История русской словесности. Часть 3. Выпуск 1, Сиповский Василий Васильевич, Год: 1910

Время на прочтение: 348 минут(ы)

ИСТОРІЯ

РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ

Часть III.

ВЫПУСКЪ I.

(Исторія новой русской литературы XIX столтія).

(Пушкинъ, Гоголь, Блинскій).

СОСТАВИЛЪ
В. В. Сиповскій,
примнительно къ новымъ программамъ ср. учебн. завед. М. Н. Пр.
(мужскія гимназіи, реальныя училища и женскія гимназіи), а также соотвтственно новымъ программамъ, принятымъ въ учебныхъ заведеніяхъ IV Отдл. Вдомства Императрицы Маріи.

Изданіе 3-е.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ИЗДАНІЕ Я. БАШМАКОВА И Кo.
1910.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Пушкинъ, Гоголь и Блинскій — крупнйшія явленія въ исторіи нашей литературы. Они не только объясняютъ все въ ея прошломъ,— они, своей литературной дятельностью, даютъ ключъ къ разумнію всей послдующей русской литературы. Вотъ почему изученіе ихъ творчества особенно важно, такъ какъ оно даетъ возможность уяснить великій историческій смыслъ изученія послдовательнаго (не эпизодическаго) курса исторіи русской литературы. Оттого считалъ я цлесообразнымъ характеристик этихъ трехъ великихъ русскихъ писателей отвести побольше мста въ своемъ учебномъ руководств. Я постарался органически связать ихъ съ исторіей русскаго народнаго, письменнаго и книжнаго творчества предшествующихъ вковъ. Послдній (второй) выпускъ III-ьей части моего руководства отведенъ выясненію тхъ литературныхъ результатовъ, къ которымъ привела русскую литературу въ XIX ст. дятельность трехъ названныхъ писателей.
Полагаю, что деталъный анализъ произведеній Пушкина и Гоголя долженъ пріучить учениковъ внимательне относиться къ великимъ произведеніямъ русскаго литературнаго слова. Нтъ физической возможности составить руководство, въ которомъ съ такою же детальностью анализированы были произведенія многочисленныхъ русскихъ лириковъ и романистовъ XIX столтія. Изъ попытки написать классное руководство съ такими широкими планами вышло бы нсколько объемистыхъ томовъ, которые ‘руководствомъ’ быть, конечно, не могли бы. Вотъ почему, съ педагогической точки зрнія, я считаю полезнымъ пріучать учениковъ къ литературному анализу на боле доступныхъ, по мысли и объему, произведеніяхъ Пушкина и Гоголя — съ тмъ, чтобы ученики самостоятельно могли примнять полученные ‘навыки’ къ анализу произведеній новйшихъ русскихъ писателей. Вотъ почему послдняя часть моего руководства которая охватитъ 40—60, отчасти 70-ые годы исторіи русскаго, творчества, представитъ собою — 1) сжатую характеристику главнйшихъ русскихъ литературныхъ направленій второй половины XIX в.,— 2) выясненіе той генетической связи, которая соединяетъ важнйшія литературныя явленія XIX ст. въ одно органически-послдовательное развитіе,— 3) указаніе на ту связь, которая русскую литературу этого періода неразрывно соединила съ идейнымъ содержаніемъ русской жизни ХІХ-го ст.
Я думаю, что такое ‘историческое’ освщеніе литературной жизни ХІХ-го столтія подыметъ у учениковъ интересъ къ изученію величайшихъ произведеній эпохи и оставитъ для ихъ самостоятельности широкій просторъ. Пусть въ ихъ рукахъ будутъ произведенія, историческій смыслъ которыхъ имъ ясенъ,— литературный анализъ произведутъ они сами, благодаря основательнымъ знакомствомъ съ Пушкинымъ, Гоголемъ и Блинскимъ.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Предисловіе
Пушкинъ въ Александровскую эпоху
Характеристика русскаго общества этой эпохи. 1—2 Сложность общественной жизни русскаго общества въ Александровскую эпоху — 1. Сложность литературной жизни—1. Пушкинъ — итогь всей предшествовавшей русской литературной жизни 2. — Біографія Пушкина 2—10. Отецъ и мать — 2. Литературныя вліянія въ дтств — 3. Вліяніе няни — 3. Пушкинъ въ лице — 3. Литературные интересы лицеистовъ — 3. Вліяніе Чаадаева — 4. Вліяніе Жуковскаго — 4. Впечатлніе отъ войнъ 1812—1814 гг. — 4. Настроенія Пушкина въ лице — 4. Окончаніе лицея — 4. Настроенія русскаго общества той поры — 4. Пушкинъ въ обществ — 4. Ссылка поэта — 5. Пушкинъ на юг — 5. Кавказъ и Крымъ — 5. Кишиневъ — 5. ‘Міровая тоска’ Пушкина — 6. Одесса — 6. Столкновенія съ Воронцовымъ — 6. Пушкинъ въ с. Михайловскомъ — 6. Примиреніе съ жизнью — 7. Пушкинъ ‘на вол’ — 7. Отношеніе русскаго общества и властей къ поэту — 7. Настроенія Пушкина — 8. Сватовство — 8. Кавказъ — 9. Женитьба — 9. Жена поэта — 9. Отношеніе къ поэту аристократіи — 10. Друзья — 10. Пушкинъ въ послдній періодъ жизни — 10. Дуэль — 10. Литературная дятельность Пушкина — 11—19. Періоды литературной дятельности Пушкина — 11. а) Лицейскій періодъ творчества Пушкина — 11—19. Французская ‘легкая поэзія’ — 11. Популярность ея у насъ въ ХШ в. — 11. Вліяніе этой поэзіи на Пушкина — 12. Творчество Пушкина въ лице. Его философія — 12. Взглядъ на поэзію — 12. Содержаніе его поззіи — 13. ‘Фантазія’ поэта — 13. Эпикуреизмъ Пушкина посл лицея — 14. Вліяніе войны 1812—1814 гг. на творчество Пушкина — 14. Элегическіе мотивы въ поэзіи лицейскаго періода — 14. Реалистическій элементь въ поэзіи этого періода — 14. ‘Городокъ’ — 15. ‘Сонъ’ — 15. Значеніе пушкинскихъ эпиграммъ — 15. Политическія стихотворенія — 15. ‘Къ Чаадаеву’ — 16. ‘Деревня’ — 16. ‘Вольность’ — 16. ‘Чернь’ — 16. ‘Русланъ и Людмила’ — 17. Литературная исторія поэмы — 17. ‘Народничество въ поэзіи XVIII в. — 17. Построеніе волшебно-рыцарскихъ романовъ, иностранныхъ и русскихъ — 17. Построеніе поэмы Пушкина — 17. Пародіи на волшебно-рыцарскіе романы — 17. Поэма Пушкина — пародія — 18. Достоинства поэмы — 18. Отношеніе русскаго общества къ поэм — 18. Сочувственные отзывы о ней—18. b) Отрицательные — 18. Въ чемъ ‘новизна’ поэмы’—18. b) Пушкинъ на юг 19-43. Психологическія основанія ‘міровой тоски’ у Пушкина —19. Историческія и литературныя основанія ‘міровой тоски’ — 19. ‘Рене’ Шатобріана — 20. Поззія Байрона — 20. Пушкинъ и Шатобріанъ — 20. Пушкинъ и Байронъ — 21. ‘Погасло дневное свтило’ и ‘пснь Чайльдъ-Гарольда’ — 21. ‘Кавказскій Плнникъ’ и ‘байронизмъ’ этой поэмы — 21. Характеристика героя — 22. Автобіографическое значеніе поэмы — 22. ‘Байронизмъ’ въ чертахъ героя — 22. Вліяніе ‘Рене’ — 23. Героини поэмы Пушкина и повстей Шатобріана — 23. Пушкинъ, Шатобріанъ и Байронъ — 23. Отношеніе Пушкина къ своей поэм — 23. Отношеніе критики — 24. Критика о вліяніи Байрона — 24. Исторія созданія героя этой поэмы — 24. ‘Бахчисарайскій фонтанъ’ — 24. Вліяніе Байрона — 24. Герой поэмы — 25. Отношеніе критики — 25. Предисловіе кн. Вяземскаго — 25. Романтизмъ этой поэмы — 25. ‘Братья-разбойники’ — 25. Сравненіе ‘байроническихъ’ поэмъ съ ‘Русланомъ и Людмилой’ — 25. Лирическое творчество на юг — 26. ‘Чаадаеву’ — 26. ‘Къ Чаадаеву’ — 26. Наполеонъ въ лирик этого періода — 26. Вліяніе Байрона (эготизмъ) — 27. ‘Псня о Вщемъ Олег’ — 27. ‘Демонъ’ — 27. Литературное и автобіографическое значеніе этого произведенія — 27. ‘Цыгане’ — 28. Любовь въ этой поэм — 28. Культурный человкъ въ первобытномъ обществ — 28. Исторія Алеко — 28. Алеко-цыганъ — 29. Эгоизмъ его — 29. Отношеніе къ нему цыганъ—29. Развнчиванье байронизма въ лиц Алеко — 30. Отношеніе Байрона къ своимъ героямъ — 30. Литературное вліяніе на эту поэму Байрона и Шатобріана — 35. Отношеніе критики — 31. ‘Евгеній Онгинъ’ — 31. Первоначальное отношеніе Пушкина къ герою — 31. Байроническій типъ въ Евгеніи Онгин — 32. Начало романа — 32. Воспитаніе Онгина — 32. ‘Свтъ’ — 32. Содержаніе жизни Онгина — 32. Причины его тоски — 33. Деревня — 34. Ленскій — 34. Близость Ленскаго къ Жуковскому — 34. ‘Дружба’ Онгина и Ленскаго — 35. Ларины — 35. Ларинъ — 35. Ларина — 36. Ольга — 36. Татьяна — 36. Ея простонародный мистицизмъ — 36. Чтеніе романовъ — 37. Встрча съ Онгинымъ — 37. Чувства, вызванныя этой встрчей — 37. Разговоръ съ няней о любви — 37. Любовь Татьяны — 38. Отношеніе Онгина къ письму Татьяны — 38. Ссора съ Ленскимъ — 39. Смерть Ленскаго и судьба Онгина — 39. Судьба Татьяны — 40. Замужество Татьяны — 40. Встрча съ Онгинымъ — 40. Послдній разговоръ Татьяны съ Онгинымъ — 40. Татьяна — идеальный образъ русской жешцины — 41. Отношеніе публики къ первымъ главамъ романа — 41. Описанія — 41. ‘Поэзія прозы’ — 41. Сцены бытовыя — 41. Романъ-элегія — 41. Литературныя вліянія — 41. Сатира-элегія — 42. Вліяніе ‘Новой Элоизы’ — 42. Вліяніе ‘Дельфины’ — 42. Соціальное значеніе пушкинскаго романа — 42. Отношеніе критики къ роману — 43. Вопросъ о ‘народности’ въ русской критик — 43. Отзывъ Полевого — 43. Вопросъ о ‘байронизм’ въ роман — 43. Отзывъ Надеждина — 43. с) Михайловскій періодъ въ творчеств Пушкина 43-58. Лирика этого періода — 43. ‘Желаніе славы’ — 44. ‘Къ А. П. Кернъ’ — 44. ‘Зимній вечеръ’ — 44. Интересъ Пушкина къ народной поэзіи — 44. Интересъ Пушкина къ древнерусской письменности — 45. Интересъ Пушкина къ творчеству другихъ народовъ и эпохъ — 45. ‘Пророкъ’ — 45. Широкое знакомство Пушкина съ иностранной литературой — 46. ‘Борисъ Годуновъ’ — 46. Содержаніе — 46. а. Вступленіе. Отношеніе къ Борису знати — 46. Отношеніе народа къ избранію — 47. Рчь Бориса — 47. Ложь — основа жизненной трагедіи Бориса — 47. b. Главная часть. Отношеніе народа — 47. Монологъ Бориса — 48. Отношеніе бояръ къ Борису — 48. с. Заключеніе. Отношеніе народа — 48. Состояніе души Бориса — 48. Отношеніе народа къ всти объ убіеніи дтей Бориса — 49. Вставные эпизоды — 49. Борисъ, какъ человкъ — 49. Борисъ, какъ правитель — 50. Борисъ, какъ преступникъ — 50. Причины паденія Бориса — 50. Василій Шуйскій — 51. Дмитрій Самозванецъ — 51. Происхожденіе драмы — 52. Вліяніе Шекспира — 52 (а. обрисовка характеровъ, b. ‘единства’, с. смшеніе комическаго и трагическаго, d. введеніе массъ, многихъ дйствующихъ лицъ. Дробность дйствія, е. драма-хроника, f. естественность дйствія). Раевскій о драм Пушкина — 53. Вліяніе Карамзина — 54. Пушкинъ, какъ историкъ — 54. Вліяніе произведеній древней письменности на драму — 55. Вліяніе псевдоклассиковъ-драматурговъ— 55. ‘Athalie’ Расина — 55. ‘Мораль’ пушкинской драмы — 56. ‘Идейный преступникъ’ — 57. Мораль драмы — 57. Отношеніе Пушкина къ своей драм — 57. Независимость Пушкина, какъ писателя — 57. Особенности драмы Пушкина — 58. Отношеніе критики — 58.

VIII *). Николаевскій періодъ русской литературы. 58—119

{* В предыдущихъ частяхъ этой книги выяснены семи періодовъ исторіи русской литературы}

Характеристика русскаго общества этой эпохи — 59. Либералы конца александровской эпохи — 59. Императоръ Николай I, какъ политическій дятель — 60. ‘Оффиціальная народность’ — 60. Отношеніе массы русскаго общества къ политик правительства — 60. Развитіе націонализма — законное историческое явленіе — 61. Смшеніе націонализма съ консерватизмомъ — 61. Особенности этого націонализма николаевской эпохи — 61. Оппозиція этому націонализму — 61. Политкка внутренняя и вншняя николаевской Россіи — 62. ‘Перевоспитаніе’ русскаго общества — 62. Міровоззрніе русскихъ ‘націоналистовъ’ — 62. Критика этого міросозерцанія — 63. Идейное содержаніе жизни передового русскаго общества въ эту эпоху — 64. Чаадаевъ — 64. Отношеніе массы русскаго общества къ ‘письмамъ’ Чаадаева — 66. Апологія сумасшедшаго’ — 66. Значеніе этихъ ‘писемъ’ — 66. Отношеніе къ Чаадаеву его идейныхъ противниковъ — 66. Интересъ русскаго общества къ нмецкой философіи — 67. Шеллингь. Общій характеръ его философіи — 67. Взглядъ его на исторію — 68. Смыслъ прогресса — 68. Гегель — 68. ‘Міровой разумъ’ — 68 ‘Все дйствительное разумно’ — 69. Ученіе объ эволюціи — 69. Взглядъ его на исторію — 69. Эстетика Гегеля — 70. Вліяніе обоихъ философскихъ ученій на русское общество — 70. Кружокъ Станкевича — 70. Станкевичъ — 70. Герценъ о ‘гегеліанств’ русской молодежи — 70. Значеніе этого увлеченія философіей — 71. Герценъ и его друзья — 71. Сенъ-Симонъ и его ученіе — 71. Его послдователи — 72. Столкновеніе Герцена съ Блинскимъ — 72. Славянофильство въ русскомъ обществ — 72. Исторія славянофильства — 73. Особенности этой теоріи — 73. Дятели этой группы — 73. Взглядъ ихъ на Петра и русскую исторію — 74. Идеалы славянофильства — 74. ‘Западничество’ въ русскомъ обществ — 74. Критика славянофильства — 75. Критика современности — 75. d) Литературная дятельность Пушкина въ николаевскую впоху 76-119. Его міросозерцаніе — 76. Отношеніе къ Николаю I — 76. Любовь Пушкина къ людямъ, какъ одно изъ основаній примиренія его съ жизнью — 77. Пушкинъ и ‘оффиціальная народность’ — 77. ‘Клеветннкамъ Россіи’ — 77. ‘Бородинская годовщина’ — 78. Пушкинъ и Шеллингь — 78. Взгляды Пушкика на ‘поэзію’ — 79. ‘Поэтъ’ — 79. ‘Чернь’ — 79. ‘Поэту’— 80. Самостоятельность Пушкина въ этихъ стихотвореніяхъ — 80. ‘Эхо’ — 81. ‘Памятникъ’ — 81. Реализмъ, какъ художественный пріемъ — 81. Лирика послдняго періода — 82. Элегіи — а. любовныя—82, b. взглядъ на жизнь — 82. ‘Въ начал жизни’— 83. ’19 Октября 1836 г.’ — 83. ‘Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ’ — 84. ‘Безумныхъ лтъ угасшее веселье’ — 84. Борьба и страданіе въ поэзіи Пушкина — 84. Свобода въ поэзіи Пушкина — 85. ‘Изъ VI Пиндемонте’ — 85. Вліяніе древнерусской церковной поэзіи — 85. Античный міръ въ поэзіи Пушкина — 85. Восточная и западная поэзія въ творчеств Пушкина — 86. Русская природа въ творчеств Пушкина — 87. Народная поэзія въ творчеств Пушкина — 87. Вс. Миллеръ о ‘народничеств’ Пушкина — 87. Обработка народныхъ сказокъ въ стихи — 88. Оригинальность стихотворныхъ размровъ въ ‘народныхъ’ произведеніяхъ Пушкина — 88. Происхожденіе нкоторыхъ ‘народныхъ’ произведеній Пушкина — 88. Работа Пушкина надъ своимъ языкомъ — 88. Эпическія произведенія Пушкина въ этотъ періодъ — 89. ‘Полтава’— 89. Мазепа — 89. Отношеніе Пушкина къ своему герою — 89. Петръ Великій — 90. Петръ, Карлъ и Мазепа — 91. Смыслъ поэмы — 91. Развнчиваніе личности въ поэм — 92. Художественныя красоты поэмы — 92. Происхожденіе поэмы — 92. ‘Галубъ’ — 92. Идея поэмы — 92. ‘Мдный всадникъ’ — 93. Евгеній — жертва исторической необходимости — 93. Евгеній — представитель ‘захудалаго’ дворянства — 94. Евгеній — славянофилъ — 94. Петрь Великій въ поэм — 94. Происхожденіе поэмы — 95: Сравненіе этихъ поэмъ съ прежними — 95. Историческія повсти Пушкина — 95. Вліяніе Вальтеръ-Скотта — 95. Н. А. Котляревскій объ историческихъ повстяхъ Пушкина — 96. Историческая повсть на Запад — 96. Историческая повсть въ Россіи до Пушкина — 96. ‘Арапъ Петра Великаго’—97. Русское общество въ повсти — 97. Петрь Великій — 97. Арапъ-Ибрагамъ — 97. ‘Капитанская дочка’ — 97. Русская жизнь и люди въ повсти — 97. Первая глава — ‘Дворянское гнздо’ ХІІІ-го столтія — 98. Вторая глава — Оренбургскій край — 98. Третья глава — Блогорская крпость — 98. Четвертая-шестая главы — Любовь Гринева — 98. Шестая-тринадцатая главы — ‘Пугачевщина’ — 99. Четырнадцатая глава — развязка романа — 99. Старикъ Гриневъ — 99. Молодой Гриневъ —100. Ключевскій о геро повсти — 100. Старики Мироновы —101. Мироновъ —101. Иванъ Игнатьевичъ — 102. Василиса Григорьевна — 102. Маша Миронова —103. Сравненіе этой героини съ Татьяной — 104. Пугачевъ — 105. Хлопуша — 105. Швабринъ — 105. Императрица Екатерина — 106. Савельичъ — 106. Литературная исторія повсти —107. Вліяніе на повсть ‘Исторіи Пугачевскаго бунта’ — 107. Литературныя вліянія на повсть — 108. Бытовые романы Пушкина — 108. ‘Дубровскій’ — 108. Троекуровъ — 108. Старикъ Дубровскій — 108. Молодой Дубровскій — 108. Маша Троекурова — 109. ‘Повсти Блкина’ — 109. ‘Выстрлъ’ — 109. ‘Метель’ — 109. ‘Гробовщикъ’ — 110. ‘Станціонный смотритель’ — 110. ‘Барышня-крестьянка’ — 110. ‘Исторія села Горохина’ — 110. Драмы Пушкина — 110. ‘Скупой Рыцарь’ — 111. Герой-психопатъ — 111. Манія величія — 111. Idee fixe — 111. Манія преслдованія — 111. ‘Поэзія золота’ — 112. Альберъ — 112. Происхожденіе драмы — 112. ‘Моцартъ и Сальери’ — 112. Типъ героя — 112. Сравненіе Сальери съ ‘скупымъ рыцаремъ’ — 112. Сложность душевной борьбы Сальери — 114. Моцартъ — 114. Литературная исторія драмы — 114. ‘Каменный гость’ — 114. Донъ-Жуанъ — 114. Отношеніе его къ женщинамъ — 115. ‘Поэзія любви’ — 115. Отношеніе къ Донъ-Жуану —115. Couleur locale — 115. ‘Любовь’ въ этой драм — 115. Литературная исторія драмы — 115. ‘Пиръ во время чумы’ — 116. ‘Русалка’ — 116. Литературная исторія драмы — 116. Пушкинъ, какъ личность. Его откровенность — 116. Впечатлительность — 116. ‘Многогранность’ его души — 116. Исторія его міросозерцанія — 116. Любовь къ людямъ — 117. Ширина этого чувства — 117. Любовь къ жизни — 117. Любовь къ свобод — 117. Любовь къ правд — 117. ‘Свободомысліе’ Пушкина — 118. Значеніе Пушкина — 118.
Николай Васильевичъ Гоголь
Біографія Гоголя — 120-138. Отецъ — 120. Мать — 120. Вліяніе малороссійской природы и народности — 121. Гоголь въ дтств — 121. Гоголь въ Лице — 122. Меланхолія Гоголя и ея причины — 122. ‘Исканія правды’ — 123. Гоголь — ‘загадочная натура’ — 123. ‘Честолюбіе’ Гоголя — 123. Мечты о ‘служеніи родин’ — 124. Лицейскія сочиненія Гоголя — 124. ‘Гансъ Кюхельгартенъ’ — 124. Автобіографическій интересъ повсти — 124. Гоголь — романтикъ — 125. Гоголь въ Петербург — 125. Первыя разочарованія — 125. Поздка Гоголя за границу — 126. Гоголь за границей — 126. Идеалы древней Руси и міросозерцаніе Гоголя — 127. Гоголь на служб — 127. ‘Вечера на хутор близъ Диканьки’ — 127. Работа Гоголя надъ повстями — 127. Гоголь въ апоге славы — 128. Вліяніе Пушкина на — а) литературное, b) философское — и с) политическое развитіе Гоголя — 128. Блестящій періодъ творчества Гоголя — 129. Гоголь-профессоръ — 129. ‘Ревизоръ’ — 130. Отношеніе Гоголя къ своему произведенію — 130. Объясненіе Гоголемъ смысла пьесы — 131. Гоголь за границей — 132. Жизнь въ Рим — 133. Отношеніе къ родин — 133. ‘Мертвыя души’ — 133. Болзнь Гоголя — 134. Смерть Пушкина — 134. Смерть Вьельгорскаго — 135. Лирическія мста 1-ой части, ихъ автобіографическое значеніе — 135. Гоголь въ Россіи — 135. Друзья Гоголя — 136. Отношеніе цензуры — 136. Болзнь Гоголя — 137. ‘Выбранныя мста изъ переписки’ — 138. ‘Авторская исповдь’ — 138. Смерть Гоголя — 138. Литературная дятельность Гоголя — 139-235. а) Первый періодъ литературной дятельности Гоголя 139-187. ‘Гансъ Кюхельгартенъ — 139. Содержаніе — 139. Литературная исторія этого произведенія — 140. Недостатки его — 140. Вечера на хутор близъ Диканьки — 141. Сочетаніе романтизма и реализма въ повстяхъ — 141. Романтическій элементъ, фантастика романтизма и реализма — 142 — а) комическое-фантастическое — 144, b) прекрасно-фантастическое — 144. с) ужасно-фантастическое — 145. ‘Дьяволъ’ въ этихъ повстяхъ — 145. ‘Природа’ въ повстяхъ — 146. ‘Веселый’ пейзажъ — 146. ‘Мрачный’ пейзажъ — 147. Особенность гоголевскихъ описаній природы — 147. ‘Любовь’ въ повстяхъ—148. ‘Крестьяне’ въ повстяхъ — 148. ‘Романтическое’ и ‘реалистическое’ міросозерцаніе — 148. ‘Романтическая’ и ‘реалистическая’ манера письма — 149. Реалистическій элементъ въ повстяхъ — 149. Малороссійская жизнь въ повстяхъ — 149. Простонародные типы въ повстяхъ — 150. Пожилыя женщины — 150. Молодежь въ повстяхъ — 151. ‘Иванъ едоровпчъ Шпонька’ — 150. Содержаніе повсти. Герой — 151. Тетушка его — 152. Сторченко — 152. Значеніе повсти — 153. Отношеніе Гоголя къ крпостному праву — 153. Происхожденіе этихъ повстей — 153. Народный мистицизмъ — 154. Значеніе народной псни для повстей — 155. Вліяніе легендъ на повсти — 155. Литературныя вліянія (иноземныя и русскія) — 156. Новалисъ. Гофманъ — 156. Жуковскій — 156. Марлинскій — 156. Пушкинъ — 156. Источники гоголевскаго реализма — 156. Квитка-Основьяненко 156. Наржный — 157. Рылевъ — 157. Погодинъ — 157. Отношеніе русской публики и критики къ повстямъ — 158. Значеніе этихъ повстей въ исторіи русской литературы — 159. ‘Миргородъ’ — 159. Отличіе повстей ‘Миргорода’ отъ ‘Вечеровъ’ — 160. ‘Вій’ — 160. а) Романтическій элементъ въ ‘Віи’ — 160. b) Реалистическій элементъ въ повсти — 161. Хома Брутъ — 162. Литературная исторія этого типа — 162. Другіе герои повсти — 163. Психологія въ повсти — 163. ‘Старосвтскіе помщики’ — 163. Жизнь героевъ повсти — 163. Безсодержательность этой жизни — 163. ‘Незаконность’ этой жизни — 164. Простота и чистота этой жизни — 164. Отсутствіе въ ней ‘любви къ людямъ’ — 164. ‘Темнота’ этой жизни — 164. Личныя причины симпатій Гоголя къ героямъ повсти — 165. Осужденіе этой жизни Гоголемъ — 165. Отношеніе Гоголя къ крпостному праву въ повсти — 165. Идейные недостатки повсти — 165. Всесторонность въ изображеніи жизни героевъ — 166. Литературная исторія повсти — 166. Происхожденіе повсти — 166. ‘Повсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ —167. Жизнь узднаго города временъ Гоголя — 167. Безсодержательность этой жизни — 167. Разсказчикъ — 168. Иванъ Ивановичъ, его характеристика — а) какимъ онъ казался жителямъ Миргорода — 169. ‘Богомольность’ и ‘доброта’ его — 169. Человкъ ‘приличій’, душа общества — 169. Отношеніе Ивана Ивановича къ себ — 169. b) ‘дйствительный’ Иванъ Ивановичъ — 170. Иванъ Никифоровичъ — а) какимъ онъ казался жителяігь Миргорода — 170. ‘Хорошій человкъ’ — 170. b) ‘дйствительный’ Иванъ Никифоровичъ — 170. Судья — 170. Городничій — 170. Жизнь города — 170. Сравненіе этой повсти съ ‘Старосвтскими помщиками’ — 171. Гуманность Гоголя въ этой повсти — 171. Литературная исторія повсти — 171. ‘Два Ивана’ — повсть Наржнаго — 171. ‘Тарасъ Бульба’. Отношеніе Гоголя къ этому сюжету — 172. Гоголь, какъ историкъ — 172. Историческія ошибки Гоголя въ этой повсти — 173. Малороссійское казачество — 173. Разносторонность его жизни — 174. Свобода этой жизни — 174. Отношеніе казаковъ къ семь — 174. Ихъ идеалы — 174. Патріотизмъ — 174. Національныя черты казаковъ въ герояхъ другихъ повстей Гоголя — 174. Характеристика Тараса — 174. Бульба-семьянинъ: а) Отношеніе его къ жен — 174. b) Отношеніе къ дтямъ — 175. Бульба, какъ военачальникъ, дипломатъ, товарищъ — 175. Бульба, какъ человкъ — 175. Остапъ — 176. Андрій — 176. Соединеніе въ повсти романтизма и реализма — 176 — а) романтизмъ — 176. b) реализмъ — 177. Литературная исторія повсти — 177. Интересъ Гоголя къ исторіи Малороссіи — 177. Интересъ Гоголя къ народнымъ пснямъ — 177. Отраженіе этихъ псенъ въ повсти Гоголя — 178. Вліяніе исторіи на повсть — 178. ‘Славянофильство’ въ повсти — 179. Вальтеръ-Скоттъ и европейскій историческій романъ — 178. Предшественники Гоголя въ созданіи русскаго историческаго романа — 179. Наржный — 179. Марлинскій — 179. Загоскинъ — 179. Лажечниковъ — 179. Отношеніе ‘Тараса Бульбы’ къ предшествующимъ произведеніямъ этого рода — 179. ‘Арабески’ — 179. Статьи ‘Арабесокъ’ эстетическаго содержанія — 180. Статьи ‘Арабесокъ’ историческаго содержанія — 181. Взглядъ Гоголя на значеніе поэта — 181. Гоголь о малороссійскихъ псНяхъ —182. Гоголь объ исторіи Малороссіи — 182. Гоголь о Пушкин — 182. Гоголь о реализм — 182. Беллетристическія статьи въ ‘Арабескахъ’ — 183. ‘Портретъ’ — 184. ‘Чистое искусство’ — 184. Взглядъ Гоголя на сущность и предлы художественнаго реализма — 184. Религіозное значеніе искусства — 184. Литературная исторія повсти — 185. ‘Невскій проспектъ’ — 185. ‘Записки сумасшедшаго’ — 185. Поприщинъ — 185. Проблески общественной сатиры въ ‘Запискахъ’ — 186. Сопоставленіе Поприщина съ Евгеніемь (‘Мдный Всадникъ») — 186. Отношеніе критики къ ‘Миргороду’ и ‘Арабескамъ’ — 186. Булгаринъ — 186. Шевыревъ — 186. Блинскій — 186. Значепіе критики Блинскаго для Гоголя — 187. b) Второй періодъ дятельности Гоголя 187-217. Интересъ Гоголя къ театральному длу — 187. Значеніе Гоголя въ исторіи русскаго театра — 187. ‘Игроки’ — 188. ‘Женитьба’ — 188. Кочкаревъ — 189. Подколесинъ — 189. Агафья Тихоновна — 189. Положительныя лица комедіи — 189. Отношеніе критики — 189. Н. А. Котляревскій объ ‘общечеловчности’ типовъ этой комедіи — 189. Отношеніе Гоголя къ своей комедіи — 190. Значеніе этой комедіи — 190. Попытка Гоголя создать обличительную комедію съ общественнымъ содержаніемъ — 190. ‘Владиміръ 3-ей степени’ — 190. Значеніе первыхъ драматическихъ опытовъ Гоголя — 191. Общественное значеніе комедіи Гоголя — 191. Гоголь о русской ‘народной’ комедіи — 191. Гоголь о ‘смх’ — 192. Основная идея комедіи ‘Ревизоръ’. Какъ ее понималъ Гоголь — 192. Аллегорическое значеніе комедіи — 193. Затруднительное значеніе критики при опредленіи идеи комедіи — 193. ‘Темное царство’ въ комедіи — 194. Герои комедіи — 194. Городничій — 194. Чиновникъ-хищникъ — 194. Его самовластіе — 195. Его практическая сметка — 195. Его ‘двоевріе’ — 195. Жена городничаго — 195. Дочь — 195. Его хвастовство — 196. Фантазія — 196. Тщеславіе и самодовольство — 196. Безполезность — 196. Легкомысліе — 196. Психологическая ошибка чиновниковъ города — 196. Судья — 196. Попечитель богоугодныхъ заведеній — 196. Добчинскій и Бобчинскій — 196. Осипъ — 197. Русская комедія до Гоголя — 197. Комедіи Гоголя въ форяальнош, отношеніи — 198. Комедіи Гоголя въ идейномъ отношеніи — 199 Сравненіе комедій Гоголя съ современными ей пьесами — 199. ‘Прізжій изъ столицы’, комедія Основьяненко и значеніе этой пьесы для ‘Ревизора’ — 199. Отношеніе русской критики къ ‘Ревизору’ — 200. Кн. Вяземскій о ‘Ревизор’ — 200. Блинскій — 201. Гоголь о ‘Ревизор’ — 201. ‘Театральный разъздъ’ — 202. Гоголь о ‘смх’ — 202. Историко литературное значеніе ‘Ревизора’ — 202. Повсти послдняго періода. ‘Шинель’ — 203. Основная идея повсти — 203. Характеристика героя повсти — 203. Отношеніе Гоголя къ герою повсти — 203. Художественная цнность повсти — 204. Другія дйствующія лица въ повсти — 205. Литературная исторія повсти — 206. Предшественники Гоголя въ изображеніи ‘маленькихъ людей’ — 206. Значеніе этой повсти для послдующей русской литературы — 206. Основная идея ‘Мертвыхъ Душъ’ — а) съ точки зрнія Гоголя — 207. b) съ точки зрнія критики — 209. Характеристика Чичикова, исторія его души и идеаловъ — 209. Дтство — 210. Недовольство дйствительностью — 210. ‘Деньги’ въ жизни — 210. ‘Карьера’ — 210. Отношеніе къ людямъ. Постепенное расширеніе идеаловъ Чичикова — 210. Пути къ этимъ идеаламъ — 211. Сила воли Чичикова — 211. Умъ — 211. Наклонности къ поэзіи — 211. Чичиковъ съ людьми — 211. Отношеніе Чичикова къ самому себ — 212. ‘Мелочность’ Чичикова — 212. ‘Сострадательность’ — 212. Сложность его натуры — 213. Оригинальность ума Чичвкова — 213. Другія дйствующія лица въ поам — 213. Собакевичъ — 213. Коробочка — 214. Плюшкинъ — 214. ‘Плюшкинъ’ и ‘Скупой Рыцарь’ — 215. Маниловъ, историческое значеніе этого типа — 215. Ноздревъ — 216. с) Третій періодъ дятельности Гоголя 217-236. Идея второй части ‘Мертвыхъ Душъ’ — 217. Значеніе второй части для исторіи русской литературы — 217. Идеалы общественной жизни во второй части — 218. ‘Апоеозъ труда’ — 218. Исканіе Гоголемъ ‘русскаго человка’ — 219. Тентетниковъ — 219. Костанжогло — 220. Муразовъ — 220. Птухъ — 220. Хлобуевъ — 221. Кошкаревъ — 221. Ширина гоголевскихъ типовъ — 221. Ихъ общечеловческое значеніе — 221. Чичиковъ — 221. Коробочка — 221. Ноздревъ, Тентетниковъ — 221. Психологія губернскаго города — 222. Психологія животныхъ — 222. ‘Описанія’ въ ‘Мервыхъ Душахъ’ — 223. ‘Реализмъ Мертвыхъ Душъ’ — 223. Отношеніе Гоголя къ реализму — 224. Лирическія отступленія въ поэм — 224. Литературная исторія поэмы — а) юморъ — 225. b) форма — 225. Реализмъ предшествующихъ Гоголю и современныхъ ему писателей — 226. Пушкинъ — 226. Марлинскій — 226. Лермонтовъ, Герценъ, Одоевскій, Сологубъ, Загоскинъ, Даль, Гребенка, Основьяненко, Полевой, Павловъ, Булгаринъ, Сенковскій, Погодинъ — 226. Н. А. Котляревскій о реализм ‘Мертвыхъ Душъ’ — 227. Русская хритика о ‘Мертвыхь Душахъ’ — 228. Булгаринъ — 228, Сенковскій — 228. Полевой — 228. Шевыревъ — 228. Аксаковъ — 228. Блинскій — 228. ‘Выбранныя мста изъ переписки съ друзьями’ — 229. Содержаніе — 230. Патріархальный складъ государственной жизни — 230. Помщикъ-дворянинъ, его значеніе въ государств — 230. Апоеозъ ‘труда’ и работы надъ ‘землей’ — 230. Русское общество въ пониманіи Гоголя — 231. Мысли Гоголя о значеніи церковной поэзіи для поэзіи новой русской — 231. Отношеніе Европы и Россіи — 231. Разнообразіе тона и стиля ‘писемъ’ — 232. Отношеніе русскаго общества къ этому произведенію — 232. ‘Авторская исповдь’ — 233. Гоголь, какъ личность, трагедія его жизни — 233. Трагедія Гоголя, какъ писателя — 233. Проф. Д. Н. Овсяннико-Куликовскій о характерныхъ особенностяхъ таланта Гоголя — 234. Пушкинъ и Гоголь — 234. Историческое значеніе Гоголя, выводы — 235.
Виссаріонъ Григорьевичъ Блинскій
Біографія его — 237-245. Отецъ его — 237. Мать — 237. Дтство Блинскаго — 237. Литературные вкусы Блинскаго въ юности — 237. Блинскій въ университет — 238. Драма его ‘Дмитрій Калининъ’ — 238. Кружокъ Станкевича — 238. Первые литературные опыты — 238. Значеніе кружка Станкевича въ жизни Блинскаго — 238. Вліяніе нмецкой философіи на убжденія Блинскаго — 239. ‘Все дйствительное разумно’ — 240. ‘Чистое искусСТВО — 240. Журнальная дятельность Блинскаго — 240. Вліяніе Герцена на міросозерцаніе Блинскаго — 241. Блинскій въ Петербург — 241. Новые идеалы Блинскаго — 241. Блинскій о перемнахъ своего міросозерцанія — 242.Требованія, предъявляемыя имъ теперь къ литератур — 242. Отношеніе къ Пушкину — 242. ‘Фанатизмъ’ Блинскаго — 243. Блинскій — въ интимномъ кругу друзей — 243. Блинскій и славянофилы — 243. Блинскій и ‘русская народность’ — 243. Успхъ Блинскаго въ сред читателей — 244. ‘Современникъ’ — 244. Блинскій за границей — 244. Болзнь и смерть — 245. Личность Блинскаго — 245. Литературная дятельность Блинскаго — 245-255. а) Первый періодь 245-347. Надеждинъ и ‘скептическая’ школа въ Московскомъ университет — 245. ‘Скептицизмъ’ въ литератур — 245. Литературныя мечтанія — 246. Опредленіе понятія ‘литература’ — 246. Опредленіе ‘народности’ — 246. Скептицизмъ Блинскаго — 246. Манера письма — 247. Другія статьи этого періода — 247. Блинскій о Гогол — 247. b) Второй періодъ литературной дятельности Блинскаго247-361. Вліяніе Гегеля. ‘Менцель критикъ Гете’ — 248. ‘Очерки бородинскаго сраженія’ — 249. ‘Горе отъ ума’. Опредленіе ‘дйствительности’ — 249. Опредленіе ‘русской народности’ — 250. Взглядъ на русскую исторію и литературу — 251. Взглядъ на Пушкина — 251. с) Третій періодъ дятельности Блинскаго 351-355. Взглядъ Блинскаго на смыслъ литературы — 252. Значеніе писателя — 252. Критика ‘историческая’ — 252. Взглядъ на Пушкина — 252. Взглядъ на народную поазію — 252. Разнообразіе и пестрота содержанія сочиненій Блинскаго — 253. Страстность статей Блинскаго — 253. Акад. А. Н. Ждановъ о Блинскомъ — 254. Русская критика до Блинскаго — 254. Псевдо-классики и романтики — 254. Полевой-романтикъ — 254. Историческое значеніе Блинскаго, выводы — 254. Заключеніе: Гоголь, Блинскій и Пушкинъ — 255.

Пушкинъ въ александровскую эпоху.

Сложность общественной жизни русскаго общества въ александровскую эпоху.

Во второй части моей ‘Исторіи русской словесности’ (стр. 187-193) я сдлалъ характеристику того любопытнаго времени, лучшимъ выразителемъ котораго былъ у насъ Пушкинъ. Я отмтилъ сложность культурной жизни этой эпохи, указавъ на пестроту ея общественныхъ настроеній, на разнообразіе интересовъ тогдашняго общества,—разнообразіе, доходившее до разительныхъ противорчій. Ясне всего эти противорчія сказались на личности самого Александра I: начавъ съ рчей о конституціи, онъ кончилъ тмъ, что отдалъ Россію въ руки Аракчеева, Магницкаго, Рунича и Фотія. Подобныя противорчія наблюдаются и въ русскомъ обществ: рядомъ съ консерватизмомъ Карамзина (‘Записка о древней и новой Россіи’, ‘Исторія Государства Россійскаго’) и его идеализаціей Московской Руси —развиваются и зрютъ либеральныя мечты русскихъ конституціоналистовъ, разбившіяся 14 декабря 1825 года о крпкіе устои самодержавія. На ряду съ интересами политическими въ тогдашнемъ обществ сильны были (особенно, подъ конецъ царствованія Аіександра I) интересы религіозные, выразившіеся, между прочимъ, въ усиленіи мистицизма (секты, масонство) — и, наконецъ, стали уже ясно опредляться интересы философскіе (вліянія нмецкой идеалистической философіи Шеллинга и Гегеля).

Сложность литературной жизни.

Въ области литературной надо отмтить такое же существованіе въ одно время самыхъ различныхъ настроеній. Вслдъ за крайнимъ индивидуализмомъ оптимиста-Жуковскаго, который не признавалъ никакихъ общественныхъ интересовъ и сосредоточился исключительно на созерцаніи своей ‘прекрасной души’, намчается такая-же индивидуалистическая лирика, но пессимистическая (Боратынскій) и, въ то же время, расцвтаетъ направленіе чисто-эстетическое (Батюшковъ), которое также было чуждо всякой политики и признавало чистую красоту единственнымъ содержаніемъ поэзіи. Въ то же время и политическія настроенія эпохи нашли себ выраженіе въ лирик Рылева, Одоевскаго и др. Реалистическое направленіе выразилось въ творчеств Крылова и Грибодова, народническое, намченное еще ХIII-ымъ вкомъ, тоже развивалось, захватывало дятельность почти всхъ тогдашнихъ писателей,—крупныхъ и мелкихъ, старыхъ и молодыхъ, но не находило себ еще яркаго выразителя.

Пушкинъ — итогъ всей предшествовавшей русской литературной жизни.

Пушкинъ былъ любопытнымъ итогомъ всхъ этихъ ‘направленій’: въ теченіе недолгой своей литературной дятельности онъ, начавъ съ псевдоклассгщизма, перешелъ къ романтизму и кончилъ реализмомъ и народничествомъ. Онъ былъ и индивидуалистомъ, который живетъ только интересами своей души, былъ и скорбникомъ-пессимистомъ, былъ и эстетикомъ-‘жрецомъ’, служителемъ ‘чистой красоты’, былъ и политикомъ-судьей русской тогдашней жизни… И не только настроенія изящной литературы XVIII—начало ХІХ-го вка были имъ пережиты,— ему боле, чмъ кому-либо изъ его предшественниковъ, удалось понять и выразить въ своемъ творчеств духъ древней Руси и идеалы простого русскаго народа. Вотъ почему все это заставляетъ видть въ Пушкин итогъ всей русской литературы, не только новой, но и древней и даже народной словесности (см. 1 стр. I т. 1-го вып. моей ‘Исторіи русской словесности’). Оттого извстное изреченіе Герцена: ‘Петръ Великій бросилъ вызовъ Россіи и она отвтила ему Пушкинымъ’ — далеко не охватываетъ всего содержанія пушкинскаго творчества.

Біографія Пушкина. Отецъ и мать.

Александръ Сергевичъ Пушкинъ родился 26 мая 1799 года, въ достаточной дворянской семь. Воспитанія дома онъ не получилъ хорошаго. Отецъ его былъ пустой свтскій человкъ,— актеръ-любитель, охотникъ разсказывать анекдоты и собирать сплетни, онъ гордился своей славой остряка, умвшаго сочинять каламбуры и экспромты. До старости онъ остался эгоистомъ, которому до семьи дла никакого не было. Жена его тоже жила только интересами свтской жизни. Какъ мужъ, она не занималась ни хозяйствомъ, ни дтьми. Но, кром того, она была вспыльчива и несправедлива, — такъ, напримръ, она съ ранняго дтства не взлюбила будущаго поэта — и эта ‘нелюбовь’ сохранилась y нея навсегда. Домъ Пушкиныхъ представлялъ собой вчную толчею,— они были друзьями всей Москвы, и двери ихъ квартиры были открыты для всхъ,—‘для званыхъ и незваныхъ, особенно изъ иностранныхъ’. Вчно запутанные въ долгахъ, они являли собою примръ полной безалаберности.

Литературныя вліянія въ дтств на поэта. Вліяніе няни.

Свтлой чертой С. Л. Пушкина была любовь къ литератур,— y него была богатая библіотека, составленная изъ французскихъ и русскихъ писателей XVIII в. Эта библіотека въ жизни его знаменитаго сына сыграла большую роль: благодаря ей, онъ, еще ребенкомъ, познакомился съ литературой XVIII в. и рано взялся за перо: еще въ родительскомъ дом началъ онъ сочинять подражанія Мольеру и Вольтеру. Но особенно увлекала его ‘легкая поэзія’ французовъ, съ ея жизнерадостными настроеніями, веселымъ, не всегда приличнымъ содержаніемъ. Обладая съ дтства феноменальной памятью, Пушкинъ ‘выучилъ наизусть’ всю эту литературу,— оттого такъ сильны были ея вліянія на первыхъ опытахъ его собственнаго творчества. Познакомился Пушкинъ и съ произведеніями русскихъ писателей, нкоторыхъ онъ узналъ даже лично: И. И. Дмитріевъ, Н. М. Карамзинъ, В. А. Жуковскій посщали домъ его отца. Но не только съ книгами знакомился A. C. Пушкинъ,— его няня Арина Родіоновна разсказывала ему народныя сказки, пла псни, она была хорошимъ знатокомъ пословицъ, прибаутокъ и сумла заинтересовать мальчика народной поэзіей, заставила его полюбить съ дтства народное творчество. Она привязалась къ забытому, нелюбимому ребенку и согрла его маленькое отзывчивое сердце своей любовью, спасла это сердце отъ ранняго холода и озлобленія. Сроднивъ его съ простонародной поэзіей, она защитила душу мальчика отъ того презрнія къ родин, которое было присуще многимъ людямъ того времени {Самъ Пушкинъ уже въ зрломъ возраст признавался, что, благодаря воспитанію, онъ французскій языкъ всегда зналъ лучше русскаго.} и которое было результатомъ нерусскаго воспитанія нашего дворянства. На всю жизнь сохранилъ поэтъ благодарность къ своей старой нян. Зато француженки-гувернантки и французы-гувернеры совсмъ не сумли овладть его ‘неуимчивой’ натурой: и вотъ, не зная родительской любви, почти не вдая надъ собой контроля, онъ росъ свободно и безпорядочно.

Пушкинъ въ лице.

Въ 1811-омъ году родители помстили его въ царскосельскій лицей, тогда только что открытый. Здсь Пушкинъ занимался неровно,— только тмъ, что его интересовало, педагогическимъ вліяніямъ своихъ лицейскихъ наставниковъ онъ совсмъ не поддался. Съ товарищами y него отношенія были тоже непрочныя. Вспыльчивый, неровный въ обращеніи, то назойливый, то обидчивый — онъ для многихъ изъ нихъ остался навсегда человкомъ непонятымъ. Сблизился онъ только съ Пущинымъ и Дельвигомъ, которые сумли подъ несимпатичной оболочкой открыть его любящее сердце. Они привязались къ нему, и онъ на ихъ чувства отвтилъ такой-же неизмнной любовью.

Литературныя интересы лицеистовъ.

Особенное значеніе имлъ для Пушкина лицей въ томъ отношеніи, что здсь окончательно сложились его литературные вкусы: онъ сдлался центромъ литературнаго кружка тхъ товарищей, которые, какъ и онъ, пописывали стишки. Молодые поэты издавали и свои рукописные журналы. Чтеніе тоже процвтало въ лице. Лицеисты выписывали вс лучшіе тогдашніе журналы и слдили за русской и иностранной литературой. Впрочемъ, Пушкинъ остался вренъ той ‘легкой’ французской поэзіи, съ главными произведеніями которой онъ ознакомился еще дома. Вотъ почему и первые литературные опыты его почти вс носятъ слды вліяній этой фривольной поэзіи.

Вліяніе Чаадаева.

Пользуяеь ‘свободой’ лицейской жизни, Пушкинъ часто посщалъ общество царскосельскихъ гусаровъ. Здсь онъ сблизился съ Нащокинынъ и Каверинымъ,— съ ними онъ кутилъ и повсничалъ, въ обществ гусаровъ подружился онъ и съ Чаадаевымъ. Этотъ образованный человкъ, ‘философъ-трезвенникