Новая земля (Новь), Гамсун Кнут, Год: 1893

Время на прочтение: 255 минут(ы)

Кнутъ Гамсунъ.

Полное собраніе сочиненій.
Томъ VII.
Изданіе В. М. Саблина.

Новая земля.
(Новь).

Переводъ О. Химона

Изданіе третье.
Москва. —1910.
http://az.lib.ru

ГЛАВА I.

Нжный, золотистый металлическій ободокъ показался на восток, гд выходитъ солнце. Городъ начинаетъ пробуждаться, тутъ и тамъ слышенъ отдаленный шумъ большихъ тяжелыхъ телгъ, възжающихъ въ улицы со всякимъ рыночнымъ товаромъ: сномъ, дровами, мясомъ и проч. За ночь мостовыя немного подмерзли, и отъ телгъ несется грохотъ. Былъ конецъ марта.
Въ гавани все тихо. Порой показывается на палуб сонный матросъ. Изъ корабельныхъ кухонь поднимается дымъ, полуодтые шкипера высовываютъ головы изъ люковъ и смотрятъ, какая погода, море спокойное, флюгера не шевелятся. Вотъ открывается первая дверь въ склад, — тамъ видны цлыя груды ящиковъ, мшковъ, веревокъ, бочекъ, люди работаютъ канатами и тачками, они не совсмъ еще проснулись и зваютъ широко раскрытыми бородатыми ртами. Къ пристанямъ подходять паромы, съ нихъ снимаютъ и тащатъ товаръ, нагружаютъ на телги и увозять. На улицахъ открывается одна дверь за другой, поднимаются шторы, мальчики подметаютъ магазины и обтираютъ пыль съ прилавковъ. Въ магазин Генрихсена сынъ уже сидитъ за своей конторкой и просматриваетъ только что полученную почту. Какой-то молодой человкъ тащится усталыми, сонными шагами черезъ желзнодорожную площадь, онъ возвращается съ попойки отъ одного товарища и совершаеть свою утреннюю прогулку.
У пожарной части онъ встрчаетъ своего знакомаго, возвращающагося тоже изъ какого-то собранія, они кланяются другъ другу.
‘Ты уже всталъ, Ойэнъ?’ спрашиваетъ первый.
‘Да, т.-е. я еще не ложился’, отвчаетъ другой.
‘Я тоже’, говоритъ первый, ‘покойной ночи!’
Онъ идетъ дальше, — ему смшно, что онъ средь бла дня говоритъ ‘покойной ночи’. Это еще очень молодой человкъ, полный надеждъ, его имя два года тому назадъ сдлалось сразу извстнымъ, когда онъ написалъ большую лирическую драму. Это Иргенсъ, — вс его знаютъ. Онъ носить лакированные башмаки, а его закрученные усы и блестящіе черные волосы придаютъ ему очень молодцоватый видъ. Онъ проходить черезъ рынокъ, ему интересно смотрть на крестьянъ, какъ они одинъ за другимъ прозжаютъ по улицамъ и занимаютъ вс рынки города своими телгами. Ихъ лица загорли отъ весенняго солнца, вокругъ шеи у нихъ толстые, шерстяные платки, а руки сильныя и грязныя. Они такъ озабочены тмъ, чтобы продать свой скотъ на убой, что зазываютъ даже его, молодого безсемейнаго двадцатичетырехлтняго человка, лирика, который равнодушно прогуливается, чтобы разсяться.
Солнце поднимается выше. Улицы начинаютъ кишть экипажами и людьми, черезъ короткіе промежутки раздаются свистки фабрикъ изъ городскихъ предмстій и съ желзнодорожныхъ станцій, базаръ становится все многолюдне и многолюдне, дловые люди мечутся взадъ и впередъ, нкоторые изъ нихъ дятъ завтракъ, завернутый въ газетную бумагу. Какой-то человкъ везетъ телжку съ цлымъ возомъ свертковъ и мшковъ, онъ доставляетъ товаръ на домъ, онъ запрягъ себя, какъ лошадь, и въ то же время смотритъ въ свою записную книжку, гд у него адреса.
Какой-то ребенокъ безъ передышки бгаетъ съ утренней газетой, — это двочка, страдающая пляской св. Вита, ея маленькое тльце качается во вс стороны, она дергаетъ плечами, останавливается, потомъ снова бжитъ отъ двери къ двери, взбирается по лстницамъ на высокіе этажи, звонитъ, оставляетъ газету и снова спшитъ. Съ двочкой собака, — маленькая собачка, она хорошо дрессирована и повсюду сопровождаетъ ее.
Все въ движеніи, шумъ растетъ.
Онъ начинается на фабрикахъ, на корабельныхъ верфяхъ, въ механическихъ мастерскихъ, лсопильняхъ, онъ смшивается съ грохотомъ экипажей и съ человческими голосами, заглушается какимъ-нибудь пароходнымъ свисткомъ, рзкій звукъ котораго поднимается кверху, какъ дрожащій лучъ, онъ сосредоточивается на большихъ рынкахъ, и, наконецъ, весь городъ охватывается страшнымъ шумомъ. А среди всей этой суматохи почтальоны съ сумками разносятъ извстія о курс изъ другихъ странъ, великая поэзія торговли охватываетъ весь городъ, — пшеница въ Индіи и кофе на Яв въ цвту, а испанскіе рынки требуютъ рыбы, очень много рыбы для поста.
Восемь часовъ. Иргенсъ идетъ домой. Онъ проходитъ мимо магазина Генрихсена и ршается заглянуть туда на минутку.
У бюро все еще сидитъ сынъ хозяина фирмы, — молодой человкъ въ шевіотовомъ костюм, у него большіе голубые глаза, хотя цвтъ лица темный, непокорный завитокъ волосъ свшивается ему на лобъ. Высокій, рзкій, отчасти скрытный, онъ иметъ видъ тридцатилтняго мужчины. Товарищи цнятъ его, потому что онъ часто помогаетъ имъ деньгами или разными съдобными товарами изъ погреба своего отца.
‘Доброе утро’, говоритъ Иргенсъ.
Тотъ удивленъ, онъ отвчаетъ:
‘Какъ, это ты? Ты уже всталъ?’
‘Да, т.-е. я еще не ложился’.—
‘А, это другое дло. А я ужъ здсь сижу съ пяти часовъ и уже телеграфировалъ въ три страны’.
‘Боже мой, ты, вдь, знаешь, что я отношусь совершенно равнодушно къ твоей торговл. Я хочу лишь объ одномъ тебя спроситъ, Олэ Генрихсенъ, — не найдется ли у тебя для меня рюмка водки?’
Оба выходятъ изъ конторы, проходятъ черезъ магазинъ и спускаются въ погребъ. Олэ Генрихсенъ быстро достаетъ бутылку, онъ ждетъ каждую минуту въ контору отца, — оттого онъ такъ спшитъ, отецъ очень старъ, но, несмотря на это, нельзя было поступать противъ его воли.
Иргенсъ пьетъ и говоритъ:
‘Могу я остатокъ взятъ съ собой домой?’ Олэ Генрихсенъ утвердительно киваетъ головой.
Когда они снова возвращаются въ магазинъ, онъ выдвигаетъ ящикъ изъ стола, а Иргенсъ, понявъ его знакъ, опускаетъ свою руку и достаетъ что-то, что онъ кладеть себ въ ротъ. Это кофе, жженый кофе для уничтоженія запаха.

ГЛАВА II.

Въ два часа люди прогуливаются большими группами взадъ и впередъ, разговариваютъ и смются, кланяются другъ другу, улыбаются, киваютъ, поворачиваются и зовутъ, въ воздух носится сигарный дымъ и развваются дамскія вуали, пестрое мельканіе свтлыхъ перчатокъ и носовыхъ платковъ, приподнятыхъ шляпъ и тросточекъ распространяется по всей улиц, а экипажи съ мужчинами и дамами въ блестящихъ костюмахъ проносятся мимо. Нсколько молодыхъ мужчинъ стоятъ на перекрестк. Это цлый кружокъ знакомыхъ, — два художника, два писателя, купецъ и человкъ безъ опредленныхъ занятій — все тсно сплоченные товарищи. Ихъ костюмы очень разнообразны, нкоторые уже сняли пальто, другіе все еще носятъ длинныя пальто на подкладк и съ поднятымъ воротникомъ, какъ въ самые большіе холода. Группа эта всмъ знакома. Къ ней присоединяются новыя лица, нкоторые уходятъ, наконецъ, остается молодой толстый художникъ по имени Мильде и актеръ съ вздернутымъ носомъ и сладкимъ голоскомъ, кром того Иргенсъ и адвокатъ Гранде изъ великаго рода Грандовъ. Но самый значительный изъ нихъ — Паульсбергъ, Ларсъ Паульсбергъ, авторъ полудюжины романовъ и научнаго труда о прощеніи грховъ. Его называли громко поэтомъ, хотя тутъ были Иргенсъ и писатель Ойэнъ. Актеръ застегиваетъ свой сюртукъ до самой шеи, — ему холодно.
‘Нтъ, весенній воздухъ для меня черезчуръ рзокъ, — говоритъ онъ.
‘А для меня совершенно наоборотъ’, замчаетъ адвокатъ.
‘Я готовъ кричать во все горло. Что-то трепещетъ во мн, кровь кипитъ и какъ бы манитъ на охоту’. И маленькій согнутый юноша выпрямился при этихъ словахъ и посмотрлъ на Паульсберга.
‘Да, посмотрите-ка на него!’ замтилъ насмшливо актеръ. ‘Мужчина все-таки мужчина’, сказалъ евнухъ.
‘Что ты хочешь этимъ сказать?’
‘Ничего, сохрани меня Богъ. Но ты съ твоими лакированными башмаками и цилиндромъ собираешься на охоту за рысью, не такъ ли?’
‘Ха, я констатирую, что актеръ Норемъ сдлался остроумнымъ. Это нужно цнить’.
Они говорили съ большой свободой обо всемъ, вставляли съ легкостью слова, длали быстрыя нападенія и во всякое время имли отвтъ наготов. Отрядъ кадетъ прошелъ мимо.
‘Есть что-то нахальное въ походк у этихъ военныхъ’, говоритъ Иргенсъ. ‘Они не проходятъ мимо, какъ вс смертные, а какъ-то выступаютъ’.
Самъ Иргенсъ и художникъ засмялись, но адвокатъ быстро посмотрлъ на Паульсберга, черты котораго ни на минуту не измнились.
Паульсбергъ сказалъ нсколько словъ о выставк картинъ и замолчалъ.
Посл этого перешли къ вчерашнему дню въ Тиволи, потомъ къ политик. Они произнесли свой приговоръ надъ руководящей партіей Стортинга, предлагали зажечь дворецъ и завтра днемъ провозгласить республику, художникъ угрожаетъ возстаніемъ рабочихъ. ‘Знаете ли вы, что сказалъ мн президентъ съ глазу на глазъ: что онъ никогда и ни за что не пойдетъ на компромиссъ, онъ или согнетъ Унію, или сломаетъ ее. Согнетъ или сломаетъ, въ буквальномъ смысл: А кто знаетъ президента…’
Но Паульсбергъ не принималъ участія въ разговор, а такъ какъ товарищамъ было бы очень интересно услышать именно его мнніе, то адвокатъ осмлился сказать:
‘А ты, Паульсбергъ, ты ничего на это не скажешь?’
Паульсбергъ рдко вставлялъ свое слово, онъ большей частью жилъ одинъ, изучалъ науки и работалъ надъ своими произведеніями, онъ не обладалъ даромъ краснорчія, свойственнымъ его товарищамъ. Онъ добродушно улыбнулся и возразилъ:
‘Ваши слова должны бытъ да — да, нтъ — нтъ, какъ ты это знаешь’. Надъ этимъ вс громко разсмялись. ‘А что касается остального, то я подумываю вернуться домой, къ своей жен’.
И Паульсбергъ пошелъ. Это была его привычка уходить безъ всякихъ дальнйшихъ разсужденій, разъ онъ это сказалъ.
Но когда Паульсбергъ ушелъ, оказалось, что и остальнымъ нужно итти, не было смысла больше здсь оставаться. Актеръ поклонился и исчезъ, видно было, какъ онъ быстро шагалъ, чтобы догнать Паульсберга. Художникъ закутался въ свое пальто, не застегивая его, и сказалъ:
‘Уфъ, я страшно усталъ. У кого есть деньги на обдъ?’
‘Ты долженъ позаботиться о томъ, чтобъ раздобыть себ какого-нибудь лавочника’, возразилъ Иргенсъ. ‘Я сегодня заставилъ одного дать мн бутылку коньяку’.
Они удалились оба вмст.
‘Я хотлъ бы знать, что тутъ подразумвалъ Паульсбергъ’, сказалъ адвокатъ. ‘Ваши слова должны бытъ нтъ — нтъ, да — да, ясно, что онъ подъ этимъ что-то подразумвалъ’.
‘Да, это ясно’, сказалъ художникъ Мильде. ‘Видлъ ты, какъ онъ при этомъ смялся, вроятно, онъ смялся надъ чмъ-нибудь’.
Пауза. Масса гуляющихъ, какъ и прежде медленно прохаживаются, болтая и смясь, взадъ и впередъ по улицамъ.
Мильде продолжаетъ:
‘Я часто думаю, что было бы хорошо, если бы у насъ въ Норвегіи была еще одна такая голова, какъ Паульсбергъ’.
‘Собственно говоря, къ чему?’ спрашиваетъ Иргенсъ, немного раздраженный
Мильде посмотрлъ на него, потомъ на адвоката и разразился удивленнымъ смхомъ.
‘Нтъ, ты это слышалъ, Гранде? Онъ спрашиваетъ, къ чему намъ нужны въ Норвегіи такія головы, какъ Паульсбергъ’.
‘Ну и что же?’ спрашиваетъ Иргенсъ.
Гранде тоже не смется, и художникъ Мильде не можетъ понять, почему никто не смется. Онъ хотлъ тотчасъ посл этого уходить и началъ говорить , о другомъ.
‘Итакъ, ты заставилъ лавочника дать теб коньякъ, слдовательно, у тебя есть коньякъ?’
‘Это значитъ, что я ставлю Паульсберга высоко и считаю, что онъ способенъ одинъ все завершить’, продолжалъ Иргенсъ со скрытой ироніей.
Этого никакъ не ожидалъ Мильде, онъ не могъ на это возразить Иргенсу и, кивнувъ головой, онъ сказалъ:
‘Да, конечно, такъ именно, я думалъ только, что съ нкоторой помощью онъ пойдетъ скоре, а это было бы не лишнимъ, короче говоря, ему нуженъ соратникъ. Но я вполн согласенъ съ твоимъ мнніемъ’.
Въ ‘Grande’ {‘Grand’ очень извстный ресторанъ въ Христіаніи.} имъ посчастливилось натолкнуться на Тидемана, тоже купца, очень крупнаго торговца, длового человка, главу очень виднаго торговаго дома.
‘Ты обдалъ?’ крикнулъ ему навстрчу художникъ.
‘Да, и не разъ’, отвчалъ ему Тидеманъ.
‘Не говори глупостей, возьмешь ты меня съ собой въ Грандъ?’
‘Но я могу прежде всего съ тобою поздороваться?’
Ршили зайти на минутку къ Иргенсу, попробовать его коньякъ, а потомъ снова вернуться въ Грандъ.
Тидеманъ и адвокатъ шли впереди.
‘А знаешь, все-таки это очень хорошо, что у насъ есть эти купцы’, сказалъ художникъ Иргенсу. ‘Порой они очень полезны’.
Иргенсъ довелъ плечами въ отвтъ, — это могло выражать все, что угодно.
‘И мы совершенно имъ не въ тягость, наоборотъ, это имъ нравится, это льститъ имъ. Если обойтись съ ними по-дружески, выпить съ ними брудершафтъ, то этого совершенно достаточно. Ха-ха-ха, разв я не правъ?’
Адвокатъ остановился, онъ поджидалъ ихъ.
‘Чтобъ не забыть, вдь мы должны поговорить опредленно съ Ойэномъ по поводу всей этой сумятицы’, сказалъ онъ.
‘Врно, объ этомъ чуть было вс не забыли. Конечно, вдь Ойэнъ хотлъ ухать, нужно было бы что-нибудь устроить’.
Дло было въ томъ, что писатель Ойэнъ написалъ два романа, которые были переведены на нмецкій, онъ сдлался очень нервнымъ, не могъ же онъ постоянно изнурять себя работой, — ему нуженъ былъ покой. Онъ хлопоталъ о преміи и возложилъ вс свои надежды на полученіе ея, — даже самъ Паульсбергъ рекомендовалъ его, хотя и не очень усердно. И вотъ, тогда товарищи поршили отправить Ойэна въ Торахусъ, маленькое мстечко въ горахъ, гд воздухъ былъ очень полезенъ для нервныхъ. Черезъ недлю Ойэнъ долженъ былъ ухать, деньги были обезпечены, Олэ Генрихсенъ и Тидеманъ выказали себя очень великодушными въ этомъ дл. Теперь нужно было только устроить маленькій прощальный праздникъ.
‘Но у кого мы это устроимъ?’ спросилъ художникъ. ‘У тебя, Гранде, у тебя, вдь, большое помщеніе’.
Гранде не отнкивался, это могло устроиться у него, онъ поговоритъ со своей женой. Было ршено пригласитъ Паульсберга съ женой, какъ гостей, Тидемана съ женой и Генрихсена, какъ почетныхъ гостей, разумется.
‘Да, приглашайте, кого хотите, но актера Норема я не хочу имть у себя въ дом. Онъ всегда напивается до потери разсудка, такъ что просто противно, я знаю, что моя жена просила этого не длать’.
Нтъ, тогда проводовъ нельзя было устроить у Гранде. Не годится оставлять Норема въ сторон.
Изъ этого безвыходнаго положенія вывелъ ихъ Мильде, предложивъ свою мастерскую. Это очень понравилось товарищамъ, да, это былъ, дйствительно, очень удачный случай. Нельзя было найти боле удобнаго помщенія, большого и свободнаго, какъ сарай, съ двумя уютными боковыми комнатками. Хорошо. Итакъ, значитъ у Мильде, въ мастерской черезъ нсколько дней должно быть дано сраженіе.
Вс четверо поднялись къ Иргенсу, выпили коньякъ и снова ушли. Адвокатъ хотлъ итти домой, онъ чувствовалъ себя немного оскорбленнымъ, это ршеніе насчетъ ателье ему не нравилось. Ну, впрочемъ, вдь онъ могъ и не присутствовать въ этомъ сборищ. На всякій случай, онъ откланялся и ушелъ.
‘Но вдь ты идешь съ нами, Иргенсъ?’ спросилъ Тидеманъ,
Иргенсъ не сказалъ — нтъ, во всякомъ случа онъ не отклонилъ этого приглашенія. Но въ общемъ, ему не доставляло большого удовольствія итти съ Тидеманомъ въ Грандъ, и, кром того, его злилъ этотъ толстый Мильде своей фамильярностью, да впрочемъ, вдь онъ могъ бы уйти сейчасъ же посл обда. Въ этомъ ему помогъ между прочимъ самъ Тидеманъ, какъ только онъ всталъ изъ-за стола, онъ расплатился и сейчасъ же простился, ему нужно было кое-что еще сдлать.

ГЛАВА III.

Тидеманъ направился на набережную въ складъ Генрихсена, онъ зналъ, что въ это время Олэ тамъ. Тидеману было за тридцать, у него были темные волосы и борода, но виски уже начинали сдть, и каріе глаза смотрли съ усталымъ выраженіемъ. Когда онъ тихо сидлъ и молчалъ, его тяжелыя вки поднимались и опускались, какъ будто онъ боролся со сномъ.
Онъ слылъ на очень основательнаго длового человка, былъ женатъ уже четыре года и имлъ двоихъ дтей.
Его бракъ начался самымъ лучшимъ образомъ, и прекрасныя отношенія между супругами не прекращались и до сихъ поръ, хотя людямъ это казалось непонятнымъ. Тидеманъ самъ не скрывалъ своего удивленія, что жена его любитъ. Онъ слишкомъ долго былъ холостымъ, черезчуръ много путешествовалъ, черезчуръ много жилъ по гостиницамъ — это онъ самъ говорилъ. Онъ любилъ звонить, когда ему что-нибудь нужно, онъ требовалъ обдъ въ непривычное время дня, когда это ему нравилось, не обращая вниманія на обденные часы. И Тидеманъ пускался въ подробности, такъ, напримръ, онъ не переносилъ, чтобъ жена наливала ему супъ, какъ могла его жена при всемъ своемъ добромъ желаніи догадаться, сколько ему нужно супу? А съ другой стороны, госпожа Ханка, артистическая натура двадцати двухъ лтъ, полная любви и жизни и смлая, какъ юноша, фру Ханка обладала большими способностями и жаждой знанія, она была желаннымъ гостемъ во всхъ собраніяхъ молодежи, будь то въ залахъ, или просто въ кружкахъ, и никто, или очень немногіе могли ей противостоять. Во всякомъ случа, у нея не было любви къ семейной жизни, къ домашнимъ работамъ, но она была здсь не при чемъ, это было, къ сожалнію, въ самомъ ея характер. Этотъ постоянный уходъ то за однимъ ребенкомъ, то за другимъ, въ теченіе двухъ лтъ, приводилъ ее въ отчаяніе. Боже мой, вдь она сама была еще почти ребенокъ, полна жизни и безразсудства, молодость ея была впереди.
Она боролась съ собой нкоторое время, но это, наконецъ, зашло такъ далеко, что молодая женщина плакала вс ночи напролетъ, но посл объясненія, происшедшаго, наконецъ, въ прошломъ году между супругами, фру Ханк больше не нужно было принуждать себя..
Тидеманъ вошелъ въ складъ. Холоднымъ, кисловатымъ запахомъ товаровъ изъ южныхъ странъ повяло на него, запахомъ кофе, масла и вина. Высокіе ряды ящиковъ съ чаемъ, связки корицы, зашитыя въ кору, фрукты, рисъ, пряности, цлыя горы мшковъ съ мукой, все это лежало сверху до низу въ опредленномъ порядк. Въ одномъ углу былъ спускъ въ погребъ, гд поблескивала въ полумрак посуда съ виномъ, съ мдными дощечками, указывавшими годъ выпуска вина, и гд громадные металлическіе сосуды съ масломъ были замурованы въ стну. Тидеманъ поклонился всмъ служащимъ, прошелъ черезъ помщеніе и взглянулъ черезъ круглое окошечко въ контору. Тамъ сидлъ Олэ и просматривалъ счетъ, написанный мломъ на доск. Олэ сейчасъ же оставилъ доску и пошелъ навстрчу своему другу.
Они были знакомы съ дтства, вмст были въ академіи и вмст провели лучшіе дни. И сдлавшись коллегами и конкурентами, они навщали другъ друга, какъ только это позволяла имъ ихъ работа, они не завидовали другъ другу, серьезное отношеніе къ длу сдлало ихъ смлыми и предпріимчивыми, они имли дло съ нагруженными кораблями, у нихъ постоянно были большія суммы передъ глазами, поразительный успхъ или грандіозное разореніе.
Тидеманъ любовался однажды маленькимъ катеромъ, принадлежавшимъ Олэ. Это было два года тому назадъ, когда стало извстно, что фирма Тидемана потерпла большую потерю на вывоз рыбы. Катеръ стоялъ около склада Генрихсена и обращалъ своей красотой общее вниманіе. Верхушка мачты была позолочена.
Тидеманъ сказалъ:
‘Мн кажется, что я никогда не видлъ такой красивой штучки’.
На это Олэ Генрихсенъ скромно отвтилъ:
‘Охъ, если бъ я хотлъ его продать, я бы не получилъ бы за него и тысячи кронъ!’
‘Я даю теб тысячу’, предложилъ Тидеманъ.
Пауза. Олэ улыбнулся.
‘Сейчасъ, немедленно?’ спросилъ онъ.
‘Да, случайно я это могу’. При этомъ Тидеманъ берется за карманъ и платитъ деньги.
Это происходило на склад, гд были вс служащіе, они смялись, шептались, разводили руками отъ удивленія. Тидеманъ ушелъ.
Нсколько дней спустя приходитъ Олэ къ Тидеману и говоритъ:
‘Ты бы не взялъ двухъ тысячъ за катеръ?’
‘А деньги при теб?’
‘Да, случайно’.
‘Давай ихъ!’ сказалъ Тидеманъ.
И катеръ снова сталъ принадлежать Олэ. Теперь Тидеманъ пошелъ къ Олэ, чтобъ провести съ нимъ часокъ. Оба друга уже боле не были дтьми. Они обращались другъ съ другомъ съ изысканной вжливостью и были искренно преданы другъ другу. Олэ беретъ шляпу и трость Тидемана и кладетъ ихъ на конторку, предлагая Тидеману мсто на маленькомъ двухмстномъ диван.
‘Что я могу теб предложить?’ — спрашиваетъ онъ его.
‘Благодарю, ничего’, — отвчаетъ Тидеманъ: ‘я только что изъ Гранда, гд я обдалъ’.
Олэ подвинулъ къ нему плоскій тоненькій ящичекъ съ гаванскими сигарами и все-таки спросилъ:
‘Можетъ быть, стаканчикъ 1812 года?’
‘Да, отъ этого я не откажусь, но вдь ты долженъ притащить его изъ погреба, это черезчуръ хлопотно’.
‘Помилуй, это пустяки’.
Олэ принесъ бутылку изъ погреба, нельзя было разобратъ, изъ чего она сдлана, толстый слой пыли покрывалъ бутылку, такъ что стекло имло видъ грубой матеріи. Вино было холодное, и на стекл выступали капли, а Олэ сказалъ:
‘За твое здоровье, Андрей!’
Они выпили. Наступила пауза.
‘Я, собственно говоря, пришелъ, чтобъ поздравить тебя’, сказалъ Тидеманъ. ‘Мн никогда не удавалось устроить подобнаго дльца!’
И на самомъ дл Олэ Генрихоенъ сдлалъ удачное дло, онъ самъ говорилъ, что это, собственно, не было его заслугой, просто ему повезло. А если уже непремнно нужно говорить о заслуг, то она принадлежитъ не только ему одному, но всей фирм. За операцію въ Лондон онъ долженъ благодарить своего агента. Дло же произошло слдующимъ образомъ: торговый корабль ‘Конкордія’ шелъ наполовину нагруженный кофе изъ Ріо и направлялся вокругъ Сенегамбіи въ Батурстъ, чтобы захватить партію кожъ, въ декабрьскія бури пошелъ дальше, у свернаго берега Нормандіи началъ течь, и былъ введенъ на буксир въ Плимутъ, какъ потерпвшій крушеніе. Весь грузъ былъ подмоченъ, половина была кофе. Этотъ испорченный кофе былъ промытъ, привезенъ въ Лондонъ и предназначенъ въ продажу, но продать его было немыслимо, морская вода и кожи сдлали его негоднымъ. Владлецъ предпринималъ сотни попытокъ, сталъ примнять краски, берлинскую лазурь, индиго, куркуму, хромъ желтый, мдный купоросъ, перетряхивалъ въ бочкахъ кофе вмст съ свинцовыми пулями, но ничего не помогало, и ему пришлось нести кофе на аукціонъ. Агентъ Генрихсена сдлалъ все, что могъ: тотчасъ же нашелся, предложилъ пустяшную цну, и кофе былъ оставленъ за нимъ. Тогда Олэ Генрихсенъ похалъ въ Лондонъ и сталъ примнять къ кофе всевозможныя средства, отмылъ свинцовую краску, прополоскалъ основательно и далъ вторично просохнуть. Наконецъ, онъ веллъ поджарить всю партію и запаковать въ громадные цинковые ящики, которые были герметически закупорены. Эти ящики стояли цлый мсяцъ нетронутыми, потомъ они были перевезены въ Норвегію, гд ихъ перенесли въ складъ, ящики одинъ за другимъ открывались, и кофе быстро продавался, — онъ казался совсмъ свжимъ, и фирма Генрихсена заработала на этомъ дл громадныя деньги.
Тидеманъ сказалъ:
‘Я узналъ объ этомъ нсколько дней тому назадъ и долженъ признаться, я восхищался тобою’.
‘Моя мысль о томъ, чтобы поджаритъ кофе, была удачна, и, благодаря этой хитрости, оно надлило его влагу, а все остальное…’
‘Но вдь ты самъ былъ заинтересованъ въ результат’.
‘Да, этого я не могу отрицать’.
‘А твой отецъ, что онъ сказалъ?’
‘Онъ узналъ объ этомъ позже всхъ. Нтъ, я не могъ посвятить его въ это дло, я думаю, онъ оттолкнулъ бы меня, лишилъ бы меня наслдства, хе-хе-хе.’
Тидеманъ посмотрлъ на него.
‘Гмъ, это все очень хорошо, Олэ. Но если ты хочешь приписать половину заслуги въ этомъ дл своему отцу, фирм, то ты не долженъ въ то же самое время разсказывать, что твой отецъ узналъ объ этомъ позже всхъ.
‘Ну, хорошо, теперь все равно’.
Въ это время вошелъ служащій и принесъ еще доску, на которой были написаны счета, онъ снялъ шляпу, поклонился, положилъ доску на конторку, снова поклонился и вышелъ. Въ то же время кто-то позвонилъ въ телефонъ.
‘Извини меня на минутку, Андрей, я хочу только… Это, врно, просто заказъ.’
Олэ подписалъ ордеръ, позвонилъ и отдалъ его служащему.
‘Я теб только мшаю,’ сказалъ Тидеманъ.
‘Вотъ здсь дв доски: возьмемъ каждый по одной, я теб помогу.’
‘Нтъ, ни въ какомъ случа,’ возразилъ Олэ: ‘недостаетъ, чтобы ты слъ и работалъ за счетами’.
Но Тидеманъ уже началъ. Эти странные штрихи и знаки въ пятьдесятъ рубрикъ ему были прекрасно знакомы, и онъ длалъ подсчеты на клочк бумаги. Оня стояли по обимъ сторонамъ бюро и по временамъ перебрасывались шуткой.
‘Но все таки мы совсмъ не должны забывать нашихъ стакановъ’.
‘Да, конечно’.
‘Сегодня для меня очень пріятный день, давно такихъ не было’, — сказалъ Олэ.
‘Неужели? Я только что хотлъ сказать то же самое. Я сейчасъ изъ Гранда, но… ахъ, да, у меня для тебя приглашеніе, въ четвергъ мы будемъ съ тобой вмст, прощальный праздникъ въ честь Ойэна. Будетъ довольно много народу’.
‘Такъ. Гд это будетъ?’
‘У Мильде, въ мастерской. Ты вдь придешь?’
‘Конечно’.
Они снова подошли къ конторк и продолжали писать.
‘Боже мой, помнишь ты старыя времена, когда мы вмст сидли на школьной скамь!’ — сказалъ Тидеманъ: ‘въ то время ни у кого изъ насъ не было бороды, мн кажется, какъ будто это было нсколько мсяцевъ тому назадъ, до того ясно все это вспоминается’.
Оле положилъ перо. Счетъ былъ конченъ.
‘Я хочу кое-что сказать теб… только ты не долженъ сердиться на меня, если теб это не понравится, Андрей… Нтъ, кончай свое вино, пожалуйста, я принесу другую бутылку, это вино не для такого дорогого гостя.
Съ этими словами Олэ вышелъ, онъ казался смущенъ.
‘Что съ нимъ такое?’ подумалъ Тидеманъ.
Олэ вернулся съ бутылкой, длинныя нити паутины покрывали ее, — казалось, что она изъ бархата. Онъ откупорилъ ее.
‘Я не знаю, какое оно’, сказалъ онъ и понюхалъ стаканъ. ‘Попробуй, это настоящее.— Я думаю, оно теб понравится, я забылъ, какого это года, — оно очень старое’.
Тидеманъ тоже понюхалъ, попробовалъ, поставилъ стаканъ и посмотрлъ на Олэ.
‘Ну, что, не противно?’
‘Нтъ’, отвчалъ Тидеманъ, ‘ни въ какомъ случа, но по моему, Олэ ты не долженъ бы приносить его’.
‘Хе-хе-хе, не стоитъ объ этомъ говорить, это вдь только бутылка вина…’
Пауза.
‘Кажется, ты хотлъ мн что-то сказать?’ спросилъ Тидеманъ.
‘Да, т.-е. я не то, чтобъ хотлъ, но…’ Олэ пошелъ и затворилъ дверь. ‘Я только думалъ, можетъ быть, ты не знаешь, и потому я хотлъ теб сказать, что на тебя клевещутъ и даже прямо унижаютъ тебя. И ты объ этомъ ничего не знаешь’.
‘Меня унижаютъ? Что же такое говорятъ?’
‘Плюнь на то, что говорятъ лично о теб, на это ты можешь не обращать вниманія, дло идетъ не объ этомъ. Говорятъ, что ты совсмъ не заботишься о своей жен, ты постоянно бываешь въ ресторанахъ, хотя ты женатый человкъ, ты предоставляешь ей итти своей дорогой и самъ поступаешь по своему произволу, на это ты долженъ обратить вниманіе. Нтъ, скажи откровенно, почему ты обдаешь не дома, а постоянно въ ресторанахъ? Я не хочу теб этимъ длать упрека, но… Вдь прежде этого не было. Нтъ, съ этимъ виномъ надо считаться, какъ я вижу. Пожалуйста, пей его, если оно теб нравится!…’
Взоръ Тидемана сразу сдлался рзкимъ и яснымъ. Онъ поднялся, прошелся нсколько разъ по комнат, потомъ снова слъ на диванъ.
‘Меня нисколько не удивляетъ, что люди говорятъ такъ про меня’, сказалъ онъ. ‘Я самъ способствовалъ тому, чтобъ распространялись про меня сплетни, это знаю я одинъ. Но, собственно говоря, это для меня безразлично.’ Тидеманъ поднялъ плечи и снова поднялся. Ходя взадъ и впередъ по комнат и уставившись въ одну точку, онъ бормоталъ про себя, что это все ему, собственно говоря, совершенно безразлично.
‘Но, милый человкъ, говорю теб, что это подлость, на которую нужно обратить вниманіе,’ вставилъ опять Олэ.
‘Это не врно, если думаютъ, что я пренебрегаю своей женой,’ продолжалъ Тидеманъ, ‘но я хотлъ предоставить ей полную свободу, понимаешь ты это? Да! Пусть она длаетъ, что хочетъ, къ этому соглашенію мы оба пришли, въ противномъ случа, она броситъ меня. Говоря это, онъ то садился, то снова вставалъ. ‘Я разсказываю это теб, Олэ, это въ первый разъ, и ни одному человку я этого не повторю. Но ты долженъ это знать, что я бгаю въ рестораны не потому, что это мн доставляетъ удовольствіе. Но что мн длать дома? Ханки нтъ дома, стъ нечего, въ комнатахъ ни одной человческой души. Мирнымъ соглашеніемъ мы уничтожили наше хозяйство. Теперь ты видишь, почему я хожу въ рестораны? Я себ не господинъ, я нахожусь или въ контор, или въ ресторан, я встрчаю моихъ знакомыхъ, среди которыхъ и она, мы сидимъ за однимъ столомъ и развлекаемся. Что же мн дома длать, скажи пожалуйста? Ханка въ Гранд, мы сидимъ за однимъ столомъ, часто другъ противъ друга, передаемъ другъ другу стаканы или графинъ. ‘Андрей,’ говоритъ она иногда, ‘будь такъ добръ, закажи кружку пива и для Мильде’. И, разумется, я заказываю пиво для Мильде. Я длаю это охотно и красню при этомъ. ‘Я тебя сегодня еще не видла’, говоритъ она мн, ‘ты такъ рано сегодня ушелъ. Да, поврьте мн, онъ очень милый супругъ!’ И при этомъ она смется. Мн доставляетъ удовольствіе, что она шутитъ, и я начинаю шутить вмст съ ней. ‘У кого на свт есть время ждать, пока ты кончишь свой туалетъ, въ особенности, если при этомъ есть контора, въ которой дожидается пять человкъ?’ говорю я. А истина въ томъ, что я, можетъ бытъ, въ продолженіе послднихъ дней совсмъ ея не видлъ. Понимаешь ли ты теперь, отчего я хожу по ресторанамъ? Черезъ два, три дня я хочу снова увидть ее и своихъ друзей, съ которыми я, насколько возможно, коротаю время. Но, само собою разумется, все это случилось, благодаря самому дружественному соглашенію, не думай ничего другого, ты долженъ знать, что я это нахожу превосходнымъ — все дло въ привычк.’
Олэ Генрихсенъ сидлъ съ открытымъ ртомъ.
Онъ сказалъ съ удивленіемъ:
‘Разв такъ дло обстоитъ? Однако я никогда не думалъ, что ваши взаимныя отношенія такъ далеко зашли’.
‘Что дальше? Ты находишь страннымъ, что она охотно бываетъ въ нашей компаніи? Но это вдь все извстные люди, художники, поэты, люди съ всомъ. И если правду сказать, Олэ, вдь это люди совсмъ другіе, чмъ мы, вдь и намъ нравится бывать съ ними. Ты говоришь далеко зашли? Нтъ, пойми меня хорошенько, ничего между нами далеко не зашло, все идетъ превосходно. Я не могъ всегда приходитъ изъ конторы домой въ назначенное время, оттого я шелъ въ ресторанъ и обдалъ тамъ. Было бы смшно, если бы Ханка для себя одной вела, хозяйство хорошо, слдовательно, и она стала со мной ходить въ ресторанъ. Впрочемъ, мы не каждый день ходимъ въ одно и то же мсто, иногда мы не встрчаемся, ну такъ что же такое? Это ничего.’
Пауза. Тидеманъ подпираетъ голову руками. Олэ спрашиваетъ:
‘Но кто же началъ эту игру: кто это предложилъ?’
‘Ха, неужели ты въ самомъ дл думаешь, что это былъ я? Что я могъ бы сказать своей жен: Ханка, ты должна итти въ какой-нибудь ресторанъ, потому что я хочу, чтобъ домъ былъ пустой, когда я прихожу домой обдать? Но какъ я теб уже объяснилъ, теперь все идетъ превосходно, такъ что это ничего… Что ты скажешь на то, что она не смотритъ на себя, какъ на замужнюю? Нтъ, на это ты ровно ничего не можешь сказать. Я говорилъ съ ней, говорилъ ей и такъ и этакъ, что она замужняя женщина, насчетъ хозяйства, семьи и т. д., а она на это возражала: ‘Ты говоришь замужняя, но вдь это же предразсудокъ’. Что ты скажешь на это, она называетъ это предразсудкомъ. Такъ что теперь я больше не говорю этого въ ея присутствіи, — она не замужемъ, ну хорошо, пусть такъ. Она живетъ тамъ, гд я, мы смотримъ за дтьми, выходимъ и приходимъ, разстаемся другъ съ другомъ. Это все ерунда, разъ это ее тшитъ.’
‘Но это смшно!’ вдругъ сказалъ Олэ. ‘Я не понимаю… что же, она думаетъ, что ты перчатка, которую можно выбросить. Почему же ты этого ей не сказалъ?’
‘Разумется, я ей это говорилъ. Но она хотла со мной развестись. Да, дважды. Что же я долженъ длать? Я не такой, чтобы сразу разстаться съ нею, — это придетъ позже, со временемъ. Но она права, когда говоритъ о томъ, что хочетъ развестись со мной, это я былъ противъ, въ этомъ она можетъ упрекнуть меня. Почему я ей не сказалъ серьезно своего мннія и за тмъ конецъ? Но, Боже мой, она хотла уйти, она это прямо сказала, и я это понялъ, это случилось дважды. Понимаешь ты меня?’
‘Да, я понимаю.’
Оба сидли нкоторое время молча. Олэ тихо спросилъ:
‘Да, но что же у твоей жены есть… я хочу сказать, любитъ она другого?’
‘Разумется,’ отвчалъ Тидеманъ. ‘Это выпало на долю одного…’
‘А ты знаешь, кто онъ?’
‘Какъ мн не знать этого! Но я этого не скажу никогда. Но я впрочемъ этого не знаю, откуда мн это знать. Кром того, едва ли она любить другого. Можетъ быть, ты думаешь, что я ревную? Пожалуйста, не воображай этого, Олэ, благодаря Бога, я умю держать въ рукахъ свой разсудокъ. Короче говоря, она не любитъ другого, какъ это люди предполагаютъ, все это не что иное, какъ шутка съ ея стороны. Можетъ быть, черезъ нкоторое время она снова придетъ и скажетъ: ‘Давай устроимъ снова нашу семейную жизнь и будемъ жить вмст.’ Я говорю теб, что это во всякомъ случа очень возможная вещь, я хорошо знаю ее. Съ недавнихъ поръ она снова полюбила дтей, я никого не знаю, кто бы такъ любилъ своихъ дтей, какъ она за послднее время. Ты долженъ прійти къ намъ въ гости… Помнишь, когда мы только что поженились? Да? Во всякомъ случа, недурная она была невста? Такой нельзя было бы пренебречь, не правда ли? Ха-ха-ха — ну что же, Олэ? Но ты долженъ бы теперь ее увидать, я хочу сказать, въ домашней обстановк, съ тхъ поръ, какъ она начала снова привязываться къ дтямъ. Этого нельзя описать. Она носитъ теперь черное бархатное платье… Нтъ, въ самомъ дл, ты долженъ какъ-нибудь прійти къ намъ…’
‘Благодарю тебя, непремнно.’
‘Мн кажется, что Ханка теперь по всей вроятности дома, такъ что я пойду посмотрю, не случилось ли чего-нибудь.’
Оба товарища допили стаканы и встали другъ противъ друга.
‘Да, да, я надюсь, что все пойдетъ къ лучшему,’ сказалъ Олэ.
‘Ахъ да, все устроится къ лучшему’, сказалъ также Тидеманъ. ‘Спасибо за сегодня, тысячу разъ спасибо, ты мой хорошій другъ. Насколько мн помнится, я никогда не проводилъ еще такого хорошаго часа’.
‘Итакъ, скоро ли я тебя увижу? Ты будешь мн очень нуженъ.’
‘Да, я скоро приду. Послушай!’ Тидеманъ остановился въ дверяхъ и еще разъ обернулся. ‘То, о чемъ мы говорили, мы никому не скажемъ, не правда ли? И въ четвергъ не покажемъ и виду, какъ будто ничего не случилось…’
Тидеманъ ушелъ.

IV.

Вечеръ опускается на городъ. Дла. кончаются, магазины закрываются, газъ потушенъ. Старые, посдвшіе хозяева запираются въ свои конторы, зажигаютъ лампы, достаютъ бумаги, справляются въ толстыхъ кассовыхъ книгахъ, заносятъ число, сумму и задумываются.
Между тмъ съ пароходовъ доносится непрерывный шумъ, — они до самой поздней ночи нагружаются и выгружаются.
Десять часовъ, одиннадцать. Кофейни биткомъ набиты, наплывъ постителей громадный, по улицамъ ходятъ всевозможные люди въ лучшихъ своихъ одеждахъ, провожаютъ другъ друга, свистятъ женщинамъ и исчезаютъ подъ воротами и въ погребкахъ. Извозчики стоятъ у подъздовъ и слдятъ за малйшимъ знакомъ проходящихъ, болтаютъ между собой о своихъ лошадяхъ и отъ нечего длать посасываютъ свои короткія трубки.
Проходитъ мимо женщина — дитя ночи, ее вс знаютъ, за ней идеть матросъ и господинъ въ цилиндр, — оба быстро шагаютъ, каждый хочетъ первымъ догнать ее. Затмъ проходятъ съ сигарами въ зубахъ два молодца, они громко говорятъ, лержа руки въ карманахъ, а за ними снова женщина, вслдъ за ней опять два господина, быстро шагающихъ, чтобъ настигнуть ее.
Но вотъ теперь вс башенные часы въ город одни за другими ударяютъ двнадцать медленныхъ ударовъ. Кофейни пустютъ, а изъ ресторановъ выходятъ потоки людей, отъ которыхъ несетъ пивомъ и жаромъ.
Въ гавани съ пароходовъ все еще раздается шумъ лебедокъ, и дрожки стучатъ по улицамъ, въ отдаленныхъ конторахъ одинъ купецъ за другимъ покончили со своими бумагами и мыслями, сдые господа захлопываютъ кассовыя книги, снимаютъ шляпы съ гвоздей, тушатъ лампы и идутъ домой.
Грандъ также выпускаетъ своихъ послднихъ гостей, — компанію, оставшуюся до самаго конца, молодыхъ, веселыхъ людей. Въ разстегнутыхъ пальто, съ тросточками подъ мышкой и со шляпами набекрень, плетутся они внизъ по улиц, громко разговариваютъ, напваютъ модную псенку и шикаютъ одинокой забытой женщин въ боа и блой вуали. Общество поднимается къ университету, говорятъ о литератур, о политик и, хотя среди нихъ нтъ разногласія, они все-таки вс очень возбуждены:
‘Хо-хо, разв Норвегія не самостоятельная страна! Разумется.’
‘Такъ разв она не иметъ права выступить самостоятельно. Подождите, президентъ общался взяться, какъ слдуетъ, за это дло, кром того, скоро будутъ выборы.’
И вс согласны съ тмъ, что выборы все покажутъ.
У университета трое изъ мужчинъ прощаются, и каждый идетъ своей дорогой домой, оба же оставшіеся ходятъ взадъ и впередъ, останавливаются передъ Грандомъ и обмниваются своими мнніями. Это Мильде и Ойэнъ. Мильде все еще разгоряченъ.
‘Я говорю, что если Стортингъ и на этотъ разъ будетъ колебаться, то я отправлюсь въ Австралію, здсь немыслимо будетъ оставаться’.
Ойэнъ молодъ и нервенъ, у него маленькое, круглое женственное лицо, блдное и усталое. Онъ прищуриваетъ глаза, какъ близорукій, хотя видитъ хорошо, голосъ у него мягкій и слабый.
‘Я совершенно не понимаю, какъ можетъ все это васъ такъ интересовать. Для меня это безразлично’. И Ойэнъ пожалъ плечами, ему надола политика. У него покатыя плечи, какъ у женщины.
‘Ну хорошо, я не буду больше тебя задерживать’, сказалъ Мильде. ‘Кстати, написалъ ты что-нибудь?’
‘Да, нсколько стихотвореній въ проз’, отвчаетъ Ойэнъ, тотчасъ же оживившись. ‘Между прочимъ, я очень жду того времени, когда попаду въ Торахусъ, — тогда я серьезно примусь за работу. Ты правъ, въ город немыслимо оставаться’.
‘Ну да, но я подразумвалъ всю страну, но… Да, значитъ, въ четвергъ вечеромъ въ моей мастерской?… Скажи, старый другъ, не найдется ли у тебя кроны?’
Ойэнъ разстегиваетъ пальто и достаетъ крону.
‘Спасибо, другъ, значитъ до четверга вечеромъ. Приходи пораньше, чтобъ помочь мн немного устроить… Боже мой, шелковая подкладка! И у тебя я просилъ лишь одну крону! Пожалуйста, прости меня, если я тебя этимъ оскорбилъ’. Ойэнъ улыбается и не обращаетъ вниманіе на шутку.
‘Я бы сказалъ, можно ли встртить теперь не на шелковой подкладк? Чортъ возьми, почемъ ты платишь за это?’ И Мильде щупаетъ костюмъ.
‘Ну, этого я не помню, я никогда не могу запомнить цифръ. Это не по моей части. Счета отъ портныхъ я откладываю въ сторону и всегда нахожу ихъ, когда перезжаю’.
‘Ха-ха-ха, практическій способъ, замчательно практично. Итакъ, ты не платишь?’
‘Нтъ, это въ рукахъ Божьихъ. Да, когда я разбогатю, тогда… Однако теб нужно итти, я останусь дома’.
‘Конечно, покойной ночи. Но слушай, совершенно серьезно, если у тебя есть еще крона…’
И Ойэнъ снова разстегиваетъ свое пальто.
‘Большое, большое спасибо. Да — вы поэты! Куда ты направляешься, напримръ, сейчасъ?’
‘Я здсь похожу немного и буду разсматривать дома. Я не могу спать, буду считать окна, — иногда это бываетъ совсмъ не глупо. Это даже настоящее наслажденіе, когда глазъ покоится на квадратахъ, на чистыхъ линіяхъ.— Да въ этомъ ты ничего не понимаешь’.
‘Напротивъ, я тоже въ этомъ кое-что смыслю. Но я думаю, что люди… прежде всего, люди. Мускулы и кровь, не правда ли? Вдь это тоже иметъ интересъ?’
‘Нтъ, мн надоли люди. Я долженъ сознаться въ этомъ къ своему стыду. Такъ, напримръ когда всматриваешься въ красивую пустынную улицу, ты не замчалъ, сколько въ ней красоты?’
‘Замчалъ ли я? Вдь я не слпой, говорю теб. Красота пустынной улицы, ея чары имютъ прелесть своего рода. Но все въ свое время. Да… однако я не буду дольше тебя задерживать. До свиданья, до четверга’.
Мильде поклонился, приложивъ трость къ шляп, повернулся и пошелъ снова вверхъ по улиц. Ойэнъ продолжалъ свой путь одинъ. Нсколько минутъ спустя онъ понялъ, что еще не окончательно потерялъ интересъ къ людямъ, онъ самъ себя обманывалъ, Первой попавшейся двушк, которая его окликнула, онъ отдалъ охотно дв кроны, оставшіяся у него, и молча пошелъ дальше. Онъ не сказалъ ни слова, его маленькая нервная фигурка исчезла прежде, чмъ двушка успла его поблагодарить. И вотъ, наконецъ, все стихло.
Работа въ гавани прекратилась. Городъ успокоился. Гд-то тамъ, вдали, раздаются глухіе шаги одинокаго человка, но только нельзя разобратъ, гд именно. Газъ безпокойно мигаетъ въ фонаряхъ, двое полицейскихъ стоятъ и разговариваютъ между собой. По временамъ они стучатъ сапогами, потому что ногамъ холодно. И такъ проходить вся ночь. Человческіе шаги то тамъ, то здсь, изрдка полицейскій стучитъ сапогами и мерзнетъ.

V.

Большая комната съ голубыми стнами и двумя раздвижными окнами, — своего рода сушильня. Посредин небольшая кафельная печь съ трубами, которыя поддерживаются проволоками, идущими отъ потолка.
На стнахъ эскизы, расписанные вера, палитры, по стнамъ стоятъ картины въ рамкахъ. Запахъ красокъ и табаку, сломанные стулья, кисти, разбросанныя пальто прибывшихъ гостей, старая резиновая калоша съ гвоздями и разнымъ ломомъ, на мольберт, отодвинутомъ въ уголъ, большой почти готовый портретъ Ларса Паульсберга.
Такой видъ имла мастерская Мильде.
Когда въ девять часовъ взошелъ Олэ Генрихсенъ, вс гости были уже въ сбор, а также и Тидеманъ къ женой, въ общемъ ихъ было десять, двнадцать человкъ. На всхъ трехъ лампахъ въ комнат были густые абажуры, такъ что свта среди табачнаго дыма было немного. Этотъ полумракъ былъ, по всей вроятности, изобртеніемъ фру Ханки. Потомъ пришли еще двое безбородыхъ господина, очень юные поэта, студенты, сложившіе въ школ лишь въ прошломъ году свои учебники. У обоихъ были стриженыя головы, казавшіяся почти голыми, одинъ изъ нихъ носилъ на цпочк маленькій компасъ.
Это были товарищи Ойэна, его поклонники и ученики, оба писали стихи.
Кром того, здсь былъ еще господинъ изъ редакціи газеты ‘Новости’, журналистъ Грегерсенъ, литераторъ и сотрудникъ листка, человкъ, оказывавшій своимъ друзьямъ большія услуги и не разъ писавшій замтки о нихъ въ листк. Паульсбергъ оказываетъ ему громадное вниманіе и говоритъ съ нимъ о ряд его статей.
‘Новые литераторы находятъ ихъ восхитительными’. Грегерсенъ отвчаетъ ему, гордясь вниманіемъ.
У него привычка коверкать слова, такъ что они звучатъ очень смшно, и никто не могъ длать это удачне его.
‘Довольно трудно писать рядъ такихъ статей’, говоритъ онъ: ‘такъ много писателей, которыхъ нужно включить сюда, — настоящій хаосъ!’
Слово ‘хаосъ’ заставляетъ смяться Паульсберга, и они мирно продолжаютъ разговоръ дальше.
Адвокатъ Гранде съ женой не появлялись.
‘Адвокатъ сегодня не придетъ?’ сказала фру Ханка и не упомянула его жену.
‘Онъ дуется’, — отвчалъ Мильде и началъ пить съ актеромъ Норемъ. ‘Онъ не хотлъ встрчаться съ Норемъ’.
Никто здсь не стсняется, перебиваютъ другъ друга, поютъ и шумятъ. О, мастерская Мильде, превосходное мсто, — какъ только въ нее входишь, тотчасъ же чувствуешь, что здсь можно говоритъ и длать, что хочешь.
Фру Ханка сидитъ на диван, Ойэнъ сидитъ около нея. Напротивъ, у другого конца стола сидитъ Иргенсъ, свтъ лампы падаетъ на его плоскую грудь. Фру Ханка почти не смотритъ на него. На ней бархатное платье, глаза ея слегка зеленоватые, верхняя губа немного коротка, такъ что видны ея зубы, видно, какіе они блые. Лицо у нея свжее и блое, красивый лобъ, не прикрытый волосами, волосы она носитъ гладкими, какъ монахиня.
Нсколько колецъ блестятъ на ея рукахъ, которыя она складываетъ на груди. Она дышеть тяжело и говоритъ черезъ столъ Иргенсу:
‘Какъ здсь жарко’.
Иргенсъ встаетъ и идетъ къ окну, чтобъ его открыть. Но противъ этого протестуеть голосъ фру Паульсбергъ.
— Нтъ, только не открытыя окна, Бога ради, этого она не переноситъ. Лучше сойти съ дивана. Тамъ въ глубин комнаты прохладне.
И фру Ханка встаетъ съ дивана. У нея медленныя движенія, когда она стоитъ, у нея видъ молодой двушки.
Проходя мимо, она посмотрла въ большое зеркало, отъ нея не пахнетъ духами, спокойно она беретъ своего мужа подъ руку и ходитъ съ нимъ взадъ и впередъ въ то время, какъ за столами пьютъ и разговариваютъ.
Тидеманъ говоритъ, разсказываетъ оживленно, немного форсированнымъ голосомъ о нагрузк ржи, объ одномъ извстномъ рижскомъ туз, объ увеличеніи налоговъ. Вдругъ онъ наклонился къ своей жен и говоритъ:
‘Да, сегодня я дйствительно доволенъ. Но прости, дорогая, — это тебя не интересуетъ… передъ тмъ, какъ уйти, ты видла Иду? Какая она миленькая въ своемъ бломъ платьиц. Когда придетъ весна, мы будемъ катать ее въ телжк’.
‘Ахъ да, подумай только, въ деревн. Я теперь уже жду этого съ нетерпніемъ’, сказала фру Ханка тоже оживленнымъ голосомъ. ‘Ты долженъ распорядиться, чтобы привели въ порядокъ садъ, луга, деревья. Да, какъ хорошо будетъ!’
Тидеманъ, съ неменьшимъ нетерпніемъ ждавшій весны, уже далъ приказаніе приготовитъ имніе, хотя еще и апрль не насталъ. Онъ въ восторг отъ радости своей жены и жметъ ея руку, его темные глаза блестятъ.
‘Я сегодня, правда, счастливъ, и все пойдетъ хорошо’.
‘Да… т.-е. что же пойдетъ хорошо?’
‘Нтъ, нтъ, ничего’, отвчалъ быстро мужъ. Онъ посмотрлъ въ землю и продолжалъ. ‘Дловая жизнь теперь въ разгар, нашъ денежный тузъ получилъ приказаніе покупать’.
Какъ онъ глупъ. Онъ опять сдлалъ ошибку и надодалъ своей жен дловыми разговорами. Но фру Ханка терпливо щадила его, никто бы не могъ отвтить лучше, чмъ она:
‘Ну, вдь это очень хорошо!’
Посл этихъ мягкихъ словъ онъ сдлался смле, онъ преисполненъ благодарности и хочетъ это показать, насколько возможно, онъ улыбается, У него влажные глаза, и онъ говоритъ глухимъ голосомъ:
‘Я хотлъ бы теб по этому поводу что-нибудь подарить, если ты хочешь. Можетъ быть есть что-нибудь такое, что теб особенно нравится, тогда?..’
Фру Ханка взглянула на него.
‘Нтъ, что съ тобой длается, мой другъ? Да, впрочемъ, ты могъ бы мн подарить сотню, другую кронъ, если хочешь. Спасибо, большое спасибо!’
Въ это время она замтила старую резиновую калошу, полную гвоздей и всякаго хлама, и полюбопытствовала:
‘Что это такое?’ Она оставляетъ руку мужа и несетъ осторожно калошу къ столу:
‘Что это такое, Мильде?’
Она трогаетъ своими блыми пальцами хламъ, подзываетъ Иргенса, находитъ одинъ предметъ за другимъ, вытаскиваетъ ихъ и задаетъ насчетъ ихъ вопросы.
‘Скажетъ мн кто-нибудь, что это такое?’ Она нашла ручку зонтика, которую сейчасъ же отложила въ сторону, потомъ локонъ волосъ, завернутый въ бумагу.
‘Здсь даже есть волосы, подойдите сюда и посмотрите’.
Даже самъ Мильде подошелъ
‘Оставьте волосы’, сказалъ онъ и вынулъ сигару изо рта. ‘Какимъ образомъ они попали туда? Волосы моей послдней любви, если я такъ смю выразиться’.
Этого было достаточно, чтобы разсмшитъ все общество. Журналистъ воскликнулъ:
‘А вы не видли у Мильде коллекцію корсетовъ? Покажи намъ корсеты, Мильде!’
Мильде не отнкивался, онъ пошелъ въ одну изъ сосднихъ комнатъ и принесъ пакетъ. Тамъ были блые и коричневые корсеты, блые уже потеряли свою первоначальную чистоту. Фру Паульсбергь спросила удивленно:
‘Но… они вдь ужъ ношеные?’
‘Ну, конечно, они ношеные, хе, хе, иначе Мильде не сталъ бы ихъ собирать. Они не имли бы тогда никакой цнности!’ И журналистъ смялся отъ всей души, что ему удалось сказать двусмысленность.
Но толстый Мильде свернулъ свои корсеты и сказалъ:
‘Это моя спеціальность, но, чортъ возьми, чего вы тамъ стоите и разсматриваете меня? Это мои собственные корсеты. Да, я самъ ихъ носилъ, разв вы этого не понимаете? Они мн понадобились, когда я началъ полнть, я шнуровался и думалъ, что это поможетъ. Но это не помогло’.
Паульсбергъ покачалъ головой и чокнулся съ актеромъ Норемъ.
‘За твое здоровье, Норемъ, — что это за глупость, что Гранде не хочетъ съ тобою встрчаться?’
‘Да Богъ его знаетъ’, возразилъ Норемъ, ужъ почти пьяный, ‘меня это самого удивляетъ, я и во сн не обижалъ его’.
‘Нтъ, онъ съ нкотораго времени начинаетъ важничать’.
На это Норемъ воскликнулъ радостно:
‘Вотъ, послушайте, Паульсбергъ тоже говорить, что Гранде начинаетъ важничать. Что вы скажете?’
Съ этимъ вс были согласны. Паульсбергъ рдко говорилъ такъ много, онъ обыкновенно сидлъ, прислушиваясь къ разговору, и никогда не вмшивался, онъ пользовался уваженіемъ всхъ. Только одинъ Иргенсъ полагалъ, что онъ въ состояніи состязаться съ нимъ, и онъ всегда ему противорчилъ.
‘Я не понимаю, какъ Паульсбергъ можетъ ршать за него’, сказалъ онъ.
Вс, озадаченные, посмотрли на него. Паульсбергъ не можетъ ршать? Хе-хе. Нтъ? Кто же тогда можетъ?
‘Иргенсь’, отвтилъ Паульсбергъ съ насмшливой серьезностью.
Иргенсъ посмотрлъ на него, они обмнялись суровыми взглядами. Фру Ханка вмшалась, сла на стулъ какъ разъ между ними и начала разговаривать съ Ойэномъ.
‘Послушайте’, сказала она сейчасъ же. ‘Ойэнъ хочетъ прочесть намъ свои послднія вещи — нсколько стихотвореній въ проз’.
Тогда вс расположились поудобне и приготовились слушать. Ойэнъ захватилъ стихотворенія съ собой, онъ досталъ ихъ изъ кармана, руки его дрожали.
‘Я все-таки долженъ попросить о снисхожденіи’, сказалъ Ойэнъ.
Тогда оба молодые студента, поэты со стрижеными головами, разсмялись, а тотъ, который носилъ компасъ на цпочк, сказалъ удивленно:
‘Да, если нужно оказывать вамъ снисхожденіе, тогда что же говорить о насъ!’
‘Шш, тише!’
‘Мое стихотвореніе называется ‘Приговоренный къ смерти’, — сказалъ Ойэнъ и началъ:’Я часто думалъ, что если мое скрытое преступленіе будетъ ужасно…’
‘Тише!— Да тише’.
‘Я былъ бы тогда приговоренъ къ смерти. И я сидлъ бы тогда въ темниц и зналъ бы, что въ минуту разставанія съ жизнью я буду спокоенъ и буду размышлять. Я вошелъ бы на ступени эшафота, усмхнулся бы и скромно попросилъ бы у всхъ позволенія сказать слово. И тогда я началъ бы говорить. Я попросилъ бы всхъ вывести поученіе изъ моей смерти. Это была бы рчь изъ глубины души, и огонь запылалъ бы въ серцахъ, когда я въ заключеніе сказалъ бы: прости… Теперь мое скрытое преступленіе обнаружилось. Да!! И я приговоренъ къ смерти. Я такъ долго сидлъ въ тюрьм, что меня оставили силы. Я взбираюсь по ступенямъ эшафота, солнце свтитъ, и у меня выступаютъ на глазахъ слезы. Я такъ долго сидлъ въ тюрьм, что совсмъ ослаблъ. И, кром того, солнце свтитъ, а я его не видлъ вотъ уже девять мсяцевъ, и вотъ уже девять мсяцевъ, какъ я не слышалъ, какъ поютъ птицы, я все это увидлъ снова лишь сегодня. Я улыбаясь, чтобъ скрытъ, что я плачу и прошу у стражи позволенія сказать слово’.
‘Но говоритъ мн нельзя. Несмотря на это, я все-таки хочу говорить не потому, что мн хотлось показать свое мужество, но просто мн бы хотлось сказать нсколько словъ отъ самого сердца, прежде чмъ умереть, — я не хочу умереть нмымъ, невинныя слова, никому не могущія причинить вреда, быстро сказать нсколько словъ прежде, чмъ мн зажмутъ ротъ, друзья, посмотрите, какъ свтитъ солнце!.. Я начинаю, но не могу говорить. Боюсь я чего-нибудь? Покидаетъ ли меня мое мужество? Ахъ, нтъ, у меня нтъ страха. Но я ослабъ и не могу говорить, но я вижу Божье солнце и деревья въ послдній разъ… Что это такое?.. Рыцарь съ блымъ знаменемъ! Тише, сердце мое, не трепещи! Нтъ, это — женщина съ блымъ покрываломъ, красивая, взрослая женщина моихъ лтъ, у нея такъ же обнажена шея, какъ и у меня. Я ничего не понимаю, но я начинаю плакать о бломъ покрывал, потому что я ослабъ, и мн кажется, что блое покрывало такъ красиво трепещетъ на зеленомъ фон деревьевъ. И оно такъ удивительно красиво разввается на солнц. Черезъ нкоторое время я не буду его больше видть… Нтъ, все-таки, когда моя голова упадетъ, я глазами на короткое мгновеніе увижу чудный небесный сводъ. Это возможно, если я только хорошо открою глаза въ ту минуту, когда упадетъ топоръ. И небо будетъ послднимъ, что я увижу. А не завяжутъ мн глаза, не положатъ мн повязку на глаза, оттого что я такъ слабъ и плачу? Но тогда все будетъ темно, и я буду лежатъ незрячимъ и не смогу сосчитать нитки въ платк. Какъ глупо я заблуждался, когда надялся съ обращеннымъ кверху лицомъ увидть чудный небесный сводъ. Меня кладутъ ничкомъ, меня кладутъ на животъ. На шею надваютъ хомутъ. И, благодаря повязк, я ничего не вижу. Подо мной виситъ маленькій ящикъ, я не могу видть даже маленькаго ящика, но я знаю, что въ него упадетъ моя голова. Ночь, непроницаемая темнота вокругъ меня. Я мигаю и думаю, что я еще живу, въ моихъ пальцахъ есть еще жизнь, и я цпляюсь за жизнь. Если бъ мн сняли повязку, я бы могъ еще что-нибудь видть, я бы могъ радоваться маленькимъ пылинкамъ на дн ящика и видть, какъ он малы. Тишина и мракъ. Кипучее молчаніе народа. Милостивый Боже! Окажи мн Свое милосердіе. Сними съ меня повязку. Милостивый Боже, я рабъ твой, сними съ меня повязку’.
Было совсмъ тихо въ мастерской. Ойэнъ отпилъ изъ своего стакана. Художникъ Мильде сидлъ и счищалъ какое-то пятно на своемъ костюм и ровно ничего не понималъ, онъ протянулъ свой стаканъ журналисту, чокнулся съ нимъ и шепнулъ:
‘За твое здоровье!’
Фру Ханка первая заговорила:
‘Да, да, Ойэнъ, какъ вы это все понимаете, какъ дрожитъ то, что вы пишете! Кипучее молчаніе народа.— Я слышу это и понимаю. Я нахожу, что это очень хорошо’.
Вс согласились съ этимъ, и Ойэнъ былъ тронутъ. Радость очень шла къ его молодому лицу.
‘Это только настроеніе’, — сказалъ онъ.
Ему бы очень хотлось услышать особое мнніе Паульсберга, но Паульсбергъ молчалъ.
‘Но зачмъ вы выбрали такую тему? Я хочу сказать — стихотвореніе въ проз? Да, да, это очень хорошо’.
‘Это, собственно говоря, мое настоящее призваніе’, отвчалъ Ойэнъ. ‘Романы у меня не выходятъ, у меня постоянно выходятъ стихи. Да, съ рифмой, или безъ нея, но всегда стихи. Послднее время я даже не пишу рифмъ’.
‘Чмъ выражается, собственно говоря, ваша нервность?’ спросила фру Ханка своимъ мягкимъ голосомъ. ‘Вдь это очень грустно, вы должны теперь непремнно позаботиться о томъ, чтобы выздоровть’.
‘Да, нужно попробовать. Напримръ, у меня бываетъ иногда такое чувство, какъ-будто что-то содрогается во мн, дрожитъ, почти раздираетъ меня. Я не могу ходитъ по коврамъ, потому что, если я что-нибудь уроню, то снова не найду. Никогда я не слышу, что оно падаетъ, и мн не приходить въ голову искать его. И оно такъ и лежитъ. Можете вы себ представить что-нибудь боле невыносимое, чмъ то, что оно тамъ лежитъ, и вы оставляете его тамъ лежать. Меня всегда мучаетъ, когда я ступаю на коверъ, я собираюсь съ силами, кладу руки въ карманъ, я пристально смотрю на пуговицы своего костюма, чтобъ ни одну изъ нихъ не потерять, и я нсколько разъ оборачиваюсь, чтобы видть, не потерялъ ли я чего-нибудь. Потомъ есть еще другія вещи, мучающія меня, странныя, навязчивыя мысли мучатъ меня. Я ставлю стаканъ съ водой на самый край стола и мысленно держу пари съ кмъ-нибудь, пари на громадныя суммы. Тогда я начинаю дуть на стаканъ, если же онъ падаетъ, то я проигралъ, проигралъ такую большую сумму, что я на всю жизнь банкротъ, если же онъ устоитъ, то я выигралъ и могу себ купитъ гд-нибудь на Средиземномъ мор дворецъ. То же самое бываетъ со мной, когда я поднимаюсь по незнакомымъ лстницамъ, если шестнадцать ступеней, — я выигралъ, если восемнадцать — проигралъ. Кром того, иногда появляются еще другія, очень смущающія меня обстоятельства, если, напримръ, лстница противъ всхъ ожиданій будетъ имть двадцать ступеней, что тогда я проигралъ, или выигралъ? Но я не уступаю, дло доходитъ до процесса, который я, конечно, проигрываю’.
‘Да, вы не должны смяться надъ этимъ, это очень плохо. Но это все еще сносно, я приведу вамъ еще нсколько другихъ примровъ. Пусть кто-нибудь въ сосдней комнат будетъ пть одинъ и тотъ же куплетъ какой-нибудь псни и будетъ пть не переставая, безъ остановки, допоетъ до конца и снова сначала, и, скажите пожалуйста, что это васъ не сведетъ съ ума?
Тамъ, гд я живу, есть такой человкъ, портной, который сидитъ, шьетъ и поетъ, и его псни безконечны. Хорошо. Вы этого не выдерживаете, вскакиваете, какъ безумный, и уходите изъ комнаты. Но тутъ вы попадаете на другое терзаніе: на улиц вы встрчаете человка, какого-нибудь знакомаго, съ которымъ вы вступаете въ разговоръ. Въ продолженіе этого разговора вамъ приходитъ въ голову что-то очень пріятное, что вы, можетъ быть, получите нчто, надъ чмъ вамъ хотлось бы подумать и, какъ слдуетъ, имъ насладиться. Но въ то время, какъ вы стоите и разговариваете съ человкомъ, вы забываете это пріятное, забываете совершенно эти пріятныя мысли и потомъ уже никакъ не можете ихъ вспомнитъ’.
‘Тогда настаетъ боль, страданія. Васъ мучаетъ, что вы упустили это пріятное, тайное наслажденіе, которое вы могли бы имть безъ усилій, безъ всякихъ затратъ’.
‘Да, это странно. Но какъ только вы попадете въ деревню, въ сосновый лсъ, все это пройдетъ’, сказала фру Ханка материнскимъ тономъ.
Мильде поддержалъ ее.
‘Конечно, это будетъ такъ. И вспомни насъ, когда попадешь въ свое царство’.
‘Ты встртишь тамъ Андрея Бондезена’, сказалъ журналистъ. ‘Онъ живетъ тамъ, занимается адвокатурой и политикой. Чортъ бы его побралъ, въ слдующій разъ его наврно выберутъ’.
Олэ Генрихсенъ все время смирно сидлъ на своемъ стул, порой спокойно разговаривалъ со своимъ сосдомъ, или же совершенно молчалъ и курилъ сигары. Ему также былъ знакомъ Торахусъ, онъ посовтовалъ Ойэну постить Хардскую темницу, это всего въ четверти мили отъ Торахусъ. хать нужно по вод, по обимъ сторонамъ густой лсъ, а Хардская темница выступаетъ, какъ маленькій блый мраморный дворецъ на опушк лса.
‘Откуда ты это все знаешь!’ спросилъ Иргенсъ, удивившись, что слышитъ Олэ Генрихсена.
‘Я путешествовалъ тамъ пшкомъ’, отвчалъ Олэ, немного смутившись. ‘Насъ было двое, другой былъ товарищъ по академіи. Мы постили Хардскую темницу и получили тамъ молока’.
‘Поздравляю, господинъ академикъ!’ воскликнулъ насмшливо журналистъ.
‘А теб непремнно нужно что-нибудь намекнуть’, продолжалъ Олэ Генрихсенъ. ‘Хардскіе Линумы удивительно милые люди, кром того, въ дом тамъ есть еще молодая дочка, въ которую, если ты захочешь, можешь влюбиться’.
‘Хе, хе. Нтъ, ужъ въ чемъ другомъ можно упрекнуть Ойэна, но дамъ онъ оставляетъ въ поко’, сказалъ добродушно пьяный актеръ Норемъ.
‘Поздравляю, господинъ академикъ!’ снова закричалъ журналистъ.
Олэ Генрихсенъ посмотрлъ на него.
‘Ты подразумваешь меня?’
‘Ну, конечно, тебя, само собою разумется. Хе-хе! Разв ты не былъ въ академіи? Ну значитъ ты академикъ?’
У журналиста также была разгоряченная голова.
‘Я былъ только въ академіи торговли’, сказалъ Олэ.
‘Да, да, ты лавочникъ, во всякомъ случа. Но этого же не нужно стыдиться. Не правда ли, Тидеманъ? Разв нужно стыдиться того, что ты лавочникъ? Я говорю, что этого не нужно стыдиться, — не правда ли?’
Тидеманъ ничего не отвчалъ.
Журналистъ самымъ глупйшимъ образомъ привязался къ своему вопросу, онъ хмурилъ лобъ и думалъ лишь объ одномъ, какъ бы не забытъ то, что онъ спросилъ. Онъ начиналъ сердиться и требовалъ отвта.
Фру Ханка сказала вдругъ спокойнымъ голосомъ:
‘Тише, теперь Ойэнъ хочетъ прочесть намъ свое второе стихотвореніе !’
Паульсбергъ и Иргенсъ сдлали гримасы, но никто ничего не сказалъ. Паульсбергъ даже ободряюще кивнулъ.
Когда водворилась тишина, Ойэнъ всталъ, отступилъ немного и сказалъ:
‘Я знаю это стихотвореніе наизусть. Оно называется ‘Сила любви’.
‘Мы хали по желзной дорог, по незнакомой намъ мстности, незнакомой для меня, незнакомой и для нея. Мы были чужіе другъ другу: мы никогда раньше не встрчались. ‘Отчего она такъ молчаливо сидитъ’, подумалъ я. И я наклонился къ ней и сказалъ, а сердце мое стучало:
‘Что-нибудь васъ огорчаетъ, фрекэнъ? Покинули вы друга тамъ, откуда вы дете, очень хорошаго друга?’
‘Да’, — возразила она, ‘очень хорошаго друга’.
‘И теперь вы не можете забыть этого друга?’ спросилъ я.
И она отвтила, покачавъ головой:
‘Нтъ, нтъ, я не могу его забытъ’.
Она замолчала. Говоря со мной, она не смотрла на меня.
‘Могу я прикоснуться къ вашей кос?’ спросилъ я ее. ‘Какая чудная коса, какъ она хороша !’
‘Мой другъ цловалъ ее’, возразила она и оттолкнула мою руку.
‘Простите меня’, сказалъ я, наконецъ, и сердце мое стучало все громче. ‘Смю я взглянутъ на ваше золотое кольцо, оно изъ блестящаго золота и тоже удивительно красиво. Я бы хотлъ посмотрть его поближе, чтобы порадоваться за васъ’.
Но и на это она сказала — нтъ — и сказала:
‘Его далъ мн мой другъ’
И она еще дальше отодвинулась отъ меня.
‘Простите меня…’
Проходитъ нкоторое время, поздъ мчится, дорога длинная, длинная и скучная. Намъ ничего не остается длать, какъ прислушиваться къ шуму колесъ. Мимо проносится локомотивъ, желзо стучитъ объ желзо, я пугаюсь, она же нтъ, она думаетъ только о своемъ друг. А поздъ мчится дальше.
Тогда она посмотрла на меня въ первый разъ, — глаза у нея голубые.
‘Становится темне’, говоритъ она.
‘Мы приближаемся къ туннелю’, отвчалъ я.
И мы прозжали черезъ туннель. Проходитъ нкоторое время. Она нетерпливо смотритъ на меня и говоритъ:
‘Мн кажется, что опять становится темне?’
‘Мы у второго туннеля. Всего ихъ три туннеля’, отвчаю я: ‘у меня есть карта, хотите посмотрть?’
‘Я боюсь’, сказала она и подсла ближе.
Я на это ничего не сказалъ.
Она спросила улыбаясь:
‘Вы говорите три туннеля, значитъ, есть еще одинъ, кром этого?’
‘Да, еще одинъ’.
Мы влетаемъ въ туннель, и я чувствую, что она совсмъ близко около меня, ея рука касается моей руки. Потомъ длается снова свтло, и мы снова на свобод. Мы демъ четверть часа. Теперь она сидитъ около меня, такъ близко, что я чувствую ея теплоту.
‘Вы теперь можете трогать мою косу’, сказала она. ‘Да и разсматривать мое кольцо, вотъ оно’.
Я взялъ ея косу въ свою руку, но кольца ея я не бралъ, потому что ея другъ далъ его ей.
Она улыбнулась этому и уже больше не предлагала мн его.
‘У васъ такіе жгучіе глаза и зубы у васъ такіе блые’, сказала она и совсмъ смутилась. ‘Я боюсь послдняго туннеля, подержите мою руку, когда мы въ него въдемъ. Нтъ, нтъ, не держите мою руку, я не хотла этого сказать. Я пошутила только, но говорите со мной’.
Я общался исполнить то, о чемъ она меня просила.
Нсколько минутъ спустя она смялась и говорила:
‘Я не боялась послдняго туннеля, но я боюсь вотъ этого’.
Она посмотрла мн въ лицо, желая узнать, что я ей на это отвчу, а я сказалъ: ‘этотъ и есть самый длинный, онъ безконечно длиненъ’. Ея смущеніе дошло до послдней степени.
‘Да нтъ же, нтъ никакого туннеля’, воскликнула она, ‘вы дразните меня, и не будетъ никакого туннеля’.
‘Нтъ, еще есть послдній туннель, посмотрите!’ И я указалъ ей на мою карту.
Но она не хотла ничего ни слышать, ни видть.
‘Нтъ, нтъ, никакого туннеля нтъ, и говорю я вамъ, что нтъ его’, сказала она немного спустя.
Она облокотилась назадъ. полузакрыла глаза и улыбнулась.
Поздъ свиститъ, я выглядываю наружу, мы приближаемся къ зіяющей пасти. Я вспоминаю что общался разговаривать съ ней, наклоняюсь и чувствую въ темнот ея руки вокругъ моей шеи.
‘Говорите со мной, говорите со мной’, шепчетъ она съ стучащимъ сердцемъ. ‘Но отчего вы со мной не говорите?’
Я слышалъ, какъ стучало ея сердце, и въ ту минуту я приложилъ ротъ къ ея уху и сказалъ:
‘Теперь вы забыли вашего друга?’
Она прислушалась, задрожала и въ то же самое мгновеніе оставила мою шею, оттолкнула меня обими руками и упала во всю длину на диванъ.
Я отодвинулся… Я слышалъ, какъ она въ темнот начала рыдать.
‘Это была сила любви’, кончилъ Ойэнъ.
Снова настало молчаніе въ мастерской. Мильде все еще сидлъ съ широко раскрытымъ ртомъ.
‘Ну да, а что же дальше?’ сказалъ онъ и все еще ждалъ заключенія. ‘Разв ты уже кончилъ? Но неужели этимъ дло и кончилось? Ничего боле безумнаго я еще никогда не слышалъ. Нтъ, поэзія, въ которую вы, молодежь, ударились, мднаго гроша не стоитъ. Хе, ‘теперь вы забыли вашего друга’, ‘вашего друга вы не должны забывать’. ‘Хе-хе!’ Мужчины громко разсмялись. Все впечатлніе исчезло. Поэтъ съ компасомъ на цпочк запальчиво всталъ, указалъ на Мильде и воскликнулъ:
‘Этотъ господинъ ничего не смыслитъ въ современной поэзіи’,
‘Современная поэзія? Но если вы всякій вздоръ называете современной поэзіей, то каждая вещь должна имть по крайней мр хоть конецъ’.
Ойэнъ поблднлъ отъ ярости:
‘Значитъ, ты совершенно не понимаешь моихъ положеній?’ сказалъ онъ, странно возбужденный и весь дрожа. ‘Впрочемъ, ты неотесанный малый, Мильде, и отъ тебя ничего другого и ждать нельзя’.
Только теперь толстый художникъ понялъ, какъ онъ разстроилъ его, онъ никакъ не ожидалъ такого дйствія своихъ словъ.
‘Неотесанный малый’, возразилъ онъ добродушно, ‘ну, вотъ, мы теперь вдругъ начали ссориться, во всякомъ случа я не хотлъ тебя обидть, Ойэнъ. Разв ты думаешь, что я не получалъ удовольствія? Удовольствія отъ твоего стихотворенія? Напротивъ, поврь мн. Я говорю только, что это немного безплотно. Это эирно! Ты долженъ врно понять меня: разумется, это очень красиво, удивительно мило, коротко, хорошо, это относится къ лучшему, что ты до сихъ поръ написалъ. Разв ты не понимаешь шутки?’
Но старанія Мильде поправить дло не помогали, тихое настроеніе исчезло, смялись, шумли больше, чмъ прежде, и предоставили всему итти, какъ угодно. Посреди этого шума актеръ Норемъ распахнулъ окно и началъ пть на улицу. Чтобы утшить немного Ойэна, фру Ханка положила свою руку на его плечо и общала быть при его отъзд на вокзал.
Да, она и вс другіе — они вс придутъ. Когда онъ думаетъ ухать?
‘Не правда ли’, обратилась она къ Олэ Генрихсенъ: ‘мы вс будемъ на вокзал, когда Ойэнъ будетъ узжать?’
Тогда Олэ Генрихсенъ далъ совершенно неожиданный отвтъ, удивившій даже фру Ханку. Олэ Генрихсенъ не только будетъ на вокзал, но даже проводитъ Ойэна въ Торахусъ. Да, это ему только что пришло въ голову, онъ хочетъ немного прохаться, кром того у него тамъ дла… И это было настолько серьезно, что онъ взялъ Ойэна за петлицу и началъ уговариваться съ нимъ насчетъ дня отъзда.
Журналистъ пилъ вмст съ фру Паульсбергъ, державшей свой стаканъ, какъ кружку. Во избжаніе сквозняка они пересли на диванъ и начали разсказывать другъ другу анекдоты. Фру Паульсбергъ знала исторію про адвоката и потомъ еще про дочь пастора В. Она дошла до самаго ршительнаго мста, какъ вдругъ сразу оборвала.
Журналистъ, заинтересованный, спрашивалъ возбужденно:
‘Ну и что же?…’
‘Погодите немного’, отвчала фру Паульсбергъ, улыбаясь, ‘должна же я, по крайней мр, имть время, чтобъ покраснть.’
И, громко смясь, она дошла до ршительнаго мста.
Въ это самое время Норемъ съ шумомъ отошелъ отъ окна, ему что-то вдругъ пришло въ голову, и онъ такъ закричалъ, что вся компанія вздрогнула:
‘Тише! не шумите, тогда вы увидите нчто. Отворите то окно и посмотрите наружу, тамъ стоитъ мальчикъ съ газетами, около фонаря. Теперь смотрите!.. Олэ Генрихсенъ, есть у тебя крона?’
Получивъ крону, онъ раскалилъ ее на ламп. Теперь было такъ тихо, что можно было ясно разслышать, какъ мальчикъ выкрикивалъ на улиц газеты.
‘Теперь смотрите’, сказалъ Норемъ опять, ‘встаньте около окна и подождите минутку, я сейчасъ приду’. Онъ поспшилъ, насколько вообще онъ могъ это сдлать, къ окну и крикнулъ, мальчику:
‘Смотри, мальчишка, вотъ теб крона, становись подъ окномъ и лови’.
Крона со звономъ упала на мостовую, мальчикъ поймалъ ее, но сейчасъ же съ яростной бранью отбросилъ ее.
‘Послушайте, какъ онъ ругается’, смялся Норемъ, ‘смотрите, какъ онъ облизываетъ себ пальцы… Ну, чортъ, хочешь ты получить крону? Вонъ она тамъ лежитъ’.
Стиснувъ зубы, мальчикъ посмотрлъ наверхъ въ окно:
‘Но вдь она горячая!’ сказалъ онъ.
‘Горячая? Ха-ха-ха, она горячая? Говорю теб серьезно, хочешь ты крону, или я долженъ спуститься и взять ее обратно?’
Тогда мальчикъ сунулъ монету между газетами и побжалъ. Норемъ хотлъ заставить его поблагодарить за подарокъ, снять шляпу и поблагодарить, но этого ему не удалось. Мальчикъ послалъ нсколько ругательствъ по направленію къ окну и все облизывалъ свои пальцы. Потомъ побжалъ изо всхъ силъ, боясь, чтобъ его не нагнали. Норемъ нсколько разъ звалъ полицію.
Это была послдняя счастливая выдумка весело настроеннаго актера въ этотъ вечеръ, потомъ онъ забрался въ уголъ мастерской и тамъ задремалъ.
‘Кто знаетъ, который теперь часъ?’ спросила фру Паульсбергъ.
‘Только меня не спрашивайте’, отвчалъ журналистъ Грегерсенъ и указалъ, смясь, на карманъ жилета: ‘прошло уже много дней съ тхъ поръ, какъ у меня здсь были часы’.
Оказалось, что былъ часъ ночи. Къ половин второго фру Ханка и Иргенсъ совсмъ исчезли. Иргенсъ попросилъ у Мильде жженаго кофе и посл этого его никто не видлъ. Никто не обратилъ вниманія на то, что они оба исчезли, никто не спрашивалъ о нихъ.
Тидеманъ сидлъ и разговаривалъ съ Олэ Генрихсенъ объ его поздк въ Торахусъ.
‘Но разв у тебя есть на это время?’ спросилъ онъ.
‘Да. я найду на это время’ отвтилъ Олэ, ‘я теб кое-что потомъ раскажу’.
За столомъ Паульсберга говорили о положеніи страны. Мильде опять объявилъ, что онъ собирается перебраться въ Америку. ‘Но надюсь, Стортингъ не разойдется на этотъ разъ по домамъ, не постановивъ чего-нибудь’.
‘Мн совершенно безразлично, что онъ длаетъ’, сказалъ журналистъ изъ ‘Новостей’. ‘Судя по тому, какъ теперь обстоятъ дла, Норвегія кажется мн погибшей страной. Мы разлзаемся по всмъ швамъ, недостатокъ силъ чувствуется какъ въ политик, такъ и въ гражданской жизни. Какъ грустно видть это всеобщее паденіе. Такъ, напримръ, несчастные остатки духовной жизни, такъ высоко вспыхнувшей было въ 70-ыхъ годахъ, дошедшей до апогея. Старики пошли дорогой всхъ смертныхъ. Кто можетъ взять на себя ихъ работу? Мн надоло декадентство, и я чувствую себя хорошо лишь въ высоко-нравственной жизни’. Вс посмотрли на журналиста, — что сдлалось съ этимъ веселымъ малымъ? Хмель его немного прошелъ, онъ говорилъ довольно чисто и не искажалъ ни одного слова. Что хотлъ онъ этимъ сказать? Но хитрость его обнаружилась, когда онъ сказалъ, что ему надоло декадентство, и что онъ хорошо себя чувствуетъ лишь въ высоко-нравственной жизни, тогда вс гости разразились громкимъ смхомъ и поняли, что это была не что иное, какъ изысканная шутка.
Шутникъ всхъ ихъ надулъ.
Несчастные остатки духовной жизни семидесятыхъ годовъ!
Разв Паульсбергъ, Иргенсъ, Ойэнъ и оба бритые поэты и цлая масса вновь выступившихъ поэтовъ не. считались первоклассными писателями?
Журналистъ смялся вмст съ ними, отиралъ потъ со лба и смялся. Вс были того мннія, что этотъ человкъ обладалъ большимъ запасомъ свдній, еще не истраченныхъ въ своемъ листк. И можно было ждать отъ него, что онъ еще напишетъ книгу, какое-нибудь замчательное произведеніе.
Паульсбергъ сидлъ и принужденно смялся. Онъ былъ, собственно говоря, отчасти огорченъ, что въ продолженіе всего вечера ни разу не упомянули ни объ одномъ изъ его романовъ, ни даже объ его книг о прощеніи грховъ. Вотъ почему, когда журналистъ спросилъ его мнніе о духовной жизни Норвегіи въ общихъ чертахъ, онъ коротко отвтилъ:.
‘Я вдь высказался объ этихъ вещахъ гд-то въ моихъ произведеніяхъ’.
‘Да, да, конечно, если припомнить, то это вспоминается’. Разумется, совершенно врно. Въ одномъ мст была замтка.. Фру Паульсбергъ могла даже цитировать эту замтку и назвать страницу.
Но Паульсбергъ перебилъ:
‘Я приду, значитъ, завтра и попозирую теб, Мильде’, сказалъ онъ, взглянувъ на мольбертъ. Онъ поднялся, опорожнилъ стаканъ и началъ доставать свое пальто. Его жена тоже встала и сказала:— покойной ночи, она пожала всмъ крпко руку. Въ дверяхъ они встртили фру Ханку и Иргенса и сказали имъ коротко:— покойной ночи.
Съ этой минуты вс оставшіеся сдлались неудержимо веселы. Они пили, какъ губки, и даже оба молодые поэта пили, поскольку имъ позволяли силы, и съ красными глазами говорили о Бодлэр. Никто уже боле не сдерживался. Мильде хотлъ имть объясненіе, почему Иргенсъ требовалъ у него жженаго кофе. На что онъ ему? Вдь не цловалъ же онъ фру Ханку? Да чортъ его знаетъ! Тидеманъ слышитъ это и смется вмст съ ними, смется громче, чмъ кто-либо, и говоритъ: ‘Да, ты правъ, самъ чортъ не разберетъ его, эту шельму!’
Тидеманъ былъ трезве, чмъ когда-либо.
Журналистъ началъ говорить по поводу жженаго кофе, о дурномъ дыханіи вообще. Онъ говорилъ громко и смотрлъ на всхъ. Откуда происходитъ скверное дыханіе? Отъ гнилыхъ зубовъ, отъ пустыхъ зубовъ, хе-хе! Зубъ съ дупломъ заражаетъ весь ротъ. И онъ началъ подробне объяснять, почему зубъ съ дупломъ заражаетъ весь ротъ.
Нтъ, никто больше не стснялся, тонъ становился все свободне, и разговоры принимали боле рзкій характеръ. Жеманство — это горе Норвегіи, лучше пусть погибнетъ по невднію молоденькая дочь, чмъ посвятить ее во все въ свое время. Жеманство это порокъ, который въ настоящее время достигъ своего расцвта. ‘Чортъ возьми, для этого должны быть откровенные люди, которые кричали бы на улицахъ распутныя слова для того, чтобы молодыя двушки во-время знакомились съ вопросами жизни… Что ты тамъ ворчишь, Тидеманъ?’
Нтъ, Тидеманъ не ворчалъ, и Олэ Генрихсенъ тоже не ворчалъ. Откровенные люди, это въ высшей степени оригинальная мысль ! Ха-ха!
Мильде отвелъ Тидемана въ сторону:
‘Дло въ томъ, нтъ ли у тебя случайно нсколько кронъ’, сказалъ онъ.
Да, Тидеманъ пока еще не разоренъ. Сколько? Десять?
‘Спасибо, большое спасибо, дружище, я теб ихъ верну’, сказалъ Мильде совершенно серьезно: ‘ты получишь обратно при первой возможности. Ты честный парень. Я еще третьяго дня говорилъ, что вы, торговцы, рдкіе люди, именно такъ я выразился. Вотъ теб моя рука’.
Наконецъ, фру Ханка поднялась, чтобы уходить. День уже брезжилъ.
Ея мужъ стоялъ невдалек отъ нея.
‘Да, Ханка, правда, пойдемъ’, сказалъ онъ и держалъ уже для нея руку наготов.
Она бросила ему взглядъ и сказала:
— Благодарю тебя, мой другъ, у меня уже есть провожатый’.
Прошло нкоторое время, прежде чмъ онъ могъ собраться съ духомъ.
‘Ну хорошо’, сказалъ онъ улыбаясь: ‘пусть такъ, я только думалъ…’
Онъ снова подошелъ къ окну.
Фру Ханка всхъ обошла и пожелала покойной ночи. Когда она подошла къ Иргенсу, она шепнула ему горячо, еле слышно:
‘Значитъ, завтра, въ три’.
Она удержала руку Ойэна и спросила, когда онъ детъ. Не забудетъ онъ написать по своемъ прізд въ Торахусъ? Поэты постоянно забываютъ самое важное. Завтра онъ долженъ телеграфировать.
До свиданія. Поправляйтесь скорй…— Она обращалась съ нимъ по-матерински до самой послдней минуты.
Ее провожалъ журналистъ.

VI.

‘Ты общался мн что-то разсказать, Олэ’, сказалъ Тидеманъ.
‘Да, я знаю, ты удивляешься, что я ду въ Торахусъ? Чтобъ не распространяться, я сказалъ, что тамъ у меня дла. Это неправда, это у меня нечаянно вырвалось, я тамъ никого не знаю, кром Линумъ. Я не хочу говорить больше, чмъ это есть на самомъ дл: я былъ однажды въ Хардесфогтей! Ты не можешь себ представить ничего боле смшного, мы пришли туда, какъ два жаждущихъ странника, и получили молоко, позже я встртилъ семью здсь, когда они были въ город, въ прошлую осень и теперь зимой. Это большая семья, ихъ всего, вмст съ учителемъ, семь человкъ, старшую дочь зовутъ Агатой. Потомъ я теб разскажу больше про этихъ людей. Агат 17-го декабря минуло 18 лтъ, теперь, значитъ, ей девятнадцатый идетъ, я случайно вспомнилъ, какъ она мн объ этомъ говорила. Короче говоря, мы не помолвлены, я не хочу этого сказать, но послднее время мы съ ней въ переписк. Я еще не знаю, что изъ этого выйдетъ… Что ты объ этомъ думаешь?
Тидеманъ былъ чрезвычайно удивленъ. Онъ даже остановился.
‘Но объ этомъ я ровно ничего не зналъ, ты никогда не говорилъ мн ни слова’.
‘Нтъ, но я этого не могъ сдлать. На что я могъ разсчитывать, вдь она такъ еще молода! Предположимъ, что она сама это придумала, что я пріду. Ничего, вдь, дурного не произошло, поскольку это касается ея, и она нисколько не скомпрометтирована… Впрочемъ, ты долженъ посмотрть на нее, Андрей, — у меня есть фотографія, да, собственно говоря, она мн не дала ея, я чуть не силой взялъ ее у нея, но…’
Они остановились на минуту и разсматривали фотографію.
‘Очень милая’, сказалъ Тидеманъ.
‘Да, не правда ли? Я очень радъ, что ты это находишь. Я увренъ, что ты ее полюбишь’.
Они пошли дальше.
‘Итакъ въ добрый часъ!’ сказалъ Тидеманъ и снова остановился.
‘Благодарю тебя’.
Вскор посл этого Олэ прибавилъ: ‘Да, я говорю, благодарю, потому что, въ сущности, это почти такъ, какъ будто договорено. Я поду туда и привезу ее съ собой въ городъ.
Они дошли почти до площади передъ вокзаломъ, когда Тидеманъ вдругъ уставился въ одну точку и шепнулъ:
‘Не моя ли это жена тамъ идетъ?’
‘Да, разумется’, отвтилъ шопотомъ Олэ. ‘Я видлъ эту даму все время впереди насъ и только сейчасъ узналъ, кто она’.
Фру Ханка шла одна домой, журналистъ вовсе не провожалъ ея.
‘Слава Богу!’ сказалъ Тидеманъ невольно. ‘Мн она сказала, что у нея есть провожатый, а теперь она идетъ совершенно одна. Разв она не милая? И направляется она прямо домой. Но, послушай, зачмъ же она мн сказала, что у нея есть провожатый?’
‘Не надо такъ строго смотрть на это’, возразилъ Олэ. ‘Она просто, можетъ быть, не хотла, чтобы ее провожалъ кто-нибудь: ни ты, ни я, ни кто либо другой. Разв не могло быть, что она была въ такомъ настроеніи? У молодыхъ женщинъ, какъ и у насъ, бываютъ настроенія’.
‘Да, разумется, это совершенно справедливо’.
На этомъ Тидеманъ успокоился, онъ былъ счастливъ, что жена его одна и шла домой, — вотъ, почему онъ сказалъ нервно-радостно: ‘Знаешь, что? Судя по тмъ словамъ, которыми намъ удалось обмняться тамъ, у Мильде, все понемногу возвращается въ прежнюю колею. Она интересовалась даже моимъ дломъ и русской пошлиной, это совершенная правда, и ее не утомляло, когда я ей говорилъ о денежномъ туз. Ты бы долженъ былъ видть, какъ она радовалась тому, что торговля идетъ лучше. Потомъ мы говорили съ ней о нашемъ пребываніи въ деревн. Да, это подвигается впередъ и съ каждымъ днемъ становится лучше’.
‘Итакъ, ты видишь? Но было бы грустно, если бы было иначе’.
Пауза.
‘Но кое-что удивляетъ меня’, продолжалъ съ грустью Тидеманъ: ‘Вотъ какъ-то недавно она сидла и говорила, на что такая, какъ она, пригодна въ жизни, ей бы нужно было какое-нибудь призваніе, что-нибудь, что захватило бы ее. Да, я долженъ сознаться, что меня поражаетъ немного, что женщина съ двумя дтьми и большимъ хозяйствомъ… Съ нкотораго времени она начала подписываться Ланге, Ханка Ланге- Тидеманъ, какъ будто ея фамилія еще Ланге’.
Ханка остановилась у входной двери, видно было, что она поджидала своего мужа. Смясь, она крикнула ему, что онъ могъ бы немного поторопиться, — она почти замерзла. И, шутя, она подняла палецъ и спросила:
‘О какихъ спекуляціяхъ вы говорите, великіе коммерсанты? Какъ обстоитъ дло въ настоящее время съ ячменемъ и насколько вы поднимете на него цну? Да будетъ милостивъ Господь къ вамъ въ день страшнаго суда!’
Тидеманъ продолжалъ въ томъ же тон: ‘Но что же случилось съ журналистомъ?’ Итакъ, она не хотла провожатыхъ, даже собственнаго мужа. У нея было такое настроеніе, не правда ли? Но за это вдь она можетъ отвтить. Оставить на произволъ судьбы бднаго Грегерсена на улиц, пьянаго? Это безсердечно…
Недлю спустя Олэ Генрихсенъ отправился въ Торахусъ. Ойэнъ остался тамъ, наверху, а Олэ привезъ въ городъ молодую барышню, свою невсту, Агату Линумъ. Вмст съ ней пріхалъ еще нкто третій, но совершенно отдльно.

VII.

5-го апрля Олэ вернулся изъ Торахуса. Онъ тотчасъ же ввелъ свою невсту въ свою компанію, представилъ ее всмъ своимъ друзьямъ и весь день былъ съ нею вмст. Впрочемъ, Иргенсу и адвокату Гранде онъ ея еще не представлялъ, такъ какъ еще не видалъ ихъ.
Она была блондинка, молода, у нея былъ полный бюстъ, и держалась она очень прямо. Ея свтлые волосы и склонность къ частому смху придавали ей дтское выраженіе, на лвой щек у нея была ямочка, а на правой не было, и эта ямочка длала ее своеобразной, да, — странной. Разв тутъ не было чего-нибудь особеннаго, что одна сторона лица разнилась отъ другой? Роста она была средняго. Ей такъ нравилось все, что она видла и слышала въ город, что она весь день была вн себя отъ радости. Вся компанія также была очарована ею и оказывала ей всевозможное вниманіе. Фру Ханка просто взяла ее за талію и поцловала.
Она была съ Олэ въ склад, заглядывала во вс странные ящики и мшки, пробовала старое, крпкое вино внизу, въ погреб, и въ шутку справлялась въ толстыхъ конторскихъ книгахъ. Но ей больше всего нравится быть внизу въ склад, за узкой перегородкой въ контор, гд было такъ прохладно, и гд такъ по особенному пахло товарами изъ южныхъ странъ. Изъ окна можно было видть мосты, гавань, корабли, привозившіе и увозившіе товары и такъ сильно гудвшіе, что весь воздухъ содрогался. Сейчасъ же при выход изъ конторы стоялъ маленькій катеръ съ позолоченной мачтой, этотъ катеръ принадлежалъ ей, она получила его въ подарокъ, онъ принадлежалъ ей вполн. Олэ даже перемнилъ названіе ‘Веритасъ’ въ ‘Агату’. И у нея были вс бумаги.
Въ контору приносятъ одну доску за другой, мломъ написанные счета растутъ съ каждымъ днемъ, они заполняютъ рубрики, нарастаютъ все большія и большія суммы. Настала весенняя пора, богатая пора, — какъ разъ передъ лтомъ торговля живетъ и потрясаетъ весь міръ своей страстной стремительностью.
Въ то время, какъ Олэ записываетъ и считаетъ, Агата въ свою очередь тоже занимается на противоположной сторон конторки. Она понять не можетъ, какъ Олэ приводитъ вс эти счета въ порядокъ, не путая суммъ, она сама пробовала оріентироваться среди нихъ, но это ей не удалось, единственное, что можно было ей предоставить, это заносить безчисленные заказы въ книги, и это она длала медленно и осторожно… Олэ взглянулъ на нее и неожиданно сказалъ:— ‘Боже мой, Агата, какія у тебя маленькія ручки. Хе-хе, я почти понять не могу, какъ ты ими управляешься!’
Этого достаточно. Агата бросаетъ перо и бжитъ на другую сторону бюро. И тогда они оба счастливы и неблагоразумны до прихода слдующаго счета.
— ‘Моя маленькая женка’, — говоритъ онъ улыбаясь, и смотритъ ей въ лицо: ‘моя маленькая женка!’
Время проходитъ. Наконецъ, работа окончена, счета подведены, и Олэ говоритъ, захлопывая книгу: ‘Да, теперь я могу итти, чтобы подать телеграмму! Хочешь меня проводить?’
‘Да, дорогой мой, если ты только этого хочешь’, — отвчаетъ она.
И, довольная, она идетъ вмст съ нимъ.
Дорогой Олэ приходитъ въ голову, что онъ еще не представилъ своей невст Иргенса. Она должна видть этого Иргенса, — говоритъ онъ, — большая величина съ громаднымъ талантомъ, — по крайней мр вс такого мннія. Они бы могли вмст пойти до Гранда, можетъ быть, онъ тамъ сидитъ. Они пошли въ Грандъ, прошли мимо разныхъ столиковъ, гд люди сидли, пили и курили, и нашли Иргенса у послдняго столика. Мильде и Норемъ сидли вмст съ нимъ.
‘Вотъ вы гд сидите!’ крикнулъ имъ безъ стсненія Олэ.
Иргенсъ протянулъ ему лвую руку, но самъ не приподнялся. Онъ прищурилъ глаза и посмотрлъ на Агату .
‘Агата, вотъ писатель Иргенсъ’, представилъ тотчасъ же Олэ Генрихсенъ, онъ кичился немного своимъ хорошимъ знакомствомъ съ писателемъ:— ‘моя невста фрекэнъ Линумъ’.
Тогда Иргенсъ сейчасъ же всталъ и очень низко поклонился. Онъ еще разъ взглянулъ на Агату и на этотъ разъ пристальне. Она остановилась и тоже посмотрла на него.
Очевидно, она была удивлена, что писатель Иргенсъ именно такой. Года два тому назадъ она прочла его книгу, лирическую драму, которая сдлалась такой извстной, но автора она представляла себ боле пожилымъ человкомъ.
‘Поздравляю’, сказалъ, наконецъ, Иргенсъ и пожалъ руку Олэ. Они сли вс къ столу, каждый взялъ себ по кружк пива, и начался разговоръ. Настрееніе у маленькаго столика было очень хорошее, даже самъ Иргенсъ сдлался боле обищтельнымъ и принималъ участіе въ разговор. Онъ обращался черезъ столъ къ Агат, спрашивалъ ее, бывала ли она раньше въ столиц, была ли она въ театр, въ Тиволи, читала ли ту, или другую книгу, была ли на выставкахъ картинъ? ‘Да, но вамъ, фрекэнъ, непремнно нужно посмотрть выставку. Если у васъ нтъ никого лучшаго, кто бы могъ вамъ показать ее, то я сочту за удовольствіе это сдлать…’
Почти десять минуть говорили они такимъ образомъ черезъ столъ, Агата быстро отвчала на все и часто смялась, она наклонила немного голову на бокъ и спрашивала то о томъ, то о другомъ, чего не понимала. Глаза ея были широко раскрыты, и въ нихъ не было и слда смущенія.
Но вотъ Олэ постучалъ кельнеру, онъ долженъ былъ итти подать телеграмму. Агата также поднялась.
Мильде сказалъ: ‘но вдь вамъ, вроятно, не нужно итти, фрекэнъ? Ты, вдь, можешь вернуться, Олэ Генрихсенъ, посл того какъ телеграфируешь?’
‘Нтъ, я тоже хочу итти’, сказала Агата.
‘Нтъ, если ты хочешь остаться, я съ удовольствіемъ вернусь и зайду за тобой’, сказалъ Олэ и взялся за свою шляпу. Она посмотрла на него и сказала ему почти шопотомъ:
‘Нтъ, разв я не могу съ тобой итти?’
‘Да, да, разумется!’
Олэ заплатилъ.
‘Ахъ!’ сказалъ Мильде, ‘не будешь ли ты такимъ милымъ заплатить и за насъ также? Сегодня среди насъ нтъ денежныхъ людей’. При этомъ онъ улыбнулся и посмотрлъ на Агату. Олэ заплатилъ вторично, простился и вышелъ съ Агатой подъ руку. Вс трое посмотрли ей вслдъ.
‘Вотъ чортъ’, — пробормоталъ Иргенсъ, искренно восхищаясь. ‘Обратили ли вы на нее вниманіе?— Можете ли вы понять, какимъ образомъ Олэ заполучилъ такое прелестное дитя?’ Мильде согласился съ актеромъ, что это было совершенно непонятно. И о чемъ она-то думала?
‘Нтъ! не говорите такъ громко, они остановились внизу, у двери!’ сказалъ Иргенсъ.
Тамъ они наткнулись на адвоката. Опять произошло представленіе и завязался разговоръ, но тамъ они не раздвались, сидли въ шляпахъ и въ перчаткахъ и каждую минуту, были готовы уйти.
Наконецъ они ушли. Въ это самое мгновеніе у самаго послдняго столика поднялся какой-то человкъ и подошелъ къ двери. Этому человку было, вроятно, около сорока лтъ, у него была широкая борода съ просдью и темные глаза, видъ у него быль довольно поношенный, кром того, онъ былъ слегка лысый. Онъ направился прямо къ адвокату, поклонился ему и сказалъ:
‘Вы ничего не будете имть противъ, если я къ вамъ подсяду? Я видлъ, что съ вами поздоровался купецъ, значитъ вы его знаете, я же со своей стороны знакомъ съ фрекэнъ Линумъ, которая была вамъ представлена. Я учитель у ея родителей, мое имя Гольдевинъ’.
Въ этомъ незнакомц было что-то, что заинтересовало маленькаго изящнаго адвоката Гранде, онъ освободилъ ему тотчасъ же мсто и предложилъ даже сигару. Кельнеръ несъ стаканъ за незнакомцемъ.
‘Видите ли, я бываю здсь, въ город, изрдка, лишь черезъ большіе промежутки’, сказалъ Гольдевинъ: ‘я живу постоянно въ деревн, въ продолженіе послднихъ десяти лтъ я не былъ за границей, если не считать моей поздки въ Копенгагенъ во время выставки. Ну, вотъ, теперь я снова пріхалъ и весь день все хожу, все разсматриваю. Я нахожу большія и маленькія перемны, городъ становится все больше и больше, какъ я вижу, это такое удовольствіе слоняться взадъ и впередъ по гавани и видть всю эту торговлю’.
Онъ говорилъ глухимъ голосомъ, пріятнымъ и спокойнымъ, хотя глаза его порой сверкали. Адвокатъ слушалъ и отвчалъ: гмъ и да.
Во всякомъ случа, нельзя не признать, городъ длалъ свое дло, теперь у нихъ скоро будетъ электрическій трамвай, многія улицы будутъ покрыты асфальтомъ, послдняя народная перепись показала громадный приростъ населенія. Вроятно, постоянно жить въ деревн должно бытъ довольно непріятно? Нтъ? А зимой? Въ темнот, въ снгу? Нтъ, это чудесно, повсюду снгъ, дикіе лса, цлые снжные холмы, зайцы, лисицы. Блый, совсмъ блый снгъ, но зато лто какое хорошее! Когда онъ теперь вернется домой, будетъ самый разгаръ лта. Онъ думаетъ устроить себ отдыхъ — въ два, три мсяца, а можетъ быть и и больше. Вдь этого времени достаточно, чтобы увидать и услыхать все самое интересное въ город. Но что же именно теперь происходитъ? Каково теперь политическое положеніе страны?
‘Ну’, отвчалъ адвокатъ, ‘положеніе очень серьозное, но, вдь, для этого есть же Стортингъ. Многіе вожаки уже сказали свое послднее слово’.
‘Если я не ошибаюсь, то все скоро кончится’.
‘Да, если вы не ошибаетесь, но, кажется, у васъ есть сомннія’? спросилъ, смясь, адвокатъ.
‘Никакихъ другихъ, кром тхъ, что черезчуръ полагаются на вожаковъ и на ихъ слова. Я пріхалъ изъ деревни, тамъ зарождаются наши сомннія, и не такъ-то легко отъ нихъ отдлаться. Это можетъ завершиться движеніемъ какъ разъ въ обратную сторону, какъ уже было разъ’.
‘Да, это можетъ случиться’.
Гольдевинъ отпилъ изъ своего стакана.
‘Я не помню, чтобы это было уже разъ’ — сказалъ адвокатъ. ‘Знаете ли вы такой случай, когда бы вожаки насъ покинули?’
‘О, да! Слова, которыя произносились, слова, которыя вліяли, слова, отъ которыхъ спокойно и открыто отрекались. Да, ихъ мы не должны забывать… Не нужно черезчуръ сильно полагаться на вожаковъ, напротивъ, нашей надеждой должна быть молодежь. Нтъ, вожаки очень часто подламываются. Это старый законъ, — когда вожакъ достигаетъ извстнаго возраста, онъ останавливается, или даже возвращается назадъ, и настроеніе у него обратное прежнему. Теперь молодежь должна вооружиться противъ него, двинутъ его впередъ, или уничтожить’.
Дверь распахнулась и вошелъ Ларсъ Паульсбергъ. Онъ поклонился. Адвокатъ указалъ ему на стулъ возл себя, но Паульсбергъ покачалъ головой и сказалъ:
‘Нтъ, я ищу Мильде, онъ еще не писалъ меня сегодня’.
‘Мильде тамъ, въ углу’, отвчалъ адвокатъ. Потомъ онъ снова обратился къ Гольдевину и шепнулъ ему. ‘Вотъ этотъ самый главный изъ вашихъ молодыхъ, такъ сказать вожакъ, ихъ авторитетъ, Ларсъ Паульсбергъ. Знаете вы его? Если бы вс были, какъ онъ, тогда’…
Да, Гольдевинъ зналъ его. Такъ это былъ Паульсбергъ? Это видно, что это замчательный человкъ, потому что онъ замтилъ, какъ люди смотрли ему вслдъ и шептали. Ахъ да, писателей много, было бы несправедливо это оспаривать.
‘Какъ разъ одинъ изъ нихъ пріхалъ въ Торахусъ, когда я оттуда узжалъ, кажется, его зовутъ Стефаномъ Ойэнъ, я прочелъ его дв книги. Онъ сказалъ, что онъ первый, и говорилъ о томъ, что полонъ новыхъ плановъ, плановъ, касающихся литературы. На немъ было платье на шелковой подкладк, но въ общемъ онъ не рисовался, люди любопытствовали и хотли на него посмотрть, но онъ отнесся къ этому очень скромно. Я провелъ съ нимъ одинъ вечеръ, онъ исписалъ всю вставку своей рубашки стихами, — длинныя и короткія строки, стихи въ проз. Онъ разсказывалъ, что утромъ онъ проснулся и былъ въ настроеніи, а у него подъ рукой не было бумаги, но онъ нашелся и исписалъ грудь своей рубашки. Мы не должны сердиться, хотя у него еще дв рубашки, но он грязныя и ему приходится носить эту, какъ она есть. Онъ также прочелъ намъ кое-что. Вещи, полныя настроенія. Онъ преизвелъ впечатлніе здравомыслящаго’.
Адвокать не зналъ, какъ понимать, въ серьезъ, или какъ шутку, потому что Гольдевинъ улыбнулся теперь лишь въ первый разъ, но должно быть онъ говорилъ серьезно.
‘Да, Ойэнъ — это одинъ изъ нашихъ самыхъ значительныхъ писателей’, — сказалъ онъ, ‘онъ ужъ создалъ школу въ Германіи. Безъ сомннія, его поэзія очень нова’.
‘Совершенно врно, такое же впечатлніе и я вынесъ, можетъ быть, немножко по-дтски, немножко разбросанно, но тмъ не мене…’ Адвокатъ спросилъ, знаетъ ли онъ Иргенса? Конечно, Гольдевинъ зналъ также и Иргенса. Вдь онъ немного писалъ?
‘Нтъ, онъ не пишетъ для толпы’, возразилъ адвокатъ: ‘онъ пишетъ для немногихъ, для избранныхъ. Но кто знакомъ съ нимъ, тотъ знаетъ, что онъ пишетъ много чудесныхъ стиховъ. Чортъ возьми! Какой мастеръ! Нельзя указать ни на одно мсто у него и сказать, что это нехорошо… Вотъ онъ сидитъ тамъ, въ углу, хотите я васъ ему представлю? Я возьму это на себя, мы просто пойдемъ туда, я хорошо знаю его’.
Но Гольдевинъ извинился. Нтъ, это придется отложить до другого раза, тогда онъ познакомится съ Паульсбергомъ и съ другими…
‘Итакъ, значитъ это былъ Паульсбергъ!’ сказалъ онъ опять. ‘Во всякомъ случа, я замтилъ, что, когда онъ проходилъ черезъ комнату, люди шептались вслдъ ему. Конечно, это выдающійся человкъ. Когда проходилъ купецъ, вс молчали… Между прочимъ, купецъ Генрихсенъ, оказывается, женится?’
‘Кажется… скажите пожалуйста, интересно быть учителемъ? Не очень ли это порой тяжелая работа?’
‘Ахъ, нтъ’, возразилъ Гольдевинъ улыбаясь.— ‘Это зависитъ отъ того, къ какимъ людямъ попадешь, какіе родители, какія дти. Хорошо, если повезетъ попасть къ хорошимъ людямъ. Это во всякомъ случа очень маленькое и скромное мсто, но я не промнялъ бы его на другое’.
‘Вы студентъ?’
‘Студентъ теологіи, къ сожалнію, очень старый студентъ’. Гольдевинъ снова улыбнулся. Они еще разговаривали нкоторое время, каждый разсказалъ по нсколько анекдотовъ объ университетскихъ профессорахъ и потомъ снова вернулись къ прежней тем о политическомъ положеніи страны.
Перешли къ цнамъ на зерно, — дло обстояло плохо, начинали поговаривать о голод…
Гольдевинъ выражался очень просто. Зналъ онъ довольно много и высказывалъ все обдуманно и спокойно. Когда онъ поднялся, чтобъ итти, онъ спросилъ, какъ бы невзначай:
‘Мн пришло въ голову, не знаете ли, куда направился отсюда купецъ Генрихсенъ?’
‘На телеграфъ, онъ сказалъ, что ему нужно дать телеграмму’.
‘Спасибо, большое спасибо! Надюсь, вы извините меня, что я такимъ образомъ напалъ на васъ. Это было такъ любезно съ вашей стороны, что вы познакомились со мной’.
‘Если вы здсь останетесь на долгое время, то, вроятно, мы будемъ съ вами встрчаться’, отвтилъ предупредительно адвокатъ.
Посл этого Гольдевинъ ушелъ. Онъ отправился прямо къ телеграфу. Тамъ онъ прошелся нсколько разъ взадъ и впередъ, потомъ вышелъ, поднялся по лстниц, посмотрлъ въ стеклянныя двери. Посл этого онъ повернулся, вышелъ опять на улицу и направился къ гавани. Передъ складомъ Генрихсена онъ снова началъ ходить взадъ и впередъ и смотрть въ маленькое окно конторы, не видно ли тамъ кого-нибудь. Онъ не сводилъ почти глазъ съ окна, какъ будто ему необходимо было встртить Генрихсена, и онъ не знаетъ, въ склад ли онъ, или нтъ.

II.

Иргенсъ сидитъ въ своей комнат, въ номер пятомъ по улиц Транесъ. Онъ былъ въ хорошемъ расположеніи духа. Никто никогда не могъ заподозртъ этого кутрлу, что онъ дома работаетъ, а между тмъ, скрывшись отъ другихъ, онъ сидлъ съ корректурнымъ листомъ передъ собой и работалъ въ одиночеств. Кто бы могъ это подумать? Онъ принадлежалъ къ числу тхъ людей, которые меньше всего говорятъ о своей работ, онъ молча работалъ, и никто не понималъ, на какія средства онъ живетъ. Прошло уже больше двухъ лтъ съ тихъ поръ, какъ появилась его драма. И съ того времени онъ больше ничего не издавалъ. Онъ, можетъ быть, писалъ себ въ тиши, но никто объ этомъ ничего не зналъ. У него было много долговъ, очень много долговъ.
Иргенсъ заперъ дверь, чтобы никто ему не мшалъ, настолько онъ былъ скрытный. Когда онъ кончилъ свою корректуру, онъ поднялся и взглянулъ въ окно. Погода была ясная и свтлая — чудный день! Въ три часа онъ долженъ былъ сопровождать фрекэнъ Линумъ на выставку, онъ заране радовался этому, потому что для него было настоящимъ удовольствіемъ слышатъ неподдльную наивность въ ея восклицаніяхъ. Она была для него какимъ-то откровеніемъ, она напоминала ему о первомъ весеннемъ пніи птицъ…
Кто-то постучалъ въ дверь. Сперва онъ хотлъ броситъ корректуру въ столъ, но потомъ онъ оставилъ ее. Онъ открылъ, потому что зналъ этотъ стукъ, — это была фру Ханка. Это она рзко ударяла два раза. Онъ повернулся къ двери спиной и оставался въ такомъ положеніи. Она вошла, заперла за собою дверь и подкралась къ нему. Улыбаясь, она нагнулась и посмотрла ему въ глаза.
‘Это не я’, сказала она тихо смясь. ‘Знай это’. Но въ общемъ на ней были замтны слды смущенія, и она краснла. На ней было срое шерстяное платье, и она выглядла очень молодой въ кружевномъ воротник и съ открытой шеей. Оба рукава были открыты, какъ будто она забыла ихъ застегнуть.
Онъ сказалъ: ‘Итакъ, это не ты? Но мн совершенно безразлично, кто это, — ты все-таки очень хороша… Какая чудная погода!’
Они сли около стола. Онъ положилъ передъ ней корректурный листъ, не говоря ни слова. Она всплеснула отъ радости руками и воскликнула:
‘Вотъ видишь?— вотъ видишь, я такъ это и знала. Нтъ, ты просто удивительный человкъ!’ Она не переставала говорить о немъ: ‘Какъ скоро ты это кончилъ, уже готовъ.— Это поразитъ всхъ, какъ бомба, ни одна душа объ этомъ не знаетъ, вс думаютъ, что ты теперь ничего не длаешь. Боже мой, во всемъ мір нтъ человка, счастливе меня теперь…’ Она тихонько просунула какой-то конвертъ въ корректурный листъ и потомъ убрала его со стола, не переставая говорить.
Они оба сли на диванъ. Онъ заразился ея счастьемъ: ея радость увлекала и его, и онъ становился нжнымъ изъ благодарности. Какъ она его любитъ, какъ она жертвуетъ собой ради него. И длаетъ для него только одно хорошее. Онъ крпко обнялъ ее, поцловалъ нсколько разъ и прижалъ къ сердцу. Прошло нсколько минутъ.
‘Я такъ счастлива’, шептала она. ‘Я знала, что должно случиться что-то хорошее. Когда я подошла къ двери и поднялась по лстниц, мн казалось, что я иду вся въ какомъ-то забытьи, такъ я радовалась… Нтъ, нтъ, будь осторожнй, дорогой мой, нтъ… вдь дверь…’
Солнце поднималось все выше и выше. На вол начинали дть дрозды. ‘Первое весеннее пніе’, подумалъ онъ опять:— ‘какіе наивные звуки издаютъ эти маленькія созданьица’,
‘Какъ свтло у тебя’, сказала она, ‘здсь свтле, чмъ гд-либо’.
‘Ты это находишь’, сказалъ онъ улыбаясь. Онъ подошелъ къ екну и началъ снимать со своего платья тоненькіе сренькіе волоски, которые оставило ея платье. Она облокотилась на диванъ, уставилась въ полъ и поправляла свои волосы. На каждой рук блестло по кольцу. Онъ не могъ стоять равнодушно у окна, она взглянула на него и замтила это, кром того, она была такъ особенно хороша, очень хороша, когда она поправляла свои волосы. Тогда онъ подошелъ къ ней и, какъ только могъ, крпко поцловалъ ее.
‘Ее цлуй меня, дорогой мой’, сказала она, — ‘будь осторожнй. Посмотри, это, вдь весна’. Она показала ему маленькую свжую трещинку на нижней губ, какъ бы порзъ отъ ножа. Онъ спросилъ, больно ли ей, а она отвчала:— Нтъ, это не такъ больно, но она боится его заразить. Вдругъ она сказала:
‘Послушай, можешь ты сегодня вечеромъ пріхать въ Тиволи? Тамъ сегодня опера. Мы могли бы тамъ встртиться, а то будетъ такъ скучно’. Онъ вспомнилъ, что ему нужно итти на выставку, а что потомъ будетъ, онъ не знаетъ, такъ что лучше всего ничего не общать…— Нтъ, — сказалъ онъ, онъ этого не можетъ общать наврное, ему нужно еще кое о чемъ переговоритъ съ Олэ Генрихсенъ.
Но все-таки? Разв онъ серьезно не можетъ? Она такъ бы гордилась этимъ и такъ благодарна была бы ему за это.
— Нтъ, но что же ей тамъ длать въ Тиволи?
— Но тамъ же опера!— воскликнула она. ‘Да, ну и что же дальше? Это мн ровно ничего не говорить, впрочемъ, какъ ты хочешь, разумется’.
‘Нтъ, Иргенсъ, не такъ, какъ я хочу’, — сказала она смущенно. ‘Ты говоришь это такъ равнодушно. Боже мой, мн такъ хотлось сегодня въ оперу, я сознаюсь въ этомъ, но… Куда же ты идешь сегодня вечеромъ? Нтъ, я теперь совершенно какъ компасъ, я длаю легкія уклоненія, я могу даже совсмъ кругомъ обойти, но я всегда обратно стремлюсь къ одному пункту и указываю постоянно въ одномъ направленіи. И это ты тотъ, о комъ я думаю’. Ея маленькое смущенное сердце дрожало.
Онъ посмотрлъ на нее. Да, это онъ хорошо зналъ. Ее нельзя было упрекнутъ, она всегда безусловно хорошо къ нему относилась.
— Значить, пока такъ, если онъ какимъ-нибудь образомъ найдетъ время, онъ прідетъ въ Тиволи.
Фру Ханка ушла. Иргенсъ тоже былъ готовъ итти, онъ сунулъ корректурный листъ въ карманъ и снялъ шляпу со стны. Такъ, — онъ кажется ничего не забылъ. Корректура была при немъ. Въ данную минуту это было для него самое важное, начало въ книг, которая, какъ бомба, поразитъ всхъ. Ну онъ теперь посмотритъ, откажутъ ли ему въ признаніи его тихой и прилежной работы. Онъ тоже будетъ добиваться преміи, но онъ отложитъ это до самаго послдняго дня, чтобы не стоять въ газетахъ вмст со всми тми, у кого слюнки текутъ при одной мысли объ этихъ грошахъ. Его соисканіе не должно сопровождаться отзывомъ со стороны кого бы то ни было, а просто приложеніемъ его послдней книги. И никто объ этомъ не долженъ знать, даже фру Ханка. Это не должно быть такъ, будто онъ поставилъ все вверхъ дномъ, чтобъ получить поддержку. Но онъ посмотритъ, обойдутъ ли его, онъ, вдь, зналъ всхъ своихъ соискателей, начиная съ Ойэна и кончая художникомъ Мильде, онъ никого изъ нихъ не боялся, если бы у него были средства, онъ отступилъ бы и предоставилъ бы имъ эти жалкія деньги, но у него нтъ средствъ, онъ самъ долженъ былъ доставать ихъ…
Въ продолженіе всей дороги, внизъ по улиц, онъ заботливо проводилъ рукой по своему платью, кое-гд свтлыя шерстинки отъ платья Ханки все еще держались. Ужасно противное платье, съ этой шерстью!
Онъ поспшилъ со своей корректурой въ типографію. Факторъ обратилъ его вниманіе, что тамъ лежитъ письмо, конвертъ съ чмъ-то. Иргенсъ обернулся въ дверяхъ. Какъ, письмо? Ахъ да, онъ забылъ это оттуда вынуть. Онъ зналъ этотъ конвертъ и сейчасъ же вскрылъ его, заглянувъ туда, онъ отъ радости приподнялъ брови, снова надлъ шляпу и пошелъ. И не показывая никакого смущенія, онъ сунулъ конвертъ въ карманъ.
Олэ и Агата были, какъ всегда, внизу въ склад. Агата сидла и шила красныя плюшевыя подушки для каюты ‘Агаты’, — точно подушки для куколъ, такія маленькія и смшныя.
Иргенсъ подложилъ одну изъ нихъ подъ щеку и сказалъ:
‘Покойной ночи, спокойной ночи’.
‘Нтъ, вдь вы хотли итти на выставку’, сказалъ смясь Олэ. ‘Моя невста ни о чемъ другомъ сегодня не говорила’.
‘А ты не можешь съ нами пойти?’ спросила она.
Но у Олэ не было на это времени, какъ разъ теперь у него было много дла. Идите и не мшайте мн, желаю вамъ веселиться…
Было какъ разъ время гулянья, Иргенсъ предложилъ итти черезъ паркъ. Въ то же самое время можно было послушать и музыку. Любитъ она музыку?
На Агат было темное платье, съ черными и синими полосками, и накидка на красной шелковой подкладк. Узкое платье сидло безъ морщинки на ея фигур, вокругъ шеи былъ воротникъ въ складкахъ, накидка иногда открывалась и была видна красная подкладка…
Къ сожалнію, она не очень музыкальна, она очень любить слушать музыку, но очень мало въ ней понимаетъ.
‘Совершенно какъ и я’, сказалъ весело Иргенсъ: ‘но вдь это замчательно, значитъ и съ вами это бываетъ? Откровенно говоря, я ровно ничего не смыслю въ музык, а между тмъ каждый день хожу гулять въ паркъ, да и нельзя не являться. Необходимо везд показываться, всюду являться и присутствовать, если этого не длать, можно исчезнуть изъ виду, и тебя забудутъ’.
‘Нтъ, въ самомъ дл, исчезнешь и будешь забытымъ?’ спросила она и удивленно посмотрла на него. ‘Но этого вдь съ вами не будетъ?’
‘Ахъ, вроятно, и со мной будетъ такъ’, возразилъ онъ. ‘Почему я не долженъ быть забытымъ?’
И просто, совсмъ просто она отвтила: ‘Я думала, что для этого вы черезчуръ извстны’.
‘Извстенъ? Ахъ, это для насъ еще пока не опасно, сохрани насъ Богъ. Ну, конечно, я не могу сказать, чтобъ я былъ неизвстенъ, но все-таки вы не должны думать, что это очень легкая вещь пробиться здсь, въ город, среди всхъ другихъ, одинъ завидуетъ, другой ненавидитъ, третій вредитъ, какъ можетъ. Нтъ, что касается этого…’
‘Мн кажется, что васъ знаютъ, и хорошо знаютъ’, сказала она: ‘мы не можемъ сдлать двухъ шаговъ безъ того, чтобы по вашему адресу не шептались, я это слышу постоянно’. Она остановилась. ‘Нтъ, я даже чувствую себя неловко, сейчасъ я опять слышала’, сказала она, смясь. ‘Это такъ непривычно для меня. — Лучше пойдемте на выставку’.
Онъ искренно смялся, радуясь ея словамъ, какъ она была мила, какъ она умла бытъ такой наивной и нетронутой. Онъ сказалъ:
‘Ну, хорошо, пойдемте теперь, а къ тому, что люди шепчутся, легко привыкаешь’.— Боже мой, если бы люди видли въ этомъ какое-нибудь удовольствіе, онъ самъ, напр., вовсе этого не замчаетъ, и это нисколько его не интересуетъ. Кром того, онъ долженъ ей сказать, что сегодня не только на его счетъ прохаживаются, но также вдь и на ея счетъ, она можетъ поврить ему, — на нихъ вс таращатъ глаза. Стоитъ пріхать въ такой городъ, какъ этотъ, съ иголочки одтой и имть такой прелестный видъ, какъ она — сейчасъ же привлекаешь всеобщее вниманіе.— Нтъ. Онъ не имлъ въ виду ей польститъ, онъ искренно думалъ то, что говорилъ, и все-таки казалось, что она ему не врила.
Они шли прямо наверхъ къ музык. А увертюра Керубини гремла на площадк.
‘Это мн кажется совершенно ненужнымъ шумомъ’, — сказалъ онъ шутя.
Она засмялась, да, она смялась очень часто надъ его шутками. Этотъ смхъ, этотъ свжій ротъ, ямочка на одной щек, ея дтскія манеры, все больше повышали его настроеніе, онъ почти влюбился даже въ ея носъ нсколько неправильный въ профиль и нсколько крупный. Греческіе и римскіе носы не всегда самые красивые, никогда, все, впрочемъ, зависитъ отъ лица, привилегированныхъ носовъ нтъ.
Онъ говорилъ о всевозможныхъ вещахъ, и время шло незамтно, онъ не напрасно былъ поэтомъ, доказавъ, что можетъ заинтересовать ту, къ которой обращается, какъ человкъ съ тонкимъ вкусомъ, талантъ, съ изысканными словами.
Агата внимательно слушала его, онъ старался еще больше разсмшить ее и снова вернулся къ музык, къ опер, которой не переносилъ. Такъ, напримръ, каждый разъ, какъ онъ бываетъ въ опер, его мсто приходится за спиной дамы съ сильно обозначенными краями корсета. И онъ приговоренъ смотрть на эту спину въ продолженіе трехъ, четырехъ антрактовъ. А потомъ сама опера, духовые инструменты какъ разъ надъ ухомъ и пвцы, старающіеся изо всхъ силъ перекричать ихъ. Сначала выходитъ одинъ, кривляется, длаетъ какіе-то особенные жесты и поетъ, потомъ является второй, тоже не хочетъ стоять на одномъ мст и продлываетъ то же самое, наконецъ, третій, четвертый, мужчины и женщины, длинныя процессіи, цлыя арміи, и вс они поютъ и вопросы и отвты, и машутъ руками, и закатываютъ глаза въ тактъ! Да разв это не правда? Плачутъ подъ музыку, рыдаютъ подъ музыку, скрежещутъ зубами, чихаютъ и падаютъ въ обморокъ подъ музыку, а дирижеръ всмъ этимъ управляетъ палочкой изъ слоновой кости. Хе-хе, да, вы сметесь, но вдь это такъ. Потомъ дирижеръ вдругъ со страхомъ замираетъ въ этомъ адскомъ шум, который онъ самъ же поднялъ, и машетъ, машетъ палочкой въ знакъ того, что сейчасъ начнется что-то другое. Потомъ является хоръ. Хорошо, ну да хоръ еще туда сюда, онъ не надрываетъ такъ сердца. Но какъ разъ среди хора является личность, которая всему мшаетъ, — этотъ принцъ, у него соло, а когда у принца соло, тогда хоръ долженъ изъ приличія молчать, не правда ли? Ну вотъ, представьте себ этого боле или мене толстаго человка, онъ является и среди хора начинаетъ кричать и выть. Можно отъ этого съ ума сойти, и хочется ему крикнуть, чтобъ онъ пересталъ, что онъ мшаетъ тмъ, которые хотли намъ немного попть — хору…
Иргенсъ былъ доволенъ этой шуткой: онъ достигъ, чего хотлъ. Агата смялась, не переставая, и радовалась разговору, который онъ велъ для нея. Какъ онъ все это длалъ хорошо, умлъ всему придать краски и жизнь.
Наконецъ, они попали на выставку, осмотрли то, что нужно было осмотрть, и говорили о картинахъ. Агата спрашивала и получала отвты, — Иргенсъ зналъ обо всемъ и разсказывалъ даже анекдоты о выставившихъ картины художникахъ. И здсь, наверху, они также натыкались на любопытныхъ, поворачивавшихъ головы и смотрвшихъ имъ вслдъ: но Иргенсъ не смотрлъ ни направо ни налво, ему было совершенно безразлично, что онъ возбуждаетъ вниманіе. Онъ поклонился только нсколько разъ.
Когда они, наконецъ, черезъ часъ ршились оставить выставку, изъ-за угла показалась лысая голова съ сдой бородой и слдила за ними глубокими, жгучими глазами, пока они не скрылись изъ виду…
Внизу, на улиц, Иргенсъ сказалъ.
‘Я не знаю… Вдь вамъ еще не нужно итти домой?’
‘Вотъ именно, нужно’, отвчала она.
Онъ началъ усиленно просить остаться еще немного, но Агата поблагодарила, улыбаясь, и стояла на своемъ, что ей нужно домой. Ничего не помогало, ее нельзя было поколебать, и онъ долженъ былъ уступить. Но не правда ли, какъ нибудь позже они могутъ это повторить. Вдь были еще музеи и галлереи, которыхъ она не видла, онъ счелъ бы за счастье быть ея проводникомъ. На это она снова засмялась и поблагодарила.
‘Я смотрю на вашу походку’, сказалъ онъ, ‘это самое совершенное, что я когда-либо видлъ’.
Теперь она покраснла и быстро взглянула на него.
‘Но вы, вдь, говорите это не серьезно’, сказала она улыбаясь. ‘Я вдь всю жизнь провела въ лсу’.
‘Да, можете не врить мн, если хотите, но… вы вся какая-то особенная, фрекэнъ Линумъ, чарующе особенная.— Я ищу опредленія, которое могло бы васъ охарактеризовать, — знаете, что вы мн напоминаете? Я весь день носился съ этимъ представленіемъ. Вы напоминаете мн первую псню птички, первую теплую окраску весны. Вы знаете эту дрожь, пронизывающую васъ насквозь, когда снгъ исчезаетъ, и вы снова видите солнце и перелетныхъ птицъ. Но въ васъ есть еще нчто… Господи, помоги мн, мн не хватаетъ словъ, несмотря на то, что, вдь, я поэтъ’.
‘Нтъ, ничего подобнаго я еще никогда не слышала!’ воскликнула она и засмялась. ‘И я должна быть похожа на вс эти явленія?— Ну я очень бы этого хотла, это такъ красиво. Но разв это все подходитъ ко мн?’
‘Это должно быть красивымъ и вмст съ тмъ точнымъ опредленіемъ’, продолжалъ онъ, занятый своими мыслями. ‘Вы спустились къ намъ въ городъ изъ вашихъ синихъ горъ, вы солнечная улыбка, поэтому-то и опредленіе должно напоминать что-то дикое, ароматъ дикаго. Нтъ, впрочемъ, я не знаю’.
Они пришли. Оба остановились и протянули другъ другу руки.
‘Тысячу разъ спасибо’, сказала она. ‘Вы не хотите зайти? Олэ, вроятно, дома’.
‘Ахъ, нтъ… но послушайте, фрекэнъ, я съ удовольствіемъ вернусь какъ можно скорй, чтобъ потащить васъ въ какой-нибудь музей: вы разршаете?’
‘Да, отвчала она: ‘это очень любезно съ вашей стороны.— Но я прежде должна… Да, безконечное спасибо за компанію’.
Она вошла въ домъ.

III.

Иргенсъ пошелъ вверхъ по улиц. Куда бы ему теперь отправиться? Во всякомъ случа, онъ успетъ еще попасть въ Тиволи, на это было еще достаточно времени, да, было еще даже слишкомъ рано, ему надо теперь убитъ цлый часъ. Онъ ощупалъ свои карманы, тамъ былъ конвертъ и деньги, значитъ онъ можетъ пойти въ Грандъ.
Но какъ разъ, когда онъ входилъ въ дверь, его окликнулъ журналистъ Грегерсенъ, литераторъ изъ ‘Новостей’. Иргенсъ относился совершенно безразлично къ этому человку, онъ не хотлъ вести съ нимъ дружбу только для того, чтобы его имя отъ времени до времени упоминалось въ газетной замтк. Насчетъ Паульсберга два дня подъ-рядъ были замтки о его поздк въ Хенефосъ, въ одной говорилось, что онъ туда похалъ, а въ другой что онъ вернулся. Грегерсенъ со свойственной ему доброжелательностью составилъ дв замчательныя маленькія замтки объ этомъ путешествіи. И какъ можетъ человкъ заниматься такой дятельностью? Это значитъ, что у него еще много неистраченныхъ силъ, которыя онъ обнаружитъ въ одинъ прекрасный день, — хорошо, для каждаго дня достаточно своей заботы и какое ему дло до другого? Иргенсъ встртился съ нимъ безъ всякаго удовольствія.
Онъ неохотно подошелъ къ столу журналиста, Мильде тоже сидлъ тамъ. Мильде, адвокатъ Гранде и сдой учитель. Они ждали Паульсберга. Они опять говорили о положеніи страны, послднее заставляло призадумываться, съ тхъ поръ какъ нсколько человкъ изъ Стортинга обнаружили симптомы колебанія. ‘Да, вотъ теперь мы увидимъ’ сказалъ Мильде, ‘Можно ли оставаться дольше здсь, въ стран’.
Фру Гранде не было.
Журналистъ разсказывалъ, что теперь совершенно серьезно поговариваютъ о голод въ Россіи, этого нельзя дальше скрывать, хотя русская пресса и возражаетъ корреспондентамъ Times’а, но слухъ держится упорно.
‘Я получилъ письмо отъ Ойэнъ’, сказалъ Мильде, ‘онъ, вроятно, скоро вернется, онъ чувствуетъ себя тамъ, въ лсу, не совсмъ хорошо’.
Все это было совершенно безразлично для Иргенса. Онъ ршилъ уйти какъ можно скоре. Одинъ Гольдевинъ ничего не говорилъ, а смотрлъ своими темными глазами то на того, то на другого. Когда его представили Иргенсу, онъ пробормоталъ нсколько общихъ фразъ, снова слъ и молчалъ…
‘Ты уже уходишь?’
‘Да, я долженъ зайти домой, чтобы переодться, я собираюсь въ Тиволи. До свиданья’.
Иргенсъ ушелъ.
‘Вотъ вамъ извстный Иргенсъ’, сказалъ адвокатъ, обращаясь къ Гольдевину.
‘Ахъ, да’, сказалъ онъ, улыбаясь: ‘я вижу здсь столько знаменитостей, что совершенно теряюсь. Сегодня я былъ на выставк картинъ… Мн кажется, въ общемъ, что наши поэты становятся очень утонченными, я видлъ нсколькихъ, они такіе кроткіе и прилизанные, они уже больше не мечутся, закусивъ удила’.
‘Нтъ, къ чему, вдь это теперь не въ мод’.
‘Ахъ да, очень можетъ быть’.
И Гольдевинъ снова замолчалъ.
‘Мы теперь не живемъ въ періодъ огня и меча, мой милый’, сказалъ журналистъ черезъ столъ и равнодушно звнулъ… Да гд же Паульсбергъ, чортъ возьми!’
Когда, наконецъ, пришелъ Паульсбергъ, ему поспшно дали мсто, журналистъ подслъ къ нему какъ можно ближе, чтобы слышать его мнніе о положеніи страны. — Что думать и что длать?
Паульсбергъ, скрытный и скупой на слова, какъ всегда, далъ полуотвтъ, отрывокъ мннія. Что длать? Гмъ, да нужно стараться жить, даже если нсколько геніевъ изъ Стортинга отступятъ. Впрочемъ, онъ скоро напечатаетъ статью, тогда видно будетъ, поможетъ ли она хоть сколько-нибудь? Онъ нанесетъ Стортингу маленькій ударъ.
‘Чортъ возьми, онъ скоро напечатаетъ статью! Да, это будетъ восхитительно, только не мягкую, Пожалуйста Паульсбергъ, только не мягкую’.
‘Я думаю, Паульсбергъ самъ лучше всхъ знаетъ, насколько онъ можетъ быть снисходительнымъ’, замтилъ Мильде навязчивому журналисту. ‘Предоставьте это ему’.
‘Конечно’, возразилъ журналистъ. ‘Это само собою разумется, и я вовсе не пытаюсь въ это вмшиваться’.
Журналистъ былъ нсколько обиженъ, но Паульсбергъ успокоилъ его, еказавъ:
‘Тысячу разъ спасибо за замтки, Грегерсенъ. Да, слава Богу, ты о насъ постоянно напоминаешь, а то люди даже и не знали бы, что мы, писаки, еще существуемъ’.
Адвокатъ чокнулся пивомъ.
‘Я жду здсь свою жену’, сказалъ Паульсбергъ. ‘Она пошла къ Олэ Генрихсенъ, чтобъ занять у него 100 кронъ. Говорятъ о голод въ Россіи, а между тмъ… нтъ, впрочемъ по настоящему я никогда еще ни голодалъ, не могу этого сказать’.
Мильде обратился къ Гольдевину, сидвшему около него, и сказалъ:
‘Нужно, чтобы вы тамъ, въ деревн, знали, какъ Норвегія относится къ своимъ великимъ людямъ’.
Гольдевинъ опять обвелъ взглядомъ своихъ собесдниковъ.
‘Да’, сказалъ онъ, ‘это грустно’. И сейчасъ же прибавилъ: ‘но вдь и въ деревн, къ сожалнію — дла обстоятъ очень плохо. Нужно трудиться, чтобы жить!’
‘Да, но чортъ возьми, вдь есть же разница между крестьянами и геніями? Ну да, такъ чего же вы хотите?’
‘Тамъ, въ деревн, придерживаются того общаго закона, что тотъ, кто не можетъ приноровиться къ жизни, погибаетъ’, сказалъ, наконецъ, Гольдевинъ. ‘Такъ, напр., тамъ не женятся, если не имютъ на это средствъ. И считается позорнымъ длать это безъ денегъ и потомъ становиться другимъ въ тягость’.
Теперь вс посмотрли на лысаго человка, даже самъ Паульсбергъ взялся за пенснэ, висвшее у него на шнурк, посмотрлъ на него и шепнулъ:
‘Что это за феноменъ такой?’
Это выраженіе всхъ разсмшило. Паульсбергъ спросилъ, что это за феноменъ, феноменъ, ха-ха-ха. Очень рдко случалось, чтобы Паульсбергъ такъ много говорилъ за разъ. Гольдевинъ имлъ видъ, какъ-будто онъ ничего не сказалъ, онъ и не смялся. Наступила пауза.
Паульсбергъ посмотрлъ въ окно, покачался на стул и пробормоталъ:
‘Уфъ! я совсмъ не могу работать. Этотъ солнечный свтъ сыгралъ со мной плохую шутку, помшалъ работать. Я какъ разъ долженъ былъ подробно описывать дождливую погоду, суровую, холодную обстановку. И вотъ теперь я съ мста не могу сдвинуться’, и онъ сталъ ворчать на погоду.
Адвокатъ неосторожно замтилъ:
‘Ну тогда пишите про солнце’.
Паульсбергъ высказалъ недавно мнніе въ мастерской Мильде, что адвокатъ съ нкотораго времени сталъ зазнаваться. Онъ былъ правъ, адвокатъ очень часто умничалъ. Ему оказали бы услугу, если бы кто-нибудь осадилъ его.
‘Ты разсуждаешь по мр своего пониманія’, сказалъ сердито журналистъ.
Этотъ намекъ Гранде снесъ спокойно и ничего не отвтилъ. Но вскор посл этого поднялся и застегнулъ сюртукъ.
‘По всей вроятности, никому изъ васъ не по дорог со мной?’ спросилъ онъ, чтобы скрытъ свое смущеніе. А такъ какъ никто не отвчалъ, онъ заплатилъ, простился и вышелъ.
Заказали еще пива. Наконецъ, пришла фру Паульсбергъ, а вмст съ ней Олэ Генрихсенъ съ невстой. Гольдевинъ вдругъ слъ, какъ можно дальше, такъ что онъ очутился у другого стола.
‘Мы должны были проводить твою жену’, — сказалъ Олэ Генрихсенъ добродушно и смясь, ‘иначе это было бы нелюбезно’. И онъ ударилъ Паульсберга до плечу.
Фрекэнъ Агата радостно вскрикнула и сейчасъ же подошла къ Гольдевину, которому она протянула руку. Но гд же онъ остановился? Она все высматривала его на улиц и каждый Божій день говорила о немъ съ Олэ. Она понять не можетъ, отчего его такъ рдко видно? Теперь она опять получила письмо изъ дому, гд вс ему кланяются. Отчего же онъ вдругъ такъ скрылся?
Гольдевинъ отвчалъ, заикаясь: — вдь ему, безконечно много нужно видть, — выставки, музеи, Тиволи, Стортингъ, нужно газеты почитать, послушать ту, другую лекцію, отыскать старыхъ знакомыхъ. И, кром того, не нужно же мшать обрученной парочк.
Гольдевинъ добродушно разсмялся. Его ротъ немного дрожалъ, и онъ говорилъ съ опущенной головой.
Олэ также подошелъ къ нему и поклонился, отъ него онъ выслушалъ т же упреки и такъ же извинился. — Да, завтра онъ придетъ непремнно, онъ давно собирался, но, можетъ бытъ, завтра будетъ неудобно?
Неудобно? Ему? Что такое съ нимъ?
Но тутъ было принесено свжее пиво и вс стали говорить вмст. Фру Паульсбергъ положила ногу на ногу и взяла стаканъ всей рукой, какъ она обыкновенно это длала. Журналистъ тотчасъ же занялся ею. Олэ продолжалъ говорить съ Гольдевиномъ.
‘Вамъ нравится здсь въ кафэ? Не правда ли? Все интересные люди. Вотъ сидитъ Ларсъ Паульсбергъ, вы его знаете?’
‘О да, я думаю. Это третій изъ нашихъ писателей, которыхъ я вижу. Что касается меня, то они не производятъ на меня поражающаго впечатлнія, ни одинъ изъ нихъ’.
‘Нтъ? Ахъ, дло въ томъ, что вы ихъ хорошо не знаете’.
‘Нтъ, но я знаю, то, что они написали, мн кажется, что они не стоятъ на одинаковой высот. Ну, впрочемъ, можетъ бытъ, я ошибаюсь. Отъ Паульсберга даже духами пахнетъ’.
‘Неужели? Это его странность. Такимъ людямъ надо же прощать ихъ маленькія слабости’.
‘Но они относятся съ большимъ уваженіемъ другъ къ другу’, продолжалъ Гольдевинъ, не обращая вниманія на то, что ему отвтили. ‘Они говорятъ обо всемъ, положительно обо всемъ’.
‘Да, не правда ли? Удивительно!’
‘Ну, какъ ваши дла?’
‘Да такъ, день за днемъ, понемножку. Мы только-что завели небольшія торговыя сношенія съ Бразиліей, и я надюсь, что это пойдетъ хорошо. Да, правда, вдь я вспоминаю, что вы интересуетесь нашимъ дломъ. Вотъ, когда завтра вы придете, тогда увидите, я вамъ кое-что покажу, мы отправимся втроемъ, вы, Агата и я. Трое старыхъ знакомыхъ’.
‘Большое спасибо, это будетъ очень мило’.
‘Мн показалось, что вы меня назвали?’ спросила Агата и присоединилась къ нимъ. ‘Я совершенно ясно слышала мое имя, — что ты тутъ наговариваешь на меня, Олэ?.. Я тоже хочу поговорить немного съ Гольдевиномъ, ты уже долго здсь сидишь’.
При этомъ она взяла стулъ Олэ и сла.
‘Поврьте мн, дома все время спрашиваютъ про васъ. Мама проситъ меня посмотрть, какъ вы устроились въ отел, все ли у васъ есть, что нужно. Но каждый разъ, какъ я заходила въ отель, васъ тамъ не было, вчера я была тамъ даже два раза’.
Опять у Гольдевина задрожалъ ротъ и, уставившись въ землю, онъ сказалъ:
‘Зачмъ это, моя милая… къ чему вы тратите время на меня. Вы не должны безпокоиться, мн очень хорошо въ отел… И вамъ вдь тоже здсь очень хорошо, не правда ли? Впрочемъ, объ этомъ васъ даже не нужно спрашивать’.
‘Да, мн хорошо, мн хорошо здсь, и я веселюсь. Но можете вы себ представить, что у меня бываютъ минуты, когда я все-таки стремлюсь домой, понимаете ли вы это?’
‘Это только первое время… Да, это будетъ странно не видть васъ дома, фрекэнъ Агата, я хочу сказать немного странно…’
‘Да, я понимаю, но вдь я часто буду прізжать домой’.
‘Но вдь вы скоро выходите замужъ, не правда ли?’
Агата нсколько смшалась. Она принужденно засмялась и возразила:
‘Нтъ, правда, я не знаю, объ этомъ мы еще не говорили’. Но затмъ она не могла больше сдерживаться и прошептала дрожащими губами:
‘Послушайте, Гольдевинъ, вы такъ странно говорите сегодня вечеромъ, вы заставите меня плакать…’
‘Но, милая фрекэнъ, я…’
‘Выходитъ такъ, какъ-будто, если я выйду замужъ — это будетъ равняться смерти. Вдь это же не такъ’.
Гольдевинъ тотчасъ же перемнилъ тонъ, и уже мене мрачно продолжалъ:
‘Нтъ, умереть, это было бы хорошо. Ха-ха, вы даже разсмшили меня. Впрочемъ, вы правы, мой разговоръ наводитъ на васъ грусть. Въ особенности я думалъ о вашей… о вашей матери, а больше ни о комъ. Ну, что же, вы окончили ваши подушечки для катера?’
‘Да’, — отвтила Агата разсянно.
‘Ну, а въ Стортинг вы, конечно, еще не были? Нтъ, на это у васъ еще не было времени. Я бывалъ тамъ каждый день, но мн вдь больше и нечего длать’.
‘Послушайте, сказала она вдругъ, ‘можетъ быть, когда я буду уходить, не представится случая, вотъ почему я сейчасъ пожелаю вамъ покойной ночи’.
Она протянула ему руку. ‘И не забудьте завтра прійти… Я никогда васъ не забываю, Гольдевинъ, никогда, вы слышите?’
Она оставила его руку и поднялась.
Нкоторое время онъ сидлъ тамъ уничтоженный, оцпенвшій одно мгновеніе. Онъ слышалъ, какъ кто-то спросилъ: и что такое происходитъ между Гольдевиномъ и Агатой? Онъ видлъ также, что Агата была готова что-то отвтить, но онъ сразу вмшался:
‘Ахъ, я далъ фрекэнъ свою руку въ залогъ того, что я завтра приду’.
Онъ сказалъ это, насколько возможно равнодушно, и даже улыбнулся при этомъ.
‘Да, вы непремнно должны это сдлать’, услышалъ онъ голосъ Олэ… ‘Но, Агата, вдь намъ пора теперь итти домой’.
Олэ схватился за карманъ, чтобы достать деньги. Журналистъ тоже взялся за карманъ, но Мильде толкнулъ его и сказалъ громко, безъ всякаго стсненія:
‘Это ты можешь предоставить Олэ Генрихсенъ, не правда ли Олэ, ты вдь заплатишь и за насъ?’
‘Съ удовольствіемъ’, возразилъ Олэ.
Когда онъ дошелъ до двери, Ларсъ Паульсбергъ подошелъ къ нему и сказалъ:
‘Не уходи, прежде, чмъ я не пожму теб руку. Я только-что узналъ, что ты одолжилъ мн пару кронъ’.
Олэ и Агата ушли.
Сейчасъ же посл этого поднялся Гольдевинъ, поклонился каждому отдльно и оставилъ кафэ. Онъ слышалъ за собой смхъ и нсколько разъ слово ‘феноменъ’. Онъ вошелъ въ первую попавшуюся дверь, вынулъ изъ бокового кармана кусочекъ ленточки въ норвежскихъ цвтахъ, которая бережно была завернута въ бумагу. Онъ поцловалъ ленту, посмотрлъ на нее нкоторое время, потомъ снова поцловалъ, дрожа отъ тихаго, глубокаго волненія.

IV.

Каждое утро Олэ Генрихсенъ, напившись кофе, обходилъ свои склады. Онъ рано вставалъ и до завтрака успвалъ сдлать многое: осмотрть товары и погребъ, прочесть письма и отвтить на нихъ, телеграфировать и раздать служащимъ приказанія. Все это не легко было сдлать. Теперь пришла Агата и составила ему компанію, она хотла, чтобы всегда ее будили въ то время, когда и онъ вставалъ, и она тоже длала не одну работу своими маленькими ручками. Олэ Генрихсенъ работалъ съ большей охотой, чмъ когда-либо. Теперь отецъ ничего другого не длалъ, какъ только выписывалъ счета и считалъ кассу, а то онъ больше оставался все у себя въ дом, въ жилыхъ комнатахъ, въ компаніи съ какимъ-нибудь старымъ коллегой или старымъ морякомъ. Но какъ только наступалъ вечеръ, старый Генрихсенъ зажигалъ лампу, спускался внизъ, въ контору и длалъ послдній осмотръ книгъ. Онъ проводилъ много времени за этимъ занятіемъ и, когда къ полночи возвращался наверхъ, ложился спать.
Олэ работалъ за двоихъ и для него было дтской игрой распутывать вс эти дла, знакомыя ему съ самаго дтства. Агата не мшала ему, только внизу въ склад ей удавалось поболтать съ нимъ. Ея смхъ, ея молодость наполняли маленькую контору — всюду проникали и освщали все помщеніе.
Она была полна радости, и все, что она говорила, приводило Олэ въ восторгъ, онъ шутилъ и проникался нжностью къ этой веселой двушк, которая еще до сихъ поръ была ребенкомъ. При другихъ онъ казался разсудительне, чмъ былъ на самомъ дл: ну, да вдь это была его маленькая невста, она была такъ молода, онъ былъ старше ея и долженъ быть благоразумнымъ. Но съ глазу на глазъ, лицомъ къ лицу, онъ терялъ свою серьезность и становился ребенкомъ, какъ и она. Онъ отрывался отъ своихъ бумагъ и книгъ, украдкой взглядывалъ на нее, разсматривалъ ее тайкомъ, влекомый ея свтлымъ образомъ. и до безумія влюбленный въ ея улыбку, когда она обращалась къ нему. Она бросала его въ жаръ, когда сидла тутъ вблизи, смотрла на него нкоторое время, потомъ вдругъ вставала, подходила къ нему и шептала: ‘итакъ, ты мой милый, вдь да?’ У нея были такія причуды. Въ промежутки она иногда подолгу смотрла въ землю, пристально смотрла, и ея глаза длались влажными, — старыя воспоминанія, можетъ быть, какое-нибудь одно воспоминаніе изъ прошлаго…
Олэ наконецъ спросилъ ее, когда она думаетъ повнчаться съ нимъ? И когда онъ увидлъ, что она покраснла до корня волосъ, онъ раскаялся, зачмъ спросилъ такъ прямо, вдь это можетъ быть отложено, пусть она сама назначитъ, не нужно на это отвчать сейчасъ, совсмъ нтъ…
Но она все-таки отвтила: ‘Я хочу такъ, какъ ты хочешь’, — и положила руки ему на плечи и повторила:
‘Когда ты этого захочешь’.
‘Да, Агата, но вдь это ты должна ршить’.
‘Нтъ, разв я должна назначитъ! Знаешь, Олэ, назначь ты самъ’.
‘Ну хорошо, посмотримъ’, сказалъ онъ: ‘во всякомъ случа теб нечего бояться’.
Она разсмялась.— Бояться? Что за фантазія!— И она крпко прижалась къ нему и прошептала:
‘Когда ты захочешь, слышишь?’ Она была такой нжной!
Кто-то постучалъ въ дверь и вошелъ Иргенсъ, онъ пришелъ, чтобы предложитъ пойти въ музей скульптуры. Олэ сказалъ, шутя:
‘Послушай, ты какъ разъ выбралъ этотъ часъ, чтобы мн нельзя было итти съ вами, я это прекрасно понимаю’.
‘Но, Боже мой, вдь мы должны прійти къ тому часу, когда музей открывается, я полагаю’, возразилъ Иргенсъ.
Олэ захохоталъ во все горло.
‘Представь себ, онъ длается дикимъ’, сказалъ онъ, ‘совсмъ дикимъ человкомъ, ха-ха-ха. Я тебя хорошо подвелъ, Иргенсъ!’
Агата одлась и пошла съ нимъ. Въ дверяхъ Олэ крикнулъ ей вслдъ:
‘Не вдь ты скоро вернешься, Агата? Не забывай, что мы собираемся съ Тидеманомъ въ Тиволи’,
Внизу, на улиц, Иргенсъ посмотрлъ на часы и сказалъ:
‘Еще немного рано, какъ я вижу. Если вы не имете ничего противъ, пройдемъ немного на верхъ ко дворцу’.
И они направились на верхъ, къ дворцу. Музыка играла, въ парк взадъ и впередъ сновала публика. Иргенсъ опять принялся говорить интересно и занимательно о всевозможныхъ вещахъ. Агата принимала живое участіе въ разговор, смялась и съ любопытствомъ прислушивалась къ его словамъ. Порой она высказывала удивленіе, когда онъ находилъ какую-нибудь очень удачную остроту. Она не могла не смотрть на его лицо, красивое лицо, густые вьющіеся усы, немного широкій полный роть. На немъ былъ сегодня совсмъ новый костюмъ, — она замтила, что онъ былъ такого же синеватаго цвта, какъ ея платье, — срыя перчатки и шелковая рубашка.
Когда они проходили мимо церкви, онъ спросилъ, бываетъ ли она въ церкви?— И она сказала, — да, она ходить въ церковь.
— А онъ?
— О нтъ, не часто.
— Но вдь это нехорошо!
Онъ поклонился, улыбаясь: потому только, что это она говорить. Онъ однажды почувствовалъ себя грубо оскорбленнымъ, это, быть можетъ, покажется совершенно неправдоподобнымъ, потому что это была такая мелочь. Какъ разъ въ этой самой церкви онъ былъ однажды за обдней. Пасторъ, насколько только возможно, длалъ свое дло превосходно. Онъ былъ краснорчивъ и говорилъ съ особеннымъ чувствомъ, Даже съ паосомъ. Но среди возбужденной тирады, полной ума и силы, онъ длаетъ ужасную, искажающую смыслъ всей рчи, перестановку словъ, — громкимъ, убдительнымъ голосомъ! И вотъ, стоитъ пасторъ, залитый дневнымъ свтомъ, и не можетъ даже спрятаться.— Я увряю васъ, что-то буквально оборвалось во мн.
Въ его устахъ это звучало искренно, правдиво. Почему бы не могла его дйствительно утонченная душа быть потрясена этой плоской комической случайностью, Агата могла это очень хорошо понятъ.
Когда они подходили къ Стортингу, Иргенсъ движеніемъ головы указалъ на срое большое зданіе и сказалъ:
‘Вотъ и домъ нашего Тинга, были вы тамъ?’
‘Нтъ еще’.
‘Ну, тамъ не очень-то весело, — колебанія и измна по всей линіи. Сильные міра сего прохаживаются и жуютъ табакъ, толстютъ и жирютъ, на словахъ они очень храбры и вызываютъ шведа на борьбу, но какъ это до дла доходитъ, такъ…’ Ахъ! она себ и представить не можетъ, какъ онъ и многіе другіе до глубины души возмущены этой трусостью. И какой это легіонъ противъ насъ? Швеція. Великая Швеція, эта непобдимая страна дряхлыхъ стариковъ. Онъ сравниваетъ Швецію съ восьмидесятилтнимъ старикомъ, который сидитъ пьяный и безъ чувствъ и заносчиво хвалится: я не сдамся ни за что и никогда. И когда Стортингъ это услыхалъ, онъ не посмлъ ничего сдлать. Нтъ, онъ, Иргенсъ, долженъ бы засдать въ Стортинг.
— Какъ это было сказано гордо и заносчиво.— Она посмотрла на него и сказала: ‘какъ вы взволнованы!’
‘Да, простите меня, я всегда волнуюсь, когда рчь идетъ о нашей самостоятельности’, возразилъ онъ. ‘Но я надюсь, что не задлъ ваше личное мнніе. Я васъ не оскорбилъ тмъ, что… Нтъ? ну это очень хорошо’. Они поднялись ко дворцу, обошли его и вошли въ паркъ, они забыли о времени, а время летло. Онъ началъ разсказывать исторію изъ ежедневнаго листка, — сцена въ суд: нкто былъ обвиненъ въ убійств и сознается въ своемъ преступленіи. Былъ поставленъ вопросъ, есть ли налицо смягчающія обстоятельства? Оказалось, что есть. Хорошо. Пожизненное заключеніе въ тюрьму. Тогда раздается голосъ изъ зрительной залы, это кричитъ возлюбленная убійцы:— Да, онъ сознался, но онъ показалъ противъ самого себя, онъ никого не убивалъ. и какъ бы могъ Генри совершить убійство, скажите мн вы вс, которые его знали. И, кром того, были смягчающія обстоятельства, его нельзя приговорить, не правда ли? Это, вдь, не было обдуманно. Нтъ, нтъ, Генри этого не сдлалъ, такъ скажите жъ кто-нибудь изъ васъ, что вы его знаете, что онъ этого не сдлалъ, я не понимаю, почему вы молчите… Дама была выведена.— Это была любовь.
Агата была растрогана. Какъ красиво это было, красиво и грустно. И она была выведена. И все? Нтъ, это такъ грустно. Но должно же бытъ дано при этомъ какое-нибудь разъясненіе, вдь любовь такая сильная не растетъ на деревьяхъ.
‘Но вдь есть же такая любовь?
‘Да, можетъ быть, она существуетъ гд-нибудь на островахъ блаженныхъ…’ при этомъ слов въ немъ проснулся поэтъ: островъ блаженныхъ, и онъ продолжалъ: ‘и это мсто называется вечерней рощей, тамъ было все зелено и тихо, когда они туда пришли. Мужчина и женщина одинаковаго возраста, она блондинка, — свтлая, сіяющая, какъ блое крыло, около нея онъ казался темнымъ. Двое, загипнотизировавшихъ другъ друга, дв души: пристально, улыбаясь, глядвшіе другъ на друга, они, молча улыбаясь, ласкались, и, улыбаясь, обнимались’.
‘И голубыя горы смотрли на нихъ…’
Вдругъ онъ остановился.
‘Простите меня! Я длаюсь смшнымъ. Сядемте на скамейку’.
И они сли. Солнце заходило, заходило все ниже. Въ город пробили башенные часы. Иргенсъ продолжалъ говорить горячо и мечтательно. Лтомъ, можетъ быть, онъ удетъ въ деревню, будетъ лежать передъ хижиной на берегу моря, а ночью будетъ кататься на лодк, Представьте себ, на лодк въ совершенно тихую ночь. Но вотъ теперь у него такое чувство, какъ будто Агата безпокоится по поводу времени, и, чтобы удержать ее онъ сказалъ:
‘Не думайте, фрекэнъ Линумъ, что я постоянно говорю о голубыхъ горахъ. Но это, правда, ваша вина, что я теперь это говорю, да, вы виноваты въ этомъ. Вы какъ-то особенно вліяете на меня, точно увлекаете меня, когда вы около. Я знаю, что говорю. Это чистота и свтъ въ вашемъ лиц, и когда вы наклоняете вашу голову немного на бокъ, тогда… Я смотрю на васъ съ эстетической точки зрнія, понимаете’.
Агата быстро на него взглянула при этихъ словахъ, вотъ, почему онъ прибавилъ, что онъ эстетически смотритъ на нее. Она, можетъ быть, не поняла — ей было не ясно, почему онъ сдлалъ это замчаніе, и она собиралась что-то сказать, когда онъ снова заговорилъ, смясь:
‘Я надюсь, что не очень вамъ надолъ своей болтовней, если да, то я сегодня же отправлюсь въ гавань и утоплюсь. Да, вы сметесь, но… Впрочемъ, я хочу вамъ сказать, что къ вамъ очень идетъ, когда вы сердитесь, я очень хорошо видлъ вашъ быстрый взглядъ. И если мн разршено выразиться еще разъ поэтически, то я скажу, что вы одно время имли видъ дикой, нжной серны, поднимающей головку — она что-то почуяла въ воздух’.
‘Но теперь я вамъ кое-что скажу’, возразила она, поднимаясь. ‘Который часъ? Я нахожу, что вы очень занятно говорите, но теперь намъ нужно итти. Если я виновата въ томъ, что вы такъ много болтали, то, вроятно, уже вы виноваты въ томъ, что я васъ слушала и совсмъ забыла о времени’.
Они поспшно оставили паркъ и сошли съ дворцоваго холма.
Когда она хотла войти въ музей скульптуры, онъ сказалъ, что сегодня, пожалуй, не будетъ для осмотра времени, это можно отложить до другого дня. Что она объ этомъ думаетъ?
Она остановилась и задумалась на нкоторое время. Потомъ начала смяться и сказала:
‘Да, но вдь мы должны туда пойти, мы должны вдь тамъ быть. Нтъ, я просто начинаю гршить’.
И они снова пошли дальше.
То, что она осталась съ нимъ, чтобъ загладить свой проступокъ, и что у нихъ обоихъ была какая-то тайна, все это втайн обрадовало его. Онъ опять что-то хотлъ сказать, занять ее, но ей уже это больше не было интересно. Она больше его не слушала, а все спшила, чтобы музей не былъ запертъ до ихъ прихода. Она быстро взбжала по лстниц, пробжала мимо шедшихъ навстрчу людей, быстро бросала взгляды направо и налво, ей хотлось видть самыя выдающіяся произведенія, она крикнула: ‘Гд группа Лаокоона?— Скоре. Я хочу ее видть’. И она побжала отыскивать группу Лаокоона. Оказалось, впрочемъ, что у нихъ было еще добрыхъ десять минуть, которыя они могли провести боле спокойно.
Одну минутку ей показалось, что она чувствуетъ на себ мрачный взглядъ Гольдевина изъ-за угла, но какъ только она сдлала шагъ впередъ, чтобъ убдиться въ этомъ, глаза тотчасъ же исчезли, и она больше объ этомъ не вспоминала.
‘Жалко, что у насъ нтъ больше времени’, говорила она нсколько разъ и останавливалась то передъ одной, то передъ другой фигурой.
Пока они обжали первый этажъ, время уже прошло и имъ пришлось уходитъ. На обратномъ пути она опять говорила съ Иргенсомъ и казалась такой же довольной, какъ и прежде, у подъзда она протянула ему руку и сказала: спасибо, два раза спасибо! Онъ просилъ прощенья, что они не могли, какъ слдуетъ, осмотрть музея. Она кротко ему улыбнулась и спросила, какъ онъ можетъ такъ говорить, вдь онъ такъ хорошо занималъ ее, такъ хорошо! Но, несмотря на это, она все-таки морщила лобъ немного.
‘Да, да, до свиданія въ Тиволи’, поклонился Иргенсъ.
‘Разв и вы тамъ будете?’ спросила она удивленно.
‘Меня объ этомъ просили, тамъ будутъ нкоторые изъ моихъ товарищей’.
Агата не знала, что фру Ханка написала ему по поводу этого убдительную записку.— Она отвтила только:.— Ахъ, такъ!— поклонилась и вошла въ домъ.
Олэ дожидался ее, — она бросилась ему на шею и крикнула оживленно, радостно:
‘Знаешь, какъ хороша группа Лаокоона, — и все вообще, не было времени подробно все осмотрть, но мы какъ-нибудь пойдемъ туда вмст, не правда ли? Да, общай мн это теперь.— Я хочу итти съ тобой’.
Когда Олэ и Агата вечеромъ пошли къ Тидеманъ, чтобы вмст съ ними хать въ Тиволи, Агата вдругъ сказала:
‘А жалко, что и ты не поэтъ, Олэ!’.
Онъ взглянулъ на нее озадаченный.
‘Ты такъ думаешь?’ спросилъ онъ. ‘Ты тогда бы меня больше любила?’
Тогда она вдругъ увидала, какъ необдуманно она поступила, — она въ сущности даже и не думала объ этомъ. Это просто случай, злой, злой случай, и она очень раскаивается въ этомъ, — она все бы отдала, чтобы вернутъ сказанное. Она остановилась, обняла крпко своего жениха обими руками посреди улицы и крикнула ему, чтобъ выпутаться какъ-нибудь:
‘И этому ты вришь? Ну, я тебя поймала, Олэ, ха-ха-ха! Послушай, ты же не вришь… Честное слово, Олэ, я этого не думала. Это было такъ глупо, что я сказала, — но неужели ты вришь, что я подумала объ этомъ хоть минутку? Ты долженъ мн отвтить, вришь ли ты этому, я хочу это знать.’
‘Нтъ, теперь я этому не врю’, сказалъ онъ и провелъ рукой по ея щек. ‘Нтъ, дорогая дтка. Но что ты такъ взволновалась изъ-за такого пустяка, Агата! Даже если бъ ты это подумала, ну такъ что же?— Ну, пойдемъ теперь. Мы не можемъ, вдь, здсь оставаться и обниматься посреди улицы, глупая дточка, хе-хе!’
Они пошли дальше. — Она была ему глубоко благодарна, что онъ отнесся къ этому такъ спокойно. Ахъ, онъ былъ такой добрый и чуткій, — она любитъ его, Боже, какъ его любитъ!..
Но этотъ маленькій случай опредлилъ ея поведеніе на весь вечеръ.

V.

Когда представленіе окончилось, вс собрались въ ресторан. Многіе были налицо, почти вся компанія, даже Паульсбергъ съ женой, позже пришелъ и адвокатъ Гранде, таща за собой Гольдевина, учителя, который противился и упирался руками и ногами. Адвокатъ встртилъ его передъ Тиволи и ему хотлось притащитъ его съ собой.
Какъ и всегда, болтали обо всемъ, — о книгахъ, объ искусств, о людяхъ, о Бог, коснулись женскаго вопроса, не забыли и политики.
— Жалко, что статья Паульсберга въ ‘Новостяхъ’ не имла вліянія на Стортингъ, теперь 65 голосами противъ 24-хъ было ршено остаться при прежнемъ положеніи вещей, пять человкъ изъ представителей неожиданно заболли и не могли принять участія въ голосованіи.
Мильде объявилъ, что онъ отправляется въ Италію.
‘Но вдь ты теперь пишешь Паульсберга?’ перебилъ его актеръ Норемъ.
‘Ну, такъ что же, портретъ я могу окончить въ нсколько дней’.
Между ними было тайное соглашеніе, что портретъ не будетъ готовъ раньше закрытія выставки, Паульсбергъ настаивалъ на этомъ. — Онъ не хотлъ быть выставленъ со всякимъ остальнымъ товаромъ — онъ любилъ одиночество, уваженіе. Большое окно въ художественномъ магазин для одного себя.
Вотъ почему, когда Мильде объявилъ, что онъ можетъ окончитъ портретъ въ нсколько дней, Паульсбергъ возразилъ коротко и ясно:
‘Пока я не могу теб позировать, я работаю’.
На этомъ разговоръ оборвался.
Около фру Ханки сидла Агата. Она ей тотчасъ же крикнула: ‘Идите же ко мн, вы, съ ямочкой, сюда ко мн!’ И при этомъ она тотчасъ же обернулась къ Иргенсу и шепнула: ‘Разв она не мила? А?’
На фру Ханк опять было срое шерстяное платье и кружевной воротникъ, шея была открыта. Весна немного дйствовала на нее и придавала ей нсколько болзненный видъ. У нея все еще трескались губы, и она постоянно облизывала ихъ языкомъ, а когда смялась, длала гримасу.
Она говорила съ Агатой о томъ, что скоро передетъ на дачу, гд надется видть ее. Он будутъ собирать землянику, сгребать сно, лежатъ на трав. Вдругъ она обращается черезъ столъ къ мужу и говоритъ:
‘Да, чтобъ не забыть, можешь ли ты мн одолжить 100 кронъ?’
‘Хе, напрасно ты этого не забыла!’ отвчалъ Тидеманъ добродушно. Онъ шутилъ и былъ въ восторг. ‘Не женитесь, друзья, это дорогая шутка! Опять 100 кронъ!’
При этомъ онъ протянулъ жен красную бумажку. Она поблагодарила.
‘Но къ чему это теб?’ спросилъ онъ шутя.
‘Этого я не скажу’. И она прекратила всякій дальнйшій разговоръ на эту тему, она снова заговорила съ Агатой.
Въ это самое время вошелъ адвокатъ съ Гольдевиномъ.
‘Ну, конечно, вамъ нужно войти’, уговаривалъ адвокатъ Гольдевина. ‘Я ничего подобнаго никогда не видлъ, поймите, что я хочу выпить съ вами стаканъ пива. Послушайте, вы тамъ, помогите мн ввести человка’.
Но когда Гольдевинъ увидалъ, кто были присутствующіе, онъ совершенно серьезно вырвался и скрылся въ дверяхъ. Онъ былъ у Олэ Генрихсена въ назначенное утро, общался заходить, но исчезъ. Съ тхъ поръ никто его и не видлъ до этого времени.
Адвокатъ сказалъ:
‘Я встртилъ его тамъ, на улиц, мн стало его жалко, онъ былъ такой одинокій, но…’
Агата быстро поднялась, вышла въ дверь и догнала Гольдевина на лстниц. Они говорили тамъ нкоторое время и, наконецъ, явились оба вмст.
‘Прошу извиненія’, сказалъ онъ. ‘Господинъ адвокатъ былъ такъ любезенъ, что пригласилъ меня сюда на верхъ, но я не зналъ, что здсь еще другіе… что здсь такое большое общество’, поправился онъ.
Адвокатъ засмялся.
‘Большое общество въ ресторан, садитесь, пейте и будьте довольны. Что вамъ принести?’
Гольдевинъ успокоился. Этотъ деревенскій учитель, лысый и сдой, скрытный и молчаливый, теперь принималъ участіе въ разговор другихъ. Оказывается, онъ очень перемнился съ тхъ поръ, какъ онъ въ город, онъ отвчалъ, когда къ нему обращались, хотя отъ него нельзя было ждать, что онъ уметъ огрызаться. Журналистъ Грегерсенъ направилъ опять разговоръ на политику, онъ еще не слышалъ мннія Паульсберга, по этому поводу. Что же теперь будетъ? И какъ относиться къ этому факту?
‘Какъ намъ относиться къ этому факту? Нужно отнестись къ этому, какъ вообще мужчины относятся къ подобнымъ вещамъ’, сказалъ Паульсбергъ.
Въ это время адвокатъ Гранде спросилъ Гольдевина:
‘Вы были, вроятно, сегодня въ Стортинг?’
‘Да’.
‘Такъ что вы знаете результатъ. Каково ваше мнніе?’
‘Я этого не могу вамъ сказать въ двухъ словахъ’, отвчалъ онъ, улыбаясь.
‘Онъ вдь не слдилъ подробно за этимъ дломъ, онъ недавно пріхалъ сюда’, замтила фру Паульсбергъ благосклонно,
‘Слдилъ? Слдилъ ли онъ за этимъ? На этотъ счетъ вы можете бытъ покойны’, воскликнулъ адвокатъ. ‘Мы часто объ этомъ уже съ нимъ говорили’.
Споръ продолжался. Мильде и журналистъ старались другъ друга перекричать по поводу паденія правительства, другіе высказывали свое мнніе по поводу шведской оперы, которую только что слышали, оказалось, что многіе изъ нихъ понимали музыку. И посл этого снова вернулись къ политик.
‘Ну, господинъ Гольдевинъ, то, что произошло сегодня, васъ не поразило?’ спросилъ Паульсбергъ, тоже желая быть благосклоннымъ. ‘Къ своему стыду я долженъ признаться, что я весь день ругался и проклиналъ’.
‘Вотъ какъ?’ — сказалъ Гольдевинъ.
‘Разв вы не слышите, что Паульсбергъ васъ спрашиваетъ, поразило ли это васъ?’ спросилъ журналистъ рзко и коротко черезъ столъ.
Гольдевинъ только спокойно улыбнулся и пробормоталъ:
‘Поразило? Да, каждый иметъ свое мнніе въ такихъ случаяхъ. Но это сегодняшнее ршеніе не было для меня неожиданнымъ, въ моихъ глазахъ это было лишь послдней формальностью’.’Ахъ, вы, пессимистъ?’
‘Нтъ, нтъ, вы ошибаетесь, я не пессимистъ’.
Пауза.
Паульсбергъ ждалъ, что онъ еще что-нибудь скажетъ, но онъ больше ничего не сказалъ.
Принесли пиво, бутерброды, а затмъ и кофе. Гольдевинъ воспользовался этимъ случаемъ, чтобъ бросить взглядъ на присутствующихъ, онъ встртилъ взглядъ Агаты, который кротко покоился на немъ, и это такъ подйствовало на него, что онъ сразу высказалъ все, что думалъ:
‘А разв для васъ въ город ршеніе сегодня было такимъ неожиданнымъ?’ И такъ какъ онъ на это получилъ полуутвердительные отвты, онъ долженъ былъ продолжать, чтобъ высказаться ясне: ‘Мн кажется, оно стоитъ въ прямомъ соотношеніи со всмъ остальнымъ нашимъ положеніемъ. Люди говорятъ такъ: ну вотъ теперь у насъ есть свобода, государственное право доставило намъ ее, теперь будемъ ею наслаждаться. И они ложатся и отдыхаютъ. Сыны Норвегіи стали ‘барами и хорошими мужьями’.
Съ этимъ вс согласились. Паульсбергъ кивнулъ головой, — этотъ феноменъ изъ деревни, былъ, можетъ быть, не совсмъ глупъ. Но теперь онъ опять замолчалъ, упорно замолчалъ.
Однако адвокатъ снова вывелъ его изъ этого состоянія, спросивъ:
‘Когда я васъ въ первый разъ встртилъ въ Гранд, вы утъерждали, что не нужно ничего и никогда забывать, никогда не нужно прощать. Это вашъ принципъ, или же…’
‘Да, вы, вы, молодежь, должны помнить разочарованіе, которое вы пережили сегодня и никогда его не забывать. У васъ было довріе къ человку, и человкъ этотъ обманулъ ваше довріе, этого вы не должны ему забывать. Нтъ, не нужно прощать, нужно отомстить. Я видлъ разъ какъ обращались съ лошадьми отъ омнибуса въ одной католической стран, во Франціи. Кучеръ сидитъ высоко на своихъ козлахъ и бьетъ, бьетъ своимъ длиннымъ хлыстомъ, но ничего не помогаетъ, — лошади скользятъ, он не могутъ устоять, несмотря на то, что гвозди подковъ врзаются въ землю, он не могутъ сдвинуться съ мста. Кучеръ слзаетъ, переворачиваетъ хлыстъ и пускаетъ въ ходъ ручку хлыста, онъ бьетъ лошадей по ихъ жесткимъ спинамъ, лошади опять тащутъ, падаютъ, поднимаются и снова тянутъ.
Кучеръ разсвирплъ, потому что все больше и больше собирается народу, смотрятъ на его замшательство, онъ бьетъ лошадей между глазъ, онъ отходитъ и снова бьетъ между задними ногами, между ногами, гд всего больне, лошади метались и скользили, и снова падали, какъ бы прося о пощад… Я три раза протискивался, чтобъ схватить кучера, и вс три раза я былъ от