Острожная сказка, Амфитеатров Александр Валентинович, Год: 1902

Время на прочтение: 7 минут(ы)
Амфитеатров А. В. Собрание сочинений В 10 т. Т. 3. Рассказы. Повести. Легенды
M., НПК ‘Интелвак’, 2001

ОСТРОЖНАЯ СКАЗКА
(Записана в Минусинске от крестьянина из ссыльно-поселенцев, бывшего сахалинца)

В городе Симбирском, вскорости после воли, жил генерал с генеральшею, а у них дочь, барышня пребольшой красоты, так что все на нее изумлялись. Были они господа небогатые и прислуги многой не держали, а нанимали только стряпку да парня за кучера и за лакея. Генерал был скупой, жалованье платил малое, а работу спрашивал большую. Поэтому люди не имели охоты идти ему служить и переменил он прислуги видимо-невидимо. Вот-с, и нанимается к нему однажды малый из безвестных людей: давно уже он околачивался в Симбирском по разным занятиям, но никто его на месте долго держать не хотел, потому что заявил он себя как пьяница и бабий потаскун. И как этот самый малый стал теперича к генералу в должность, сейчас смутил его нечистый влюбиться в барышню, в генеральскую дочь. Служит месяц, другой, — об одном только и думает: как бы ее достать? Генерал с генеральшею не могут им нахвалиться.
— Вот, — говорят, — ославили парня пьяницею, а он тверёзее тверезых — до ужасти старательный.
А невдомек, что затем парень и пить бросил: худо про дочь на уме держит.
Подошел большой праздник, зимний Никола. Генерал с генеральшею ушли ко всенощной, а дочь осталась дома, потому как чувствовала в себе лихорадочное нездоровье. Парень смекает: ‘Не зевай: теперя наше время!’
Сейчас идет на кухню, поставил стряпке бутылку вина на березовой почке, так что старуха выпила, свалилась под стол и осталась без всякой памяти. После того парень затворил во всем доме ставни, продел болты и замычки, берет баринов-генералов пистолет и марш к барышне в спальню.
— Так, мол, и так! Влюбленный в тебя сверх возможности. И — либо ты сейчас во всем мне покоришься, либо я на сем месте застрелю тебя из пистолета и подожгу фатеру, а сам убегу, и никто на меня ничего не докажет, потому что мы с тобою во всем доме одни, а стряпка лежит пьяная.
Конечно, барышня испугалась и начала ужасно просить и плакать, чтобы он отстал. Но парень не принял ее резонов, и, желая быть жива, должна была она согласиться на полную его любовь.
С того случая начали они видаться потайну, и барышня страшно как его боялась, чтобы не раскричал и не похвастал, какая она есть. Так что он, себя понимая, стал над нею зазнаваться и шутил ей всякие насмешки, если она не умела ему угодить, то бил побоями. Так оно продолжалось три года, в которые барышня под великим секретом родила трех дочерей. И, как родит, сейчас же парень уносил дитя за город на мусорные пустыри и свертывал ему голову, а барышне говорил, будто отдал к своей тетке питать молоком на рожке. Барышня же хотя верила, но очень тосковала и все надеялась как бы повидать детей. Так в том и убедил ее парень, что все три девочки живы, и будто старшую тетка крестила Машенькою, среднюю Дашенькою, а меньшенькую Сашенькою.
На четвертый год познакомился парень с молодою вдовою, дворничихою, богатою женщиною, задумал жениться, сладился. От места отказался, а барышне сказал:
— Твое, сударыня, счастье: теперича ты мне не нужна, отпущаю тебя на всю твою полную свободу, может быть, ты какому-нибудь дураку еще и понадобишься.
Барышня бы и рада, только спрашивает:
— А где я найду своих детей?
А он, негодяй, захохотал, как филин:
— В этом, любезный друг, я тебе не помощник. Черт ли их теперь найдет? Ихние косточки давно собаки растаскали.
Так он этим словом барышню убил, что она сделалась вся не в себе и как безумная дурочка. Приходит она к родителю-генералу в кабинет, стала на колени и призналася во всем, насколько виноватая:
— Извольте судить меня судом или казнить из собственных рук, потому что теперь моя жизнь должна быть самая несносная.
Генерал ужаснулся и встревожился, но когда пригляделся, что у барышни заплетающий язык и глаза враскос бзырят, не дал ей веры, но позвал свою генеральшу и приказывает:
— Посади дочь в чулан и смотри за нею в оба, потому что у нее начинается бешеная горячка и от горячки она несет скверный вздор.
Генеральша затворила барышню в чулане, а генерал зовет к себе парня, ставит с глаза на глаз:
— Слушай, прохвост несчастный! Вот-де и вот-де как обличает тебя моя дочь.
Тот, малый не глупый, во всем отрекся:
— Служил честь честью, ни в чем вашему превосходительству не виновен, а на такое — ив мыслях не имел посягнуть. Не иначе, что барышня стали повредившись в уме и сами на себя наговаривают небывалое. А ежели они, сохрани Бог, в самом деле насчет себя с кем ошиблись, то ихнему греху моей причинности нет. Я, по низкости своего звания, и очей-то на барышню поднять не дерзал — не то чтобы этакое смелое.
Тогда генерал приказал генеральше:
—Возьми сто рублей и поезжай с дочерью на кислые воды. Отдай ее в больницу к самому лучшему сумасшедшему доктору, который безумных лечит, чтобы он всю ее дурь выгнал кислою водою. А как выгонит, возвращайтесь скорыми ногами: я припасу жениха, и выдадим ее замуж, потому что глупый бред ее не иначе как от молодой крови.
Повезла генеральша дочь на кислые воды, отдала в больницу к сумасшедшему доктору. Но барышня в больнице трое суток прожила, а на четвертую ночь прицепила к отдушнику шнурок и петлею задавилась. С тем ее и похоронили, что лишила себя жизни в напрасной помешанности ума. А грех девический, если и был какой, то на мертвой его не искать: рассудит Бог правотою Своею, человекам судить поздно.
Тем временем парень-погубитель зажил с женою хорошо и богато. Минул год, — принесла ему жена дочку. Сам он в отлучке был, оставались в дому одни бабы. Вот в первых сумеречках лежит роженица за пологом, на постели, дремлет. Спать не спит, а и не во весь глаз смотрит. И — не то спится, не то в самом деле — сдается ей, будто половицы скрип-скрип, словно кто ходит тяжелою ногою. Глядь: подле зыбки стоит женщина, молодая, из себя хорошая и на дитя ласковым оком смотрит. Очень удивилась баба:
— Что тебе, голубушка, надо? Чьих будешь? Откуда пожаловала?
А женщина ей не отвечает, а сама спрашивает:
— Как наречешь имя девочке? Дворничиха говорит:
— Муж наказывал: коли мальчика родишь, назови в меня, Павлом, коли девку, — Зинаидою.
Женщина засмеялась и говорит:
— Какая еще Зинаида? Это моя дочка, Машенька. Перекрестила дитя в зыбке, — и не стало ее видать. А на
дворничиху напал страх, и от страха она проснулась и видит, что все пригрезилось во сне. Ничего она тогда о том сне никому не сказала, и сейчас же он у нее из головы вон.
Ну а назавтра девочку сказано крестить, однако она к вечеру — пищать, пищать, да в том и отдала Богу душу, ангелом на небеси больше стало.
Потужили, поплакали. Но — люди молодые, за детьми дело не станет. Пришло дворничихе рожать вдругорядь. Схватило ее ночью. Час глухой, поздний…
— Ох, — говорит мужу, — побеги за бабушкою. Приспело мое время.
Муж — шапку в охапку, на улицу бегом. Покуда до бабушки добег, покуда достучался,— вернулся домой, ан жена еле жива, в обмороке, а в ногах ребенок новороженный… опять девочка, да слабая-преслабая, сразу видать: не жилица на свете.
Повитуха говорит:
— Надо окрестить поскорее.
Подняла дитя на руки, а оно — носиком хлип! — да уж и неживое…
Очнулась дворничиха. Спрашивает про дочку. Показывают: мертвенькая!
— Так, — говорит, — я и думала…
И опять стала без чувств, и потом сделалась с нею жестокая болезнь, после которой она встала с постели только на третий месяц. И рассказала она тогда соседке, что, как побежал муж за бабушкою, боли ее отпустили, и забылась она дремою. И чуть завела глаза опять, стоит пред нею та самая ласковая женщина и говорит:
— Зачем тебе повитуха? Не бойся! Родишь и без повитухи, — я помогу.
А туг ее разбудили крепкие боли, и уж как она страдала и как разродилась, ничего не помнит, потому что охватило обмороком. Только все ей казалось, что женщина эта возле нее: ходит по комнате, носит дитя на руках, тетешкает и приговаривает:
— Вот и Дашенька пришла! Вот я и с Дашенькой!
Соседке дворничиха рассказала, а мужу не осмелилась, потому что очень боялась его, и когда он сам не спрашивал, не могла с ним заговорить.
В третий раз сделалась дворничиха тяжелою, опять родила девочку, и опять дитя умерло в скорых часах, так что не успели окрестить. Заговорили о дворнике с дворничихою нехорошо в околотке, что, верно, надо быть, лежит на них смертный грех: всем видимо дело, как Бог наказывает — неведомо чем дети мрут, — даже не допускает принять крещение. Подслушал парень мирскую молву, вернулся домой туча-тучею. Поставил хозяйку к допросу:
— Слыхала, что народ бает? Она говорит:
— Я, Паша, тому неповинна. Может быть, ты за собою какую вину знаешь? Так повинись, — будем вместе отмаливать.
Он ее обругал:
— Дура! Какая может быть на мне вина? Жизнь моя у всех на видимости. Я в церкви бываю, на исповедь хожу… нетто виноватому допустимо? Не обо мне речь, — про тебя соседи невесть что гуторят…
— Что же, Павел Нефедыч?
— Да будто ты всех троих наших детей ведьме скормила. Осерчала баба, осерчав, осмелилась, да все и выложила, — какие она, всякий раз, что ей рожать, сны видит.
Выслушал он, взялся за голову, говорит:
— Как же ты могла мне не сказать? Ты не знаешь… Это страшное!
Баба видит, что он с лица белый и губы дрожат, — отвечает:
— Я не смела.
А он все за голову держится.
— Какая она?
Начала баба рассказывать, а он у стола, на лавке, под образами сидит, качается из стороны в сторону, бурчит:
— Так… ты понять не можешь, а я понять могу… Это, что ты говоришь, очень страшное.
После встал, головою мотнул, на бабу свою обернулся.
— Такое это дело, жена, что ежели может оно быть взаправду, то мне после того нельзя и на свете жить.
И, между прочим, снимает картуз с гвоздя.
— Куда ты, Павел Нефедыч?!
— А на базар — в лабаз, овсом сторговаться…
И ушел на улицу. А бабу схватило одоление, незнамый ужас. Стала она на пороге, смотрит мужу вслед, а он идет-идет, оглянется, картуз поправит и еще шибче шагу дает. И сдается ей, точно это он не сам идет, а силою его, как ветром, гонит… И что дальше, то у нее горше, — сама не знает с чего,— душа мрет, так вот тоска под сердце и подкатывает.
Повернул Павел за угол. Баба стоит, глаза лупит, — думает: ‘Вот те и жисть наша стала! Это — удавиться надо: такая жисть!’
И рассказывала она потом, — вдруг понравилась ей эта затея в мыслях:
— Удавлюсь!
Запала в мозги и вытряхнуть не дается.
— Удавлюсь! Сама себе госпожа, никто мне не приказчик…
Испугалась, пошла по двору, замесила свиньям корму, собрала кокошные яйца… Нет! — словно кто невидимкою рядом ходит и в уши шепчет:
— Возьми вожжи, да в хлеву, на стропиле…
Бродит баба со двора в избу, из избы во двор, прямо перед собою в землю глядит, в сторону глазом коситься робеет. Чудится ей: не своя она сейчас, кругом — наваждение. Стены-то тесные, углы-то темные…
— Удавлюсь!
Спасибо, соседка завернула. Ну затараторили, разговорили дурные мысли. Дворничиха с радости вцепилась в бабу и домой пустить не хочет.
— Сиди, — говорит, — со мною. А то я одна, без хозяина, что-то больно ноне забоялась. Уйдешь, — ну, право, ну удавлюсь.
Баба к бабе, что пчела к пчеле. Одна соседка, другая, третья — набежал к дворничихе целый бабий майдан. Застрекотали! Сплетки да пересуды: оживела дворничиха, позабыла страхи, раздула подружкам самовар, поставила на столе заедков — по рюмке сладкой водки поднесла, давиться из мыслей выкинула, врет — стрекочет — заливается пуще всех.
А в окошко вдруг — стук-стук-стук-стук-стук-стук…
— Тетенька! — кричат, — выдь-ка поскорее, — побезём: хозяин твой себе горло перерезал… На бульваре, в кустах, под оврагом лежит…
1902

ПРИМЕЧАНИЯ

С. 136. Зимний Никола — Никола студеный или зимний — православный праздник, отмечается 19 (6 ст. ст.) декабря.
С. 138 …поезжай с дочерью на кислые воды.— Имеется в виду бальнеологический курорт Кисловодск, один лучших в группе здравниц Кавказских Минеральных Вод.
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека