъ молодой человкъ и подмигнулъ дам.— Это какой-же жилецъ? Этотъ жилецъ не отецъ-ли вотъ итоги ребенка?
— Пьеръ, ты, должно быть, хочешь убить меня. Знаете что, моя милая… Я нахожу, что вы нсколько дорого платите за квартиру.
— Но какъ-же дешевле-то, сударыня? Вдь насъ четверо. Въ уголъ съ четырьмя дтьми не пустятъ. Ужъ я искала квартиру подешевле, но дешевле нтъ.
— Именно дорого, ma tante… И я нахожу,— поддакнулъ молодой человкъ.— Пятнадцать рублей… Вы живете, мадамъ, въ одиннадцати рубляхъ, тогда какъ вы смло могли-бы имть квартиру въ пять. И наконецъ, какъ хотите, я не вижу у васъ вопіющей бдности. Разв это бдность, если есть самоваръ? Вотъ и кой-какая посуда у васъ въ кухн… Это ваша посуда? Вашъ самоваръ?
— Мой. Все мое.
— Не вижу я тутъ особенной бдности. Вотъ и дв ложечки чайныя. Вдь вы, милостивая государыня, должны расходовать деньги осторожно. Он ассигновываются на истинно бдныхъ. А какая-же это бдность, если даже чайныя ложки! Вотъ еще третья лежитъ.
— Мельхіоровыя, сударь.
— Еще-бы были серебряныя! Вотъ у васъ и селедка съ картофелемъ на стол стоитъ. Вдь это не да, а закуска. А закуска къ обду — это ужъ роскошь. Можетъ быть даже и за водкой послано къ селедк, кто васъ знаетъ! Вонъ и щи у васъ на таган разогрваются, кусокъ мяса изъ котелка торчитъ.
— Ахъ, сударь!
— Что: сударь! Такъ, моя милая коллежская секретарша, нельзя. Мы должны отвчать передъ, Богомъ и людьми за деньги, которыя мы даемъ. Такъ вдь, ma tante?
— Ахъ, Пьеръ, ты меня убьешь!
— Я сейчасъ кончу, ma tante. Нельзя отдаваться въ руки… Надо выдавать деньги осмотрительно, и если мы что замтимъ, то должны высказаться. А тутъ: ребенокъ не отъ мужа, на таган щи, къ водк закуска, ложки, фотографіи на стн въ рзныхъ рамахъ. Это чортъ знаетъ что такое! Наконецъ, вы просите на погребеніе, а мы и покойника не видимъ.
— Да вдь я просила на погребеніе полтора мсяца тому назадъ. Не можетъ-же тло стоять полтора мсяца въ квартир. Этого и полиція не дозволить.
— Ахъ, моя милая вдова коллежскаго секретаря, не говорите мн, пожалуйста, пустяковъ! Я не глупе васъ. Я высшее учебное заведеніе окончилъ. Я права изучалъ. Я… Однимъ словомъ, я не люблю слушать вздоръ и прошу васъ это бросить. Какъ вамъ угодно, ma tante, но я вижу даже нкоторое благосостояніе въ этой бдности,— обратился молодой человкъ къ дам.— По моему, это псевдо-бдность и мы даже не въ прав… (Онъ пожалъ плечами и сдлалъ гримасу). Римское право говоритъ… Смотрите, даже чугунный утюгъ на полк! Нтъ, мы не въ прав… Насъ уполномочиваютъ. а мы вдругъ… Зачмъ? Нехорошо. Кром того, не слдуетъ покровительствовать и разврату.
— Оставь, Пьеръ… Брось…— снова остановила дама молодого человка.— Ну, а вы, моя милая, въ субботу въ два часа дня въ нашъ комитетъ,— обратилась она къ женщин.— Вы придете и получите пять рублей подъ росписку. Больше мы не въ прав выдавать при такой обстановк. А вотъ это лично отъ меня вашимъ дтямъ. Никаноръ! Дай сюда мой баулъ.
Дама взяла изъ рукъ лакея баулъ, вынула оттуда маленькую бонбоньерку и передала женщин.
— Тутъ леденцы. Пусть дти полакомятся. Они не виноваты въ поступкахъ своихъ родителей. Прощайте. Пойдемъ, Пьеръ! Я васъ не оставлю совсмъ безъ помощи, по выдать больше не могу. Мы должны высоко держать свое знамя, нашъ стягъ…— бормотала дама.
Лакей и молодой человкъ выводили ее обратно на лстницу.
— Тише, ma tante… Тише… Осторожне. Тутъ порогъ…— слышался голосъ молодого человка.— Тутъ порогъ и порокъ,— сострилъ онъ и самъ захохоталъ на свою остроту.

V.

Одтый по послдней мод молодой человкъ со стеклышкомъ въ глазу, брезгливо морщитъ носъ, спустился въ сопровожденіи дворника въ подвалъ, вошелъ въ дверь, обитую грязной рогожей, и спросилъ:
— Дочь статскаго совтчика Манефа Александровна Плошкина здсь живетъ?
— Барышня? Здсь, здсь…— отвчала тощая съ огромнымъ животомъ женщина, отрываясь отъ корыта, въ которомъ она стирала блье, отерла руки о подолъ ситцеваго платья и въ свою очередь задала вопросъ:— А вамъ что отъ нихъ нужно?
— Я по порученію баронессы Калькопфъ. Плошкина подавала прошеніе о вспомоществованіи въ нашъ комитетъ.
Женщина обернулась лицомъ ко входу въ узенькій темный корридоръ и крикнула:
— Барышня? Идите-тко сюда. Вамъ отъ благодтелей деньги принесли.
— Нтъ, нтъ… Я еще не принесъ ей денегъ. Я только пріхалъ справиться о ея положеніи,— перебилъ молодой человкъ.
— Не принесли? А я думала, что коли ужъ генеральской дочери… Барышня! Не принесли еще, а только справиться объ васъ хотятъ.
— Кто такой пришелъ: мужчина или дама?— послышалось изъ отдаленія.
— Мужчина, мужчина.
— Мужчина? Ахъ, Боже мой! Такъ какъ же я?.. Я еще по при туалет. Попросите подождать. Я сейчасъ…
— Приссть бы вамъ, сударь, да приссть-то у насъ негд. Вотъ пожалуйте на скамеечку,— обратилась женщина къ молодому человку.
Молодой человкъ слъ, опять поморщивъ носъ, и закурилъ папироску. Прошло пять минутъ а барышня не показывалась.
— Попросите, пожалуйста, ее поторопиться. Мн некогда… Я сегодня отозванъ на завтракъ. Кром того, сегодня мн еще въ два мста по порученію баронессы…— сказалъ молодой человкъ.
— Барышня? Господинъ проситъ поторопиться. Имъ некогда.
— Пардонъ, мосье… Но, ради Бога… Но могу же я выйти въ дезабилье.
— Передъ нашими жильцами он какъ угодно… Даже въ одной юбк ходятъ, а вотъ какъ кто изъ постороннихъ мужчиновъ и почище одмшись, изъ господъ то-ость, такъ сейчасъ он франтить начинаютъ,— замтила женщина.
Прошло еще пять минутъ. Молодой человкъ закурилъ вторую папироску, а ‘барышни’ все не было.
— Это ужасъ что! Въ десять минутъ можно одться и вновь раздться,— проговорилъ молодой человкъ, поднимаясь съ мста.— Я не могу въ вони сидть. Я уйду. Мн некогда. Во-первыхъ, я отозванъ, во-вторыхъ, я другихъ долженъ извстить. У меня не одно только ея прошеніе.
— Барышня! Они уходятъ! Коли хотите, то выходите скорй!— крикнула женщина.
— Сейчасъ, сейчасъ… Мосье… Пожалуйста…— донесся упрашивающій голосъ.— Хоть еще минутокъ пять.
Молодой человкъ сталъ уходить.
— Барышня! Они ушли!
— Погодите, погодите!— раздался вслдъ за нимъ голосъ.— Вернитесь, пожалуйста.. Но мн, право, такъ совстно…
Молодой человкъ, выказавъ нетерпніе, вернулся. Передъ нимъ стояла маленькая, худенькая старушка въ голубомъ ветхимъ барежевомъ плать, въ вязаныхъ митенькахъ на рукахъ, съ голубымъ бантомъ на голов, и присдала. Лицо ея было наблено и нарумянено, но сдлаю это все было на половину. Очевидно, она не успла какъ слдуетъ накраситься. Нарумянена была, только одна щека, бровь была выведена только одна и на лбу совсмъ не на подобающемъ мст лежала какая-то черная полоса, сдланная второпяхъ.
— Ужъ вы извините меня, мосье… Мн, право, такъ совстно… Я не успла даже какъ слдуетъ сдлать свой туалетъ, говорила старушка, застнчиво опуская глаза.
— Вы дочь статскаго совтника Манефа Александровна Плошкина?— спросилъ молодой человкъ.
— Да… Я самая… Мой папенька могъ даже дослужиться до генерала, но по вол судебъ они должны были получить генерала на Пасх, а умерли на страстной недл. Пардонъ, мосье, что я такъ… Я попросила бы васъ къ себ въ уголокъ, но тамъ у меня совсмъ не прибрано.
— Ничего, я и здсь… Вы подавали прошеніе о помощи…
— Ахъ, мосье… Я самъ-другъ и безъ всякихъ средствъ… Между тмъ, Биби больна. Я должна покупать для нея и мясное, и булочку, и молочка…
— У васъ есть дочь?
— Что вы! Ахъ, что вы!— заговорила старушка, закрывъ лицо руками.— Да разв это можно! Я двица, настоящая двица.
— Виноватъ. Но эта Биби… Она вамъ сестра, племянница, воспитанница?
— Нтъ, нтъ…. Я сирота. Биби — собачка. Но я ее обожаю и безъ нея жить не могу. Я для нея перехала нарочно вотъ въ этотъ подвалъ, чтобы ей не высоко было ходить по лстниц, такъ какъ у ней одышка. А то я жила на чердак, и тамъ мой уголокъ былъ гораздо лучше. Собачка… Биби — это собачка, мой единственный другъ, безъ котораго я ни на шагъ… Вотъ, теперь ей нуженъ моціонъ…
— Какія же вы имете средства къ жизни?
— Получаю посл папеньки тринадцать рублей въ мсяцъ — вотъ и все. Работать не въ силахъ теперь: Биби не даетъ. Ахъ, мосье, она такъ страдаетъ, такъ страдаетъ, что я уже гршу и молю Бога о ея смерти, хотя и сама не знаю, что я буду длать, когда она умретъ. Я, кажется, тогда сама умру съ тоски. Мы такъ сжились, мы живемъ душа въ душу.
Старушка достала изъ кармана платокъ и начала отирать имъ заплаканные глаза, при чемъ тронула по накрашенной брови и размазала ее.
— Прежде я учила дтей въ одномъ купеческомъ семейств, учила изъ-за стола, но теперь я отъ Биби оторваться не могу, ни на минуту отойти не могу, продолжала она.— Желаете, я вамъ сейчасъ принесу ее показать? Ее лчитъ докторъ при обществ покровительства животнымъ, но, судите сами, она уже стара, ей шестнадцать лтъ, ее невозможно вылчить. Можно мн вынести это бдное животное?
— Помилуйте, зачмъ же это? Это совсмъ лишнее, сказалъ молодой человкъ.
— Ахъ, мосье… Посмотрите на нее хоть изъ участія. Она слпа на одинъ глазъ. Я носила ее къ глазному доктору, но, представьте, тотъ говоритъ, что онъ собакъ не лчитъ.
— У васъ нтъ ни братьевъ, ни родственниковъ, которые бы вамъ помогали?
— Никого, никого, кром Биби. Я уже сказала вамъ, что я сирота. Княгиня Мухмирадзи моя подруга дтства… Прежде она приглашала меня иногда погостить къ себ на недльку, на дв, но теперь она ухала въ Симбирскую губернію и при мн нтъ даже друга, кому бы я могла повритъ свое сердце, свое горе. Одна Биби! Ахъ, только бы Биби была здорова, и я не просила бы о помощи! Прежде я вышивала гарусомъ подушки, коврики, туфли для лавки въ Перинной линіи, но теперь у меня руки отняты. Биби связала меня по рукамъ, по ногамъ. Вы не можете себ представить, сколько съ ней хлопотъ! Я не ропщу, роптать грхъ, но… Вотъ, у меня и за квартиру еще не плачено. Ахъ, мосье, сжальтесь и назначьте мн помощь хоть для этого несчастнаго животнаго!
— Вы получите, получите… Мы обсудимъ это въ комитет.
Молодой человкъ записалъ показанія старушки на прошеніи и спросилъ.
— Сколько вамъ лтъ?
— Ахъ, мосье, что вы! Я не знаю, право… Я не считала… сконфузилась старушка.
— То-есть, какъ же это такъ?
— Да такъ… Не знаю… Забыла….
— Видите, я не спрашивалъ бы, но я долженъ записать для соображеній… У насъ такой порядокъ. При доклад я долженъ все выяснить. Я секретарь.
— Какъ хотите, а я не знаю. Думаю, что не боле… тридцати съ чмъ-нибудь.
Молодой человкъ улыбнулся на слова старушки и помтилъ что-то на прошеніи.
— Сколько вы написали?
— Да нисколько. Такъ помтилъ. Сколько вы платите за помщеніе?
— Пять рублей. Когда я на чердак жила, я за пять рублей имла лучшій уголъ, но Бибишка, Бибишка! И какія я страданія выношу изъ-за нея по квартир! Люди жестокосерды и не всегда пускаютъ съ животнымъ.
Молодой человкъ укладывалъ въ портфель прошеніе.
— Вы, кажется, больше сорока лтъ написали мн?— спросила его старушка.
— Я ничего не упомянулъ о лтахъ. Я написалъ, то, что вижу.
— Мерси. Итакъ, стало быть, я могу разсчитывать на какую-нибудь помощь?
— Да, получите, Я буду ходатайствовать. Прощайте.
— Прощайте, мосье. Благодарю васъ.
Молодой человкъ сталъ уходить.
— Ахъ, мосье! Одно слово… Вы о Бибишк-то не забыли помтить?
— Да вдь собаки въ соображеніе не принимаются, отвчалъ на ходу молодой человкъ.—Но, впрочемъ… Вы получите, получите…
Въ догонку ему послышались слова:
— Собаки въ соображеніе не принимаются… Странно… Но чмъ же он виноваты, что он собаки! Какое жестокосердіе!

VI.

Два элегантно одтые франта подкатили на рысак къ воротамъ дома въ одной изъ отдаленныхъ улицъ Песковъ. Одинъ брюнетъ, другой блондинъ, брюнетъ плечистый, рослый, блондинъ маленькій, плюгавенькій. Брюнетъ съ расчесаннымъ проборомъ на затылк, блондинъ съ капулемъ на лбу, виднющимся даже изъ-подъ полей глянцевой плюшевой шляпы-цилиндра. У брюнета монокль въ глазу, у блондина пенснэ на носу.
— Кажется — здсь,— сказалъ брюнетъ, вылзая изъ саней.— Домъ No 17… Здсь…
— Посмотримъ твоихъ бдныхъ…— прокартавилъ блондинъ.
— Моихъ! Поврь, ежели-бы не графиня Глухищева, никогда-бы я и не вздумалъ длать эти визитаціи. Вдь я секретаремъ благотворительнаго общества, гд она предсдательствуетъ.
— Охота теб у старой дуры!..
— Глупа, но вліятельна… Ея слово вско… А мн ужъ пора сдлать карьеру. Нельзя-же весь свой вкъ только числиться и числиться. Она, вонъ, губернаторовъ пристраиваетъ! Гд здсь вдова учителя Подкованцева живетъ?— обратился брюнетъ къ мужику съ бляхой на шапк, виднющемуся въ ворота.
— А вотъ пожалуйте все прямо, въ самый конецъ двора. Какъ дойдете до помойной ямы — сейчасъ налво. Тутъ будетъ дверь и на ней вывска съ сапогомъ, такъ въ эту дверь и во второй этажъ.
— Дуракъ! Дубина! Что я такъ могу понять! Ты проведи меня… Я секретарь общества призрнія сирыхъ и неимущихъ.
Обруганный дворникъ снялъ шапку и повелъ по двору. Дворъ былъ грязный.
— Главное, меня интересуютъ дочери этой вдовы, а то-бы я съ тобой не похалъ,— говорилъ блондинъ.— Вдь попадаются, я думаю, и хорошенькія канашки у этихъ вдовъ?
— О, и сколько! Но, знаешь, все это какъ-то нечистоплотно… претить… Отрепанное платье, дырявыя ботинки… А я прежде всего люблю, чтобъ нога была хорошо обута. Мн и свжесть и миловидность личика нипочемъ, только-бы нога… Здсь, впрочемъ, дочери учителя… Среда интеллигентная.
— Вотъ тутъ-съ… Во второй этажъ…— указалъ дворникъ.
Франты начали взбираться по деревянной лстниц.
— Только ты, Засовцевъ, скорй… Насъ вдь у Кюба ждутъ,— сказалъ блондинъ.
— Ну, да… Только краткія справки… Такъ сказать, легкій обзоръ… Истинная-ли это бдность, нтъ-ли признаковъ благосостоянія.
Брюнетъ постучался. Дверь отворила маленькая худенькая старушка въ бломъ чепц и въ ватной кацавейк поверхъ чернаго платья.
— Засовцевъ, секретарь общества призрнія сирыхъ и неимущихъ,— отрекомендовался брюнетъ.— Я отъ графини Глухищевой, узнать степень вашего бдственнаго положенія.
— Пожалуйте… Мы уже давно ждемъ кого-нибудь. Столько времени я подала прошеніе… Врите ли, все до капельки заложено. Сидимъ и голодаемъ… Печка недлю не топлена…— заговорила старуха.— Снимали вотъ тутъ у насъ въ кухн два угла жильцы, все-таки было маленькое подспорье, но ушли на другую квартиру. Не могутъ въ нетопленной комнат жить.
Брюнетъ не слушалъ. Онъ смотрлъ въ другую комнату, гд изъ дверей выглядывали дв хорошенькія головки. Одна принадлежала двочк лтъ четырнадцати, другая — двушк лтъ двадцати. Об он кутались въ байковые платки.
— Можно къ вамъ туда?— кивнулъ онъ на комнату.— Я долженъ все осмотрть.
— Сдлайте одолженіе. Это, вотъ, мои дочери… Пожалуйте, прошу покорно приссть. Софинька, освободи два стулика,— обратилась старуха къ дочери.
— Прехорошенькая, чортъ возьми!— шепнулъ брюнетъ блондину.— И нтъ въ ней этой отшибающей неряшливости.
— Да… Знаешь, я будто-бы предчувствовалъ.
— Прошу покорно садиться..— еще разъ повторила старуха.— Пальто я не предлагаю вамъ снимать. У насъ такъ, холодно, что мы просто коченемъ.
Франты пли и безъ церемоніи закурили папиросы. Брюнетъ косился на двушку.
— Садитесь, демуазель… Что-же вы стоите? Я врагъ всякой формальности. Какія-же ваши средства къ жизни?— спросилъ онъ старуху.
— Теперь никакихъ… Сначала дочери ходили на фабрику и набивали тамъ папиросы, по старшая встртила отъ мастера оскорбительныя предложенія и принуждена была уйти.
— Неужели? Ахъ, мерзавцы! Положимъ, что нельзя быть слишкомъ щепетильной, ежели кто бденъ, но на фабрик, отъ какого-нибудь мастера… А у васъ дочка прехорошенькая!— сказалъ брюнетъ.— Съ вашими глазками, демуазель, надо-бы блистать и блистать…— обратился онъ къ двиц.— Что-жъ вы не садитесь? Присядьте къ намъ.
Двушка сдлала строгое лицо и сла въ уголъ.
— Ближе, ближе… Чего вы насъ боитесь… Вы не говорите по-французски?
— Нтъ-съ, не говорить,— отвчала за нее мать.— Вдь при покойник папаш жили въ деревн, въ глуши. Онъ былъ сельскимъ учителемъ. Да и средствъ такихъ не было. Самъ ее училъ.
— Восторгъ, что за двушка!— проговорилъ брюнетъ по-французски.— Знаешь, она меня совсмъ заинтересовала. И какая строгость типа! И такъ, мадамъ,— обратился онъ къ старух уже по-русски:— хотя я и замчаю у васъ нкоторую степень благосостоянія… вотъ, напримръ, швейная машина…
— Что можетъ дать швейная машина, ежели работы нтъ! Работы ищемъ, а ея нтъ.
— Позвольте… Швейную машину можно продать и на эти деньги быть сыту. Но это ничего… И такъ, хотя я и замчаю нкоторую долю благосостоянія въ вашей обстановк, но я доложу графин о вашемъ полномъ бдственномъ положеніи. Да улыбнитесь-же вы, прелестная царевна-несмяна,— тронулъ брюнетъ двушку за плечо.
Та отшатнулась и строго взглянула на него.
— Что это, мой ангелъ?— спросилъ онъ, взглянувъ на нее сквозь монокль.— Но вдь я не мастеръ съ табачной фабрики… Нехорошо быть такой недотрогой,— погрозилъ онъ двушк пальцемъ.— А я еще хотлъ вамъ завтра бомбоньерку съ конфетами прислать.
— Намъ, господинъ, матеріальная помощь нужна поскорй. Вотъ уже четыре дня какъ мы горячей пищи не видли. Только чай пьемъ,— сказала старуха.
— И матеріальная помощь будетъ, но бдные не должны быть такъ щепетильны,— отвчалъ брюнетъ.— Знаете, демуазель, вы въ гнв еще вдвое лучше. Эти сдвинутыя бровки, эти сжатыя губки…— обратился онъ къ двиц.— Надо какъ-нибудь удалить старуху — сказалъ онъ блондину по-французски.— Мн хочется побесдовать съ двушкой безъ наблюденій этой вдьмы. Она матери боится.
Брюнетъ посвисталъ и что-то соображалъ.
— Дйствительно, холодно у васъ здсь,— проговорилъ онъ старух.— Знаете что… Намъ-бы хотлось погрться. Не можете-ли вы, мадамъ, създить сейчасъ для насъ въ ближайшую фруктовую лавку и купить бутылку хорошаго лафиту и фруктовъ? Мы и погрлись-бы здсь у васъ. Позжайте на нашей лошади. Лошадь у воротъ.
— Пожалуй… но…— замялась старуха.— Вотъ видите, у насъ здсь такъ убого…
— Нтъ, нтъ, маменька… Не надо этого.
— Опять? Ахъ, вы, демуазель, неисправимы…— покачалъ головой брюнетъ.— Ну, не надо… Прощайте…— проговорилъ онъ, вставая.— Прощайте, демуазель. Дайте-же пожать вашу прелестную маленькую ручку. И ручку дать не хотите? Напрасно… Завтра получите бомбоньерку конфетъ,— прибавилъ онъ, раскланиваясь.
— Но когда-же мы можемъ ожидать помощи?— спросила старуха.
— Скоро, скоро… Я завтра переговорю съ графиней, а послзавтра, вечеромъ, часу въ девятомъ, пусть ваша дочь зайдетъ ко мн… Я ей и вручу. Общаю вамъ высшую норму вспомоществованія, ежели демуазель зайдетъ ко мн вечеркомъ. Вотъ моя карточка. И такъ, до свиданія… демъ, Пьеръ!— сказалъ брюнетъ блондину. — Нельзя-ли моей старшей дочери хоть какое-нибудь мсто? Въ чтицы, въ компаньонки, въ няньки наконецъ.
— Въ няньки? Фи! Мы ей пріищемъ боле лучшее положеніе… Пусть только она не будетъ строга и зайдетъ ко мн. Съ ея красотой и въ няньки! И такъ, еще разъ, до свиданія! Прощайте, недотрога-царевна! Жду васъ…
Брюнетъ улыбнулся, вперилъ взоръ на двушку и вышелъ въ сопровожденіи блондина на лстницу.
— А чертовски хороша, канашка!— сказалъ онъ.— Я непремнно добьюсь съ ней интрижки. Вдь если ее пріодть — это будетъ восторгъ что такое. Посл разныхъ полинялыхъ Сюзетъ и Альфосинъ да эдакій цвтокъ! Ахъ, чортъ возьми, какъ она хороша! бормоталъ онъ, сходя со скользкой лстницы.
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека