Патриарх Гермоген и Прокопий Ляпунов, Костомаров Николай Иванович, Год: 1874

Время на прочтение: 13 минут(ы)

Н. И. Костомаров

Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей
Первый отдел: Господство дома Св. Владимира
Выпуск третий: XV-XVI столетия

Патриарх Гермоген и Прокопий Ляпунов

Эти две личности, совершенно с различным призванием, во многом одна другой противоположные, были, так сказать, сведены судьбою для взаимодействия в самую бедственную и знаменитую эпоху русской истории, и потому вполне уместно для связи событий изложить их жизнеописания вместе.
Ранняя жизнь патриарха Гермогена неизвестна, как равно его происхождение и место рождения. Поляки впоследствии говорили, что он некогда служил в донских козаках, а потом был попом в Казани. Они ссылались на дела казанского дворца, где будто бы находились обвинения на Гермогена в предосудительных поступках, совершенных им в то время. Это известие не может быть принято за достоверное. Историческая деятельность Гермогена начинается с 1589 года, когда при учреждении патриаршества он был поставлен казанским митрополитом. Находясь в этом сане, Гермоген заявил себя ревностью к православию. В Казанской земле были крещеные инородцы, только по имени считавшиеся христианами, чуждые русским, они водились со своими одноплеменниками — татарами, чувашами, черемисами, жили по-язычески, не приглашали священников в случае рождения младенцев, не обращались к духовенству при погребениях, а их новобрачные, обвенчиваясь в церкви, совершали еще другой брачный обряд по-своему. Другие жили в незаконном супружестве с немецкими пленницами, которые для Гермогена казались ничем не отличавшимися от некрещеных. Гермоген собирал и призывал таких плохих православных к себе для поучения, но поучения его не действовали, и митрополит в 1593 г. обратился к правительству с просьбою принять с своей стороны понудительные меры. Вместе с тем его возмущало еще и то, что в Казани стали строить татарские мечети, тогда как в продолжение сорока лет после завоевания Казани там не было ни одной мечети. Последствием жалоб Гермогена было приказание собрать со всего Казанского уезда новокрещеных, населить ими слободу, устроить церковь, поставить над слободою начальником надежного боярского сына и смотреть накрепко, чтобы новокрещеные соблюдали православные обряды, держали посты, крестили своих пленниц немецких и слушали бы от митрополита поучения, а непокорных следовало сажать в тюрьму, держать в цепях и бить. Суровый и деятельный характер Гермогена проявляется уже в этом деле.
С восшествием на престол названного Димитрия был устроен сенат, где надлежало заседать и знатному духовенству, Гермоген был членом этого сената и потому был приглашен в Москву. По случаю бракосочетания царя с Мариною Гермоген резко начал требовать крещения католички и за это был удален в свою епархию. Ставши царем, Василий Шуйский приказал возвести его на патриаршество, но скоро не поладил с ним. Гермоген был человек чрезвычайно упрямый, жесткий, грубый, неуживчивый, притом слушал наушников и доверял им. Подчиненные его не любили: он был человек чересчур строгий. Но при всем том это был человек прямой, честный, непоколебимый, свято служивший своим убеждениям, а не личным видам. Находясь постоянно в столкновениях с царем, он, однако, не только не подавал руки его многочисленным врагам, но всегда защищал Василия. Строгий приверженец формы и обряда, Гермоген уважал в нем лицо, которое какими бы путями ни достигло престола, но уже было освящено царским венцом и помазанием. Он выходил на площадь усмирять толпу, вооружавшуюся против Шуйского, заступался за него во время низложения, проклинал Захара Ляпунова с братией, не признавал насильственного пострижения царя, наконец и тогда, когда уже Шуйский был в Чудовом монастыре, советовал возвести его снова на престол. Когда уже Жолкевский стоял под Москвою и бояре поневоле предложили корону Владиславу, Гермоген настаивал, чтоб Владислав крестился в православную веру. Когда после долгих толков об этом Жолкевский дал боярам заметить, что может прибегнуть и к силе, если мирным путем ничего не добьется, бояре составили договор, стараясь по возможности оградить православную веру, и пошли просить благословения патриарха. ‘Если, — сказал патриарх, — вы не помышляете нарушить православную веру, да пребудет над вами благословение, а иначе пусть на вас ляжет проклятие четырех патриархов и нашего смирения, и приимите вы месть от Бога наравне с еретиками и богоотступниками!’ Увидевши в церкви с боярами Михаила Молчанова, убийцу Борисова сына, недавно игравшего роль Димитрия в Самборе, Гермоген прогнал его такими словами: ‘Прочь отсюда, окаянный еретик, ты не достоин входить в церковь Божию!’
Посольство Филарета и Голицына отправилось от всей земли Русской в Смоленск с просьбою о даровании в цари русские Владислава на условиях договора, заключенного с Жолкевским. Патриарх, верный своему желанию признать Владислава не иначе как после принятия им православной веры, написал Сигизмунду письмо, в котором выражался так: ‘Великий самодержавный король, даруй нам сына своего, которого возлюбил и избрал Бог в цари, в православную греческую веру, которую предрекли пророки, проповедовали апостолы, утвердили св. отцы, соблюдали все православные христиане, которая красуется, светлеет и сияет, яко солнце. Даруй нам царя, с верою принявшего св. крещение во имя Отца и Сына и Св. Духа в нашу православную греческую веру, ради любви Божией, смилуйся, великий государь, не презри этого нашего прошения, чтобы и вам Богу не погрубить, и нас, богомольцев, и неисчетный народ наш не оскорбить’.
Послы, отправленные под Смоленск к королю, обязаны были всеми силами добиваться, чтобы будущий царь принял православную веру. Когда после того возник вопрос о допущении польского войска в Москву, Гермоген сильно этому противился и возбуждал других к противодействию так, что один из бояр сказал ему: ‘Твое дело, святейший отче, смотреть за церковными делами, а в мирские тебе не следует вмешиваться!’
Польское войско вошло в столицу, несмотря на ропот, возбуждаемый Гермогеном. Жолкевский, зная его крутой нрав, не поехал к нему сначала, но стал писать вежливые и почтительные письма с уверениями в своем уважении к православию, а, наконец, посетил его и так ловко держал себя, что суровый патриарх обращался с ним дружелюбно, хотя все-таки неискренно. Не было на свете латинника, с которым бы мог сойтись строгий архипастырь.
Жолкевский недолго пробыл в Москве. Александр Гонсевский, заступивший его место, был сам по себе человек, который мог бы сойтись с московскими людьми, он держал подчиненных в дисциплине, говорил хорошо по-русски, был знаком с русским народом и Русскою землею, но, исполняя предписания своего короля, начал распоряжаться и судом, и казною. Сигизмунд явно показывал вид, что не хочет посадить на московском престоле сына, а помышляет сам царствовать в Московском государстве, раздавал на Руси поместья, должности, возвысил торгового человека Федора Андронова за готовность служить его видам и посадил его в боярской думе. В то время, когда вся земля Московского государства избирала в государи сына польского короля, Сигизмунд требовал сдачи Смоленска, русского города, польское войско метало в этот город ядра, лилась русская кровь. Король настаивал, чтобы послы, прибывшие в его стан по делу об избрании Владислава, понуждали Смоленск сдаться королю, а когда послы отговаривались неимением уполномочия и послали в Москву спрашивать, то в Москве преданные Сигизмунду бояре, Салтыков и Федор Андронов, нахально объявляли патриарху и боярам, что следует во всем положиться на королевскую волю.
Понятно, как все эти обстоятельства возмущали патриарха. В одинаковой степени возмутился всем этим и Прокопий Петрович Ляпунов.
Фамилия Ляпуновых происходила из дома св. Владимира. Давно уже лишившись владетельных прав, ‘захудавши’, как говорилось в старину, она потеряла и княжеское достоинство. Оставаясь только дворянами, Ляпуновы были, однако, богаты и влиятельны в Рязанской земле. Два брата Ляпуновых, Прокопий и Захар, по своему произволу ворочали всеми делами этой земли. По смерти Грозного Ляпуновы вместе с Кикиными участвовали в московском мятеже, предпринятом с целью отстранить слабоумного Феодора и возвести Димитрия, за то они подверглись ссылке. Впоследствии прощенные, они ненавидели Бориса, и в 1603 году царь Борис приказал высечь кнутом Захара Ляпунова за то, что последний посылал донским козакам боевые запасы. Во время перехода войска на сторону названного Димитрия под Кромами Ляпуновы, как сказано выше, были из первых, провозгласивших имя Димитрия, и увлекли за собою все рязанское ополчение.
