На горе, Толстой Алексей Николаевич, Год: 1915

Время на прочтение: 13 минут(ы)

Алексей Толстой.
На
горе

…Сообщаю тебе радостную весть, милая Даша, — я только что мылся в бане, грек, похожий на ощипанного ворона, прыгал на мне, мял, тер, мылил, вывертывал суставы, до сих пор я весь еще красный и сижу у себя в номере, какое счастье, что мы живем во времена, когда строят гостиницы, проводят электричество, звонки, подают кофе с чистой салфеточкой, — я уже не говорю про постель: в нее можно положить ангела.
Только что приехал с позиций и завтра переваливаю на другой фронт, поближе к морю. А вот еще новость, — помылся я не только снаружи, но где-то, должно быть, внутри у меня поскреб мыльцем лупоглазый грек, иначе, милая Даша, я никак не могу объяснить, отчего нет во мне прежней сухости, ‘мозгового засилия’, прежнее не то что во мне пошатнулось, а промокло, мысли стали более влажными на ощупь, от них пошел мистический пар, это после пяти недель сидения в окопах.
Вот до чего мы с тобой дожили, я так и вижу, как засветились твои глаза, радуйся, милая моя жена, сходи к Иверской, поставь свечку, вернусь я уже не скептиком, и даже борода у меня будет не черная, а русая. Впрочем, прости, я не смеюсь, мне радостно.
Сегодня, под вечер, на главной улице опять встретил Петра Теркина, черт с ним, пускай живет, не такое время, чтобы ссориться. Хотя после встречи я целый час мял себе переносицу, не мог успокоиться (он прошел мимо меня, не заметив, держал под руку даму, на нем — черная черкеска и серебряный набор). Странная вещь — ненависть к человеку. Она, как любовь, — неопределима, она собирает все силы и устремляется, как острие, вся жизнь сводится к маленькому пространству. Мне никогда не хотелось рассказывать тебе о ссоре с Петром Теркиным, приключений у меня было много, и это почти не отличалось от других.
Мы столкнулись в N., в кабаке, по пьяному делу. Теркина я встречал на улице ежедневно и терпеть не мог. Почему? Может быть, за рыжие глазки, за толстый нос, закрученные усы? Все-таки, думается мне, если два человека стремятся занять одно и то же пространство, им или слиться нужно воедино, или одному другого уничтожить. Но где и какое пространство мы будем занимать с Петром Теркиным? В земле, что ли? Не знаю. Во всяком случае, мы незнакомы, никогда не разговаривали, противоположны, кажется, во всем, но когда я увидел его в первый раз, он показался странно близким и враждебным.
Этот самый Теркин протискался в кабаке сквозь табачный дым, занял соседний столик и принялся на меня смотреть. Я сразу понял, что пахнет скандалом, хотел, не замечая ничего, потребовать счет и вместо этого сказал ему: ‘Не можете ли вы лучше смотреть вон на ту блондинку’. Он мне с полнейшей готовностью ответил (точные слова): ‘Господин Рябушкин, вы мне надоели. Вы мне намозолили глаза за эти десять дней’. Я начал вспоминать, говорю: ‘Я здесь всего восемь суток, а не десять’ (я уж потом на улице догадался, как надо было ответить). ‘Вы мне натерли глаза’, — повторил он упрямо и свирепо. После этого между нами кинулись метрдотель, блондинка, какому-то лысому молодому человеку расцарапали щеку. Уверяю тебя, что больше ничего не было.
Случилось это год назад. За такое время можно позабыть и не то что ссору в кабаке. Но сегодня, Дашенька, я понял, что мы с Теркиным так просто не отвяжемся друг от друга. За год — это уж шестая встреча, хотя и безмолвная. Сегодня узнал, будто мы назначены в один отряд. Отвратительно, что я думаю о нем: вот и тебя в это запутал. Только, ради бога, не выдумывай большего, чем есть, все это пустяк, это, мой милый, трансцендентальный друг Даша, влияние ваших свечек и моих отсырелых мыслей. Я начинаю во всем искать обобщения, относиться серьезно к случайностям, искать мистической связи между куском сегодняшнего мыла и своей судьбой.
Как только кончится война — едем в Уфу, на сухой песок, буду жариться на солнце, играть в шахматы, а то так мне слишком сложно и хлопотливо жить. Прощай, ложусь в ангельскую кровать. Завтра чуть свет еду догонять роту. В здравом уме и твердой памяти, помощник присяжного поверенного прапорщик Рябушкин…
Получил твой ответ на мое последнее письмо. Одного я никогда не пойму — из каких точек и запятых ты вывела, что я тебя не люблю. Прочел и, прости, скомкал твое письмо. Сейчас оно лежит разглаженное и закапанное стеарином. Здесь, в горах, в ауле, еще не проведено электричество, и местный лавочник ужасно скуп: он режет ножиком свечу на огарки и так продает, а ротная собака украла у него колбасу и сейчас же скончалась. При этом здесь так же, как и в Москве, — январь, но в долине уже цветут деревья, а в горах — снег как сахар.
Объясни мне, кроткая, умная Даша, что это у вас за таинственное существо — любовь? Я думаю о тебе, забочусь, ты мне дорога, я тебе, кажется, еще не изменял и думаю, что не изменю, одной тебе на свете пишу письма, и меня сбивает с толку твой постоянный припев, вечное уныние: ‘Ты меня не любишь…’
И уже окончательно непонятна твоя радость по поводу моих отношений к Петру Теркину. Просто он мне не по вкусу. В этом нет никакого прорыва в ‘духовную углубленность’. Кстати, Теркин сидит сейчас на позиции, на горе, со ста пластунами, говорить о нем дурно — нельзя.
Я тоже выступаю на днях. Торчать в ауле без дела, без опасностей, не слышать ружейной трескотни — в конце концов скучно. По дороге сюда купил газет, прочел все, даже о прислугах, и стало ужасно противно. Читатели в России требуют описания кровавых и геройских подвигов, сражений в воздухе и под водой. Все это — скверный романтизм. Я бы взял такого читателя, показал бы ему гнилую лошадь или турку, у которого шакалы отъели голову, напустил бы на него тысяч десять вшей, может этим отучил бы шарить по заголовкам газет, отыскивать чего пострашнее. Ущелья, заваленные гнилыми турками, не вызывают ничего, кроме отвращения, ‘посмотрел на подобное местечко и пять дней затем питался одним крепким чаем. Думаю, когда-нибудь найдут иной способ разрешать трудные вопросы, более совершенный. Кровопролитие еще не решает ничего.
Не понимаю, для чего я это пишу. Все последнее время занимает меня загадка: вокруг какой точки вертится сейчас моя жизнь и вон того солдата, что стоит за окошком, стругает палочку, и жизнь всех воюющих? Мы такие же, как всегда, даже спокойнее, веселее, никто не ссорится, мелочным быть стыдно, живем, ей-богу, чище, лучше, а центр, вокруг чего все вертится, переместился: он уже не тот, он не жизнь и смерть, а что? Не знаю. Ясно одно: я из мирного обывателя стал полуфантастическим существом, каждую минуту призван или убить, или умереть. И я не приспособился и не насобачился, а есть что-то в этом, чего не могу понять. Ну и к черту! В дверях деликатно сопит денщик Павел. Он принес пакет и растроган — видит, что пишу домой. Я пишу также и его жене длинные письма, Павел тогда становится напротив, прибавляет в лампе огоньку, и его скуластая рожа умиляется, начинает мигать ресницами, неестественным голосом, вздыхая и сопя, он обращается на ‘вы’ к своей супруге, затем мы начинаем описывать походы, битвы и наши подвиги. Павел берет письмо, идет к костру, где всегда сидят солдаты, и взводный читает вслух написанное, солдаты слушают серьезно, качают головами, вспоминают про свои деревни. Во всем этом есть какая-то тишина, мне непостижимая… Прости, в пакете — спешный приказ о выступлении…
Выступили мы в десятом часу, к полночи достигли подножья, и до рассвета два мои взвода лезли в гору, сначала через изгороди по кукурузным полям, затем пошел лес, чаща кустов и лиан. Плотное облако застряло в деревьях, заслонило лунный свет. Мы двигались как в молоке, стволы чинар в тумане казались фигурами часовых, идущий рядом со мной рядовой, взглянув нечаянно вбок, вскрикнул и вонзил штык в дерево. Подъем все круче, в кустах уже лежал снег, скоро подул ветер, зашумели невидимые вершины, наши голоса едва были слышны, туман сгущался, должно быть, сверху сваливало сюда тучу за тучей. Мы шагали по колена в снегу, передние, самые сильные солдаты разгребали его лопатками, остальные гуськом двигались в этих узких коридорах, лес окончился, и засвистала, закрутила вьюга. Хватаясь за острые камни, мы подтягивались на отвесные выступы, вползали, едва переводя дух, снежные сугробы срывались и засыпали нас с головой… Наконец достигли вершины — небольшой плоской площадки, сквозь несущиеся облака зеленел утренний свет, и в летящем снегу жужжали пчелки. Мы долго дивились на них, пока не поняли по далеким раскатам, что это были турецкие пули.
Солдаты зарылись в снег, обложили камнями окопы, Павел устроил мне снежный домик — собачью будку, и сейчас у входа прилаживает очаг, уверяет, что будет тепло, как в бане. Заботит одно: как будут нам доставлять провиант, если не уляжется метель и буря.
Мне хочется писать тебе часто, все время. Здесь, в снегах, ты мне гораздо ближе, милая Даша. Когда будет оказия вниз, пошлю сразу все написанное…
…Мы все еще в облаках, они носятся вокруг нас, ветер из соседних ущелий гонит их обратно, иногда открывается синее небо, и тогда виден весь облачный белый хоровод.
Солдаты живут очень смирно, полеживают на снегу, покуривают, мы не выпустили еще ни одного патрона, — смешно стрелять в прорву, белую, как молоко. Лазутчики и цепи тоже еще не видели неприятеля, хотя по звукам выстрелов он, должно быть, недалеко.
Наконец! Перед закатом ветер вдруг стих, и облака начали медленно опускаться. Сначала засинело небо, сквозь розоватые обрывки тумана загорелся закат, солнце садилось большое и красное, точно в море, в облачные волны. Из них выступила, как остров, налево от нас скалистая вершина, и затем, словно со дна, стали вырастать острия гор, лесистые гребни, снега и облака посинели в стороне заката, со стороны противоположной побагровели.
Солдаты много всему этому дивились. Мы на горе так далеко от всех и так высоко, что, право же, ничего не остается, как думать, и мысли здесь особенные. Ирония, недоверие, безнадежность гаснут в самом начале, небо, горы, облака да мои мужики, такие же вековечные и первобытные, как все вокруг — ничто не дает даже кончика, чтобы уцепиться гнилым мыслям. Представь, я начал припоминать Лермонтова и теперь жалею, что не знаю его всего наизусть.
Турки оказались совсем близко. Налево скалистая вершина занята нашей частью, между нами и ею, в лесистом увале, — узкое и обрывистое ущелье, на дне его, у ручья, на камне сидит турок, в бинокль я вижу даже, что он делает, — старается набрать воды в медный кувшин. Взводный, лежащий рядом со мной, крякает. ‘Ну, ну, — говорю я, — попробуй’, — и он, старательно выцелив, стреляет, медный кувшин далеко отлетает в сторону, турок вскакивает и озирается, за ним встают еще несколько солдат в башлыках и фесках, а у нас уже вся гора в огне, стреляют около меня и внизу. Четверо турок падают, остальные скрылись. Они под прикрытием тумана проникли в ущелье, очевидно намереваясь окружить соседнюю скалистую гору, и наткнулись на меня. Не прошло и часа, как всю нашу гору стали засыпать пулями. Мальчик-доброволец, что увязался за нами разносить патроны, нарочно смешит всех, строит рожи и приседает перед пулей. ‘Лови ее, лови шапкой’, — кричали солдаты.
Павел сидит на корточках у снежного домика, чистит сковородку и подмигивает, когда я к нему оборачиваюсь. Но дело обстоит гораздо серьезнее: я только что получил извещение, что нас намереваются окружить большими силами и в эту же ночь нужно ожидать обхода.
Даша, я виноват перед тобой. Чувствую себя ужасно гадко и нечисто (знаешь, когда вынимают шубу осенью, она мятая и пахнет нафталином, ее отдают дворнику поколотить камышовой метелкой). Дело в том, что с Петром Теркиным история была гораздо посложнее и погаже… Видишь ли, я недавно вернулся снизу, где едва не лег костьми… Я спустился в ущелье с пятнадцатью стрелками, чтобы занять площадку, откуда можно обстреливать вдоль всю узкую щель и не допустить турок обойти нас справа.
Сползли мы до площадки тихонько, было светло от месяца, внизу, под обрывом, грохотал поток, его шум заглушал наши движения, перед нами невдалеке, на снегу, лежали огромные квадратные глыбы камней. Расставив стрелков, я решил дождаться, когда месяц осветит глубину ущелья, и улегся на спину. Над головой сиял Орион с алмазным поясом из трех звезд, отставив ногу, он натягивал небесный лук. Тогда я стал думать о тебе, милочка, ты кроткая, умная и ясная. Если бы всегда было так тихо и важно на душе!
Ко мне подполз стрелок и прошептал, — указывая вперед штыком: ‘За камнями турки, ваше благородие’. Действительно, то, что я принял сначала за осколки камней между глыбами, исчезло. Затем из тени, бросаемой луной, появилась фигура и скользнула вниз в ущелье, за ней — другая, третья, — я насчитал двадцать восемь человек. Они решили зайти нам по ущелью в тыл и взять живьем. Я послал стрелка наверх с распоряжением, солдат побежал по кустам, согнувшись. На крутом и открытом месте было ясно видно, как он карабкается, срывается и вновь лезет в белом снегу. И вот близко от него, из-за одинокой чинары, блеснул огонек, хлестнул выстрел, и солдат, как мешок, покатился вниз. Мы были окружены. Каждую минуту турки могли ворваться на площадку, отступать наверх было невозможно, оставалось добежать до больших камней, очевидно тоже занятых неприятелем, выбить его и засесть там до утра.
Мы поползли, покуда могли, скрываясь за кустарником, затем поднялись и побежали. Турки сейчас же начали стрелять часто и беспорядочно, с меня слетела фуражка, царапнуло по руке, один солдат упал, но сейчас же, поднявшись, побежал, прихрамывая, мы кричали что было сил и без выстрела очутились между огромными, точно обтесанными камнями. В тени их копошились человеческие фигуры. Один огромного роста восточный человек прижался к камню, точно распластался, раскинув руки. Он скосил белые глаза на дуло моего револьвера, я выстрелил ему в лицо, но промахнулся, схватил за концы башлыка и подмял его под себя, — до того он был испуган. Мои солдаты только хрипели и ахали, как дровоколы, ударяя прикладами, раздавались глухие крики, визг и стоны. Турки сбились в кучу и возились отчаянно, только двоим удалось добежать до обрыва, прыгнуть вниз.
Сверху подошло подкрепление, очистило склон, мы укрепили за собой камни и площадку, и я вернулся на вершину к кострам.
Все это, Даша, было для меня метелкой — выколотило нафталин, дальше стало твориться странное. Павел приготовил чайку попить после трудов, но я не мог оставаться один, — было такое же состояние, когда мучит совесть. Я пошел к костру. У огня сидели пленные, и мой турка, и наши солдаты, они все разговаривали на каком-то особом языке, при моем приближении замолчали, — я был им все-таки чужой. Казалось — вот я избег смерти, перешел через грань, и я — один, одинок, никому не нужен, во мне слишком много гнили, иначе бы не почувствовал всего этого, а просто лег бы на живот у костра да стал калякать, прихвастнул бы и наврал, как мой взводный.
Теперь представь: с соседней вершины в это время начинают сигнализировать огнем, спрашивая, что случилось. Я вынимаю электрический фонарик и, закрывая и открывая его, рассказываю все вкратце. ‘Молодчина, Рябушкин’, — отвечают мне с горы. ‘Кто говорит?’ — спрашиваю я. ‘Петр Теркин’.
Вот, Даша, я думал, что навек освободился от унизительного чувства, и опять точно иголочку впустили в сердце. Как он смел меня назвать молодчиной? Изволишь ли видеть! И хоть сейчас пойти к нему на гору. Это — как страсть. Это черт знает что! Не имеет названия. Словом, с Теркиным у меня год назад произошла вот какая история. Все, о чем я писал тебе, было на самом деле, но по-другому.
В N.. в дождливый день, я тащился по главной улице и заглядывал под зонтики. Делать было решительно нечего. Такое состояние, когда вместо головы точно полоскательница с окурками, на языке — ‘железный’ вкус, и не то потягота, не то похоть какая-то. В общем — мерзко. Конечно, ты этого не знаешь. Под один зонтик заглянули сразу я и этот Теркин. Под зонтиком находился ‘вертлявый сюжет с препикантной мордашкой’. Увидев с боков две усатые физиономии, ‘сюжет’ проскочил дальше, а мы остались друг прочив друга. Теркин оглянул меня рыжими глазками, захохотал в лицо и повернулся спиной. Я повторяю: лил дождик, и была страшная слякоть. Мы одновременно зашли в кинематограф, оттуда — в кабак, не разлучаясь и не разговаривая, я таскался за Теркиным, все время намереваясь его оскорбить. Под утро попали к женщинам. Теркин пил вино, даже не глядя на меня, девицы безобразничали, я сидел в углу, ненавидел себя, и его, и всех. И нарочно остался там ночевать.
Наутро нужно было забыть все это, но когда мысли, все чувства не выше грязного тротуара, то от таких воспоминаний не отвязаться ничем, некуда уйти. Словом, бывает так, когда человек видит, что сидит в яме. Днем опять встретил Теркина у магазина, подошел и заговорил:
— Потрудитесь, пожалуйста, ответить, что вы находите во мне смешного? Я не позволю никому… — и т. д. и т. д., произнес все это с завыванием.
— А идите вы к черту, в самом деле, — ответил он.
Теркин не хотел понимать, что я — это я, что я хорош, что я не только бегаю по слякоти, меня ценят и любят и прочее. Далее следовала история в кабаке, — о ней я писал. Он ударил меня при всех очень громко, шлепнул. Вот.
Внизу кончилась перестрелка, только одинокий выстрел будит иногда многоголосое эхо. Я лежу на бурке у собачьего домика. Павел сидит на корточках перед угольями, жарит котлеты, морщится и воротит лицо от чада, на зеленоватом ночном небе отчетливо видны фигуры часовых, у догорающих костров дремлют солдаты, площадка земли, где мы живем третью неделю, вся притоптана, обсижена и, по-моему, даже — уютное место для жизни. У обрыва — два креста, под ними в земле лежат семь человек, и мне не кажется страшной смерть: не умирают ни звезды, ни облака, ни все растущее на земле, не умирает и человек.
У огонька рядовой Василий Черногрибов рассказывает ровным голосом: ‘Возьмешься это пахать и пойдешь за плугом, а за тобой грачи ходять, руки натрешь, спину ломит, потно, а голове легко, так оно и здесь: работа тяжелая, что и говорить, опасная, а очень просторно, и все так приноровлено, чтобы голове было легче. Ведь богу-то спина твоя, что ли, нужна? Он тебе в темя смотрит. Темя пуще всего береги’.
Лежу и размышляю, и мне это не кажется праздным: я точно чувствую на темени твою руку. Все мое прежнее существование было безобразным. Очевидно, кроме всех книг, мыслей и прошлой жизни, нужна была еще эта гора. Отличная гора. Я люблю ее прямо на ощупь. На Большой Ордынке, конечно, безопаснее, там не посвистывают пчелки и не слышно, как из окопов ругаются турки по-русски…
Теркин сигнализирует что-то фонариком. В общем, он — отважный и сильный человек… Дело очень серьезное, турки густыми колоннами обходят его гору…
Треск и грохот — точно земля валится. Внизу стреляют залпами и пачками, и мои цепи отвечают частым огнем, по всему склону горы, где сидит Теркин, точно бегают огненные искры. Вот! Взревел воздух, загрохали ущелья — наше орудие из-за реки пустило по туркам бомбу. Слышны крики — должно быть, внизу, штыковой бой.
Утро. Они положили до тысячи человек и все-таки обошли. Теркин — в железном кольце. Он уже отбил пять штурмовых атак. Мои цепи втянулись в гору. Сейчас доставлен приказ: держаться во что бы то ни стало.
Пять часов дня. Теркин сигнализирует флажками, — он отбил еще атаку, но положение отчаянное: провиант не был подвезен, солдаты не ели вторые сутки. Турки роются в горе, как черви. Они подвигаются все выше, медленно и упрямо. До завтра они его задушат в кольце. Ему можно только прорваться к ущелью, к тому месту, где был убит турок с кувшином. Дай бог ему силы! Бой по всему фронту до самого моря. Слышны горные пушки. Помощи пока ждать нельзя. Сообщаю Теркину — пусть он прорывается, я с пятьюдесятью стрелками брошусь вниз, опрокину турецкие цепи на моей горе, достигну ущелья, свалю через пропасть два или три дерева, по ним можно перенести даже раненых.
Он — настоящий человек: ‘Принимаю ваш план. Всю ночь очищайте огнем склон. На рассвете сходимся внизу. Рубите сосны — те, что четыре в ряд. Они достанут до края. Раненых заберем. Чувствую превосходно. Благодарю’. Он сам мне это сказал, махая флажками. Я передал план солдатам, они стали очень серьезны.
Солнце зашло. Мы открыли частую стрельбу веером по всему склону. Со стороны Теркина — такой же огонь. Время идет страшно медленно. Еще только полночь, а уши болят, и ломит голову от грохота. Велел Павлу заварить чаю, он пролил чайник на угли и сам как муха тыркается. Сюда бы нам композитора какого на часок — вот бы послушал. Все же я ужасно волнуюсь. Кажется, легче самому умереть, чем если убьют его. Четвертый час утра, велел усилить огонь, у солдат зубы и носы — черные.
Мальчик нес жестянки с патронами, гримасничал и вдруг упал. Над бровью у него — красная дырка.
Светает. Пятьдесят человек уже готовы, поснимали шинели, перекрестились. Перекрещусь ведь, пожалуй, и я. Дашенька, если что — я тебя очень полюбил, родная моя. Иду!
Дашенька, поздравь. Теркин и восемьдесят семь человек прибыли на мой плац-парад. Мы устроили то, что в донесении назовут ‘бешеной контратакой’. Турки бросались на нас, как дикие. Теркин сейчас лежит у меня в снежном домике. У него забинтована голова и руки, он выпил рому и свистит из ‘Периколы’. Ранен пустячно. Как странно, моя родная, моя чудесная Даша! (Вот опять сломался карандаш, но на душе-то, если бы знала!) Мне нравится ‘Перикола’. Вообще музыка — самое совершенное на свете. Знаешь: ведь я спас Теркина. Мы рубили деревья и отстреливались. Вдруг, Дашенька, на той стороне вижу наконец — Теркин без оружия, рука в крови, другой машет своим. Из-под ног его выскакивает курд в башлыке, как заяц. Теркин швырнул в него картузом. Курд отбежал, нацелился и — чик! Теркин за голову схватился, но не упал. Я вырвал у солдата винтовку и всю пачку вогнал в курда. Тут рухнули сосны. Кричу Теркину: ‘Идите же!’ Он стоит, ждет, чтобы все его солдаты подоспели. Он — герой, Даша. — Когда его перенесли через сосновый мост, я спросил: хочет ли, чтобы я его поцеловал? Он отер кровь с лица, захватил меня за воротник, и мы поцеловались. У него прекрасное лицо, настоящего воина, и глаза совсем золотого цвета. Он все понял, он мне сказал потом: ‘Знаете что: уж это мы с вами — навек’.
Даша, можно любить только думая, что навек, иначе — не любовь. Тогда все понятно, все просто, торжественно и ясно, как звезды. Сегодня ночью опять над головой взойдет небесный стрелок Орион, Прости меня за все. Я люблю тебя, моя Даша.

Комментарии

Впервые с подзаголовком ‘Рассказ’ напечатан в газете ‘Русские ведомости’, 1915, No 67, 22 марта. Рассказ написан по впечатлениям от пребывания на Кавказском фронте в феврале 1915 года (см. комментарий к очеркам ‘На Кавказе’).
В VII том Сочинений ‘Книгоиздательства в Москве’, 1915, рассказ вошел с исправлениями. Кроме стилистической правки, писатель снял указания на то, что автор писем — Рябушкин — окончил Гейдельбергский университет. Изменено рассуждение Рябушкина о войне во втором письме. По тексту газетной публикации он писал: ‘Думаю, когда-нибудь найдут иной способ войны, более совершенный: важно сломить вражескую армию, подмять под себя, наступить пяткой. Кровопролитие еще не решает ничего…’ Сняв при первом переиздании подчеркнутые слова, а в дальнейшем заменив слово ‘войны’ на ‘разрешать трудные вопросы’, автор придал этой фразе совершенно иной смысл.
Вторичная правка стиля сделана А. Толстым при включении рассказа во II том Собрания сочинений (‘Лихие годы’) изд-ва 3. И. Гржебина, Берлин, 1923.
Печатается по тексту II тома Собрания сочинений (‘Лихие годы’) изд-ва 3. И. Гржебина.
Прочитали? Поделиться с друзьями:
Электронная библиотека