В описываемое нами время Прокопию Петровичу было лет под пятьдесят, он был высокого роста, крепко сложен, красив собою, чрезвычайно пылкого, порывистого нрава, а потому легко попадался в обман, но вместе был настойчив и деятелен. Он в высокой степени обладал способностью увлекать за собою толпу и под влиянием страсти не разбирал людей, стараясь только направить их к одной цели. После убийства названного Димитрия, которого он искренно считал настоящим, Ляпунов пристал было к Болотникову, поверив, что Димитрий жив, но отстал тотчас же, как убедился в обмане. Не терпя Шуйского, Ляпунов признал его царем ради спокойствия земли, служил ему, но видел его неспособность, и, как только Скопин заявил себя своими подвигами, Ляпунов смело, недолго думая, послал князю Михаилу Васильевичу предложение принять корону. Скоропостижная смерть Скопина окончательно сделала его врагом Шуйского. Сообразно своей увлекающейся натуре, он вполне поверил молве об отраве. По его подущению Шуйский был сведен с престола. Избрание Владислава казалось Прокопию Ляпунову самым лучшим средством успокоить Русскую землю. Условия, на которых избрали Владислава, были ему по сердцу. Ляпунов уговаривал всех и каждого соединиться под знамя Владислава для спасения Русской земли. Но как только дошло до него известие о том, что делает Сигизмунд под Смоленском, Ляпунов понял, что со стороны поляков один только обман, что Сигизмунд готовит Московскому государству порабощение. Ляпунов написал в Москву боярам укорительное письмо и требовал, чтоб они объяснили, когда прибудет королевич и почему нарушается договор, постановленный Жолкевским. Письмо это было отправлено боярами к Сигизмунду, а Гонсевский, зная, что Ляпуновым пренебрегать нельзя, обратился к патриарху и требовал, чтобы Гермоген написал этому человеку выговор. Но Гермоген понимал, что из этого выйдет, и отказал наотрез.
5 декабря 1610 года пришли к Гермогену бояре. Во главе их был Мстиславский. Они составили грамоту к своим послам под Смоленск в таком смысле, что следует во всем положиться на королевскую волю. Они подали патриарху эту грамоту подписать и вместе с тем просили его усмирить Ляпунова своею духовною властью. Патриарх отвечал: ‘Пусть король даст своего сына на Московское государство и выведет своих людей из Москвы, а королевич пусть примет греческую веру. Если вы напишете такое письмо, то я к нему свою руку приложу. А чтобы так писать, что нам всем положиться на королевскую волю, то я этого никогда не сделаю и другим не приказываю так делать. Если же меня не послушаете, то я наложу на вас клятву. Явное дело, что после такого письма нам придется целовать крест польскому королю. Скажу вам прямо: буду писать по городам. Если королевич примет греческую веру и воцарится над нами, я им подам благословение, если же воцарится, да не будет с нами единой веры и людей королевских из города не выведут, то я всех тех, которые ему крест целовали, благословлю идти на Москву и страдать до смерти’.
Слово за слово, спор между патриархом и боярами дошел до того, что Михайло Салтыков замахнулся на Гермогена ножом. ‘Я не боюсь твоего ножа, — сказал Гермоген. — Я вооружусь против ножа силою креста святого. Будь ты проклят от нашего смирения в сем веке и в будущем!’
На другой же день патриарх приказал собраться народу в соборной церкви и слушать его слово. Поляки испугались и окружили церковь войском. Некоторые из русских успели, однако, заранее войти в церковь и слышали проповедь своего архипастыря. Гермоген уговаривал их стоять за православную веру и сообщать о своей решимости в города. После такой исповеди приставили к патриарху стражу.
Ляпунов узнал обо всем и, не думая долго, написал боярам письмо такого содержания: король не держит крестного целования. Так знайте же, я сослался уже с северскими и украинными городами, целуем крест на том, чтобы со всею землею стоять за Московское государство и биться насмерть с поляками и литовцами.
Ляпунов разослал по разным городам свое воззвание и присовокупил к нему списки с двух грамот: с присланной из-под Смоленска дворянами и детьми боярскими да с грамоты, доставленной из Москвы.
В грамоте из-под Смоленска говорилось в том смысле: ‘Мы пришли из разоренных городов и уездов к королю в обоз, под Смоленск, и живем тут другой год, чтобы выкупить из плена, из латинства, из горькой работы бедных своих матерей, жен и детей. Никто не жалеет нас. Иные из наших ходили в Литву за своими матерями, женами и детьми и потеряли там свои головы. Собран был Христовым именем окуп — все разграбили… во всех городах и уездах, где завладели литовские люди, поругана православная вера, разорены Божии церкви! Не думайте и не помышляйте, чтобы королевич был царем в Москве. Все люди в Польше и Литве никак не допустят до того. У них в Литве положено, чтобы лучших людей от нас вывести и овладеть всею Московскою землею. Ради Бога, положите крепкий совет между собою. Пошлите списки с нашей грамоты в Нижний, в Кострому, в Вологду, в Новгород и свой совет отпишите, чтобы всем было ведомо, чтобы всею землею стать нам за православную веру, покамест мы еще свободны, не в рабстве и не разведены в плен’.
В московской грамоте указывалось первенство Москвы. Она называлась корнем древа, припоминалась ее местная святыня, образ Богородицы, писанный евангелистом Лукою, мощи Петра, Алексия, Ионы и между прочим говорилось: ‘У нас святой патриарх Гермоген прям, яко сам пастырь, душу свою за веру полагает несомненно, и ему все православные христиане последуют, только неявственно стоят’.
‘Встанем крепко, — писал Ляпунов, — приимем оружие Божие и щит веры, подвигнемся всею землею к царствующему граду Москве и со всеми православными христианами Московского государства учиним совет, кому быть на Московском государстве государем. Если сдержит слово король и даст сына своего на Московское государство, крестивши его по греческому закону, выведет литовских людей из земли и сам от Смоленска отступит, то мы ему, государю, Владиславу Жигимонтовичу, целуем крест и будем ему холопами, а не захочет, то нам всем за веру православную и за все страны российские земли стоять и биться. У нас одна дума: или веру православную нашу очистить, или всем до одного помереть’.
В городах уже кипело негодование против поляков. В каждом городе читались в соборной церкви грамоты, присланные Ляпуновым, списывались с них списки и отправлялись с гонцами в другие города. Каждый город передавал другому городу приглашение собраться со всем своим уездом и идти на выручку Русской земли. Из каждого города бегали посыльщики по своему уезду, созывали помещиков, собирали даточных людей с монастырских и церковных имений. Везде по прибытии таких посыльщиков собирались сходки, постановлялись приговоры, люди вооружались чем могли, спешили в город кто верхом, кто пешком, везли в город порох, свинец, сухари, всякие запасы. В городе звоном колокола собирали сходку людей своего уезда. Тут постановлялся приговор, произносилось крестное целование. Русские люди обещались дружно и крепко стоять за православную веру и за Московское государство, не целовать креста польскому королю, не сноситься ни с ним, ни с поляками, ни с Литвою, ни с русскими сторонниками короля, а идти ополчением вместе с другими своими соотечественниками выручать Москву и во время похода не делать смут, пребывать в согласии, не грабить, не делать дурного людям и единодушно заступаться за тех русских, которых пошлют в заточение или предадут наказанию московские бояре. Таким способом, восстание быстро охватило Нижний Новгород, Ярославль, Владимир, Суздаль, Муром, Кострому, Вологду, Устюг, Новгород со всеми новгородскими городами, везде собирались ополчения и по приказанию Ляпунова стягивались к Москве. С другой стороны, с Ляпуновым вошли в соглашение сторонники убитого Тушинского вора, и даже сам Ян Са-пега несколько времени манил Ляпунова готовностью сражаться за русское дело. Все украинные города пристали к Ляпунову. В своем увлечении Ляпунов везде только преследовал одну свою высокую цель — спасение погибающего отечества и простодушно братался с такими людьми, как Заруцкий и Сапега, для будущей гибели своей и своего дела.
В начале марта Ляпунов уже шел к Москве, соединяясь по дороге с разными ополчениями городов. В Москве давно уже происходила тревога. Смельчаки позволяли себе над поляками оскорбительные выходки, ругались над ними, давали разные бранные клички. Гонсевский сдерживал своих людей и старался не допустить до кровопролития. Приближалась Страстная неделя. Поляки через своих лазутчиков узнали, что силы восставшего народа приближаются к Москве. Салтыков, по приказанию Гонсевского, явился вместе с боярами к Гермогену и сказал: ‘Ты писал по городам, видишь, идут на Москву. Отпиши же им, чтобы не ходили’. Патриарх отвечал: ‘Если вы, изменники, и с вами все королевские люди выйдете из Москвы вон, тогда отпишу, чтобы они воротились назад. А не выйдете, так я, смиренный, отпишу им, чтобы они совершили начатое непременно. Истинная вера попирается от еретиков и от вас, изменников. Москве приходит разорение, святым Божиим церквам запустение, костел латины устроили на дворе Бориса. Не могу слышать латинского пения!’
Наступил вторник Страстной недели. Уже русские ополчения с разных сторон подходили к Москве. В Москве русские показывали вид, будто ничего не ждут и все обстоит обычным порядком. Московские торговцы отворили свои лавки. Народ сходился на рынках. Одно только было необычно: на улицах съехалось очень много извозчиков. Поляки смекнули, что это делается для того, чтобы загородить улицы и не дать полякам развернуться, когда придет русское ополчение. Поляки стали принуждать собравшихся извозчиков втаскивать пушки на стены Кремля и Китай-города.
Извозчики отказались. Поляки давали им денег, извозчики не брали деньги. Тогда поляки начали бить извозчиков, извозчики стали давать сдачи, за тех и за других заступили свои. Поляки обнажили сабли и начали рубить и старого, и малого.
Народ бежал в Белый город, поляки бросились за ним, но в Белом городе все улицы были загромождены извозчичьими санями, столами, скамьями, бревнами, кострами дров. Русские из-за них, с кровель, заборов, из окон, стреляли в поляков, били их каменьями и дубьем. По всем московским церквам раздавался набатный звон, призывавший русских к восстанию. Вся Москва поднялась, как один человек, а между тем ополчения Русской земли входили в город с разных сторон.
Поляки увидели, что с их силами невозможно устоять, прибегнул! к последнему средству и зажгли Белый город в разных местах, потом зажгли также и Замоскворечье, а сами заперлись в Китай-городе и Кремле. С ними были бояре князь Мстиславский, князь Куракин, князь Борис Михайлович Лыков, Федор Иванович Шереметев, Иван Никитич Романов, Салтыков и другие, многие боярыни, дворяне с женами и прочие. Большая часть должна была сидеть там поневоле. Русские войска никак не могли прорваться сквозь пылающую столицу.
продолжение трех дней большая часть Москвы сгорела. Торчали только стены Белого города с башнями, множество почерневших от дыма церквей, печи уничтоженных домов и каменные подклети. Поляки успели нахватать кое-чего в церквах и богатых домах, и многие так обогатились, что иной, войдя в Белый город в изодранном кунтуше, воротился в Китай-город в золоте, а жемчугу набрали они такое множество, что заряжали им ружья и стреляли в москвичей. Затворившись в Китай-городе, польские воины с досады перебили оставшихся там русских, пощадили только красивых женщин и детей и проигрывали их друг другу в карты.
С тех пор ополчение стояло под Москвою и вело ожесточенную драку с поляками. Редкий день проходил без боя. Бояре и Гонсевский принялись за патриарха.
‘Если ты, — говорил ему Салтыков, — не напишешь Ляпунову и его товарищам, чтобы они отошли прочь, то сам умрешь злою смертью’.
‘Вы мне обещаете злую смерть, — сказал Гермоген, — а я надеюсь чрез нее получить венец и давно желаю пострадать за правду. Не буду писать, я вам уже сказал, и более от меня ни слова не услышите!’
Гермогена посадили в Чудов монастырь, не позволяли ему переступать через порог своей кельи, дурно содержали и неуважительно обращались с ним.
Но русское ополчение не могло достигнуть своей цели, потому что в нем начались раздоры. Неразборчивость Ляпунова в наборе товарищей скоро возымела печальные последствия. Подмосковное войско составило приговор, по которому правителями не только войска, но и всей Русской земли временно назначали трех предводителей: Димитрия Трубецкого, Прокопия Ляпунова и Заруцкого. Первым считался Трубецкой, как более знатный по рождению, но всем распоряжался Ляпунов, он был нравом крут и настойчив, не разбирал лиц родовитых и неродовитых, богатых и бедных. Когда к нему разные лица обращались за делами, он заставлял их дожидаться очереди, стоя у его избы, а сам занимался делами и никакому знатному лицу не оказывал настолько предпочтения, чтобы выслушать его не в очередь. Он строго преследовал неповиновение, своевольство и всякое бесчинство, а иной раз, не сдерживая своего горячего нрава, попрекал тех, которые служили в Тушине и Калуге ведомому вору, но более всего вооружил он против себя Козаков и их предводителя Заруцкого. Ляпунов не позволял им своевольничать и за всякое бесчинство казнил жестоко. Раздор усиливался через раздачу поместий. Одни получали право поместий от Ляпунова, другие — от Заруцкого, и так как Заруцкий раздавал поместья тем, которые были в шайке вора, то Ляпунов отнимал эти поместья и отдавал тем, которые не служили в Тушине и Калуге.
Однажды за казнь двадцати восьми Козаков, утопленных за своевольства, все козацкое полчище поднялось против Ляпунова, и он должен был уйти из стана, но земские люди воротили его. Об этом происшествии узнал Гонсевский и отправил с одним пленным козаком письмо, подписанное под руку Ляпунова, где говорилось, что козаки — враги и разорители Московского государства и что Козаков, куда только они придут, следует бить и топить. 25 июля письмо это было прочтено в козацком круге. Позвали Ляпунова.
Он отправился к козакам оправдываться, заручившись обещанием, что ему не сделают ничего дурного.
‘Ты это писал?’ — спросили его. ‘Нет, не я, — отвечал Ляпунов, — рука похожа на мою, но это враги сделали, я не писал’.
Козаки, озлобленные уже прежде против него, не слушали оправданий и бросились на него с саблями. Тут некто Иван Ржевский, прежде бывший врагом Ляпунова, понял, что письмо фальшивое, заступился за Ляпунова и кричал: ‘Прокопий не виноват!’ Но козаки изрубили и Ляпунова, и Ржевского. Ни Трубецкого, ни Заруцкого не было в этом собрании.
С этого времени ополчение хотя находилось под Москвою, но состояло главным образом из Козаков. Заруцкий смело провозгласил тогда будущим царем сына Марины, но Гермоген, несмотря на свое заключение, успел переслать тайным образом через двух бесстрашных людей грамоту в Нижний, в которой увещевал, чтобы во всех городах отнюдь не признавали царем Маринкина сына: ‘Проклят он от святого собора и от нас’, — выражался патриарх. Грамота эта по его приказанию была рассылаема по разным городам и подготовляла русский народ к новому восстанию.
Под Москвою земские люди переносили от Козаков оскорбления всякого рода и насилия и убегали из табора. Козаки расходились из-под Москвы по окрестностям и разоряли русские земли. Повсюду шатались польские шайки, жгли селения, убивали и мучили жителей, в особенности свирепствовали шайки Лисовского и Сапеги. Последнего уже в то время не было в живых, но шайка, которой он предводительствовал, носила его имя. Зимою положение народа стало еще ужаснее. Лишившись жилищ, многие русские замерзали по полям и дорогам. Те, которые были по-удалее, образовали шайки удальцов, назьшаемых ‘шишами’, они нападали на поляков нежданными налетами, вели с ними партизанскую войну.
‘Было тогда, — говорит современное сказание, — такое лютое время Божья гнева, что люди не чаяли себе спасения, чуть не вся земля русская опустела. И прозвали старики наши это лютое время — лихолетье, потому что тогда на русской земле была такая беда, какой не бывало от начала мира’.
В довершение бедствий северные области отпали от Московской державы: шведский полководец Делагарди, бывший союзник русских, 8 июля 1611 года взял приступом Новгород, и новгородцы поневоле избрали своим государем шведского королевича Карла-Филиппа, изъявляя надежду, что и прочие части Московского государства выберут его себе в цари. Делагарди заключил договор, которым Швеция обязалась не нарушать православного исповедания и сохранять все права, законы и обычаи Новгородского государства.
В феврале окончил Гермоген свой подвиг. Поляки, услышавши, что в Нижнем собирается новое восстание по воззванию Минина, потребовали от патриарха, чтоб он написал увещание нижегородцам и приказал им оставаться в верности Владиславу. Гермоген резко и твердо отвечал: ‘Да будет над ними милость от Бога и благословение от нашего смирения! А на изменников да излиется гнев Божий и да будут они прокляты в сем веке и в будущем!’
За эти слова Гермогена заперли еще теснее, и 17 февраля он умер, как говорят современники, голодною смертью.

——————————————-

Опубликовано: Н.И. Костомаров, ‘Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей’, т. 1 — 7, 18731888.
Исходник здесь: http://dugward.ru/library/kostomarov/kostomarov_rus_ist_1otd_vyp3.html
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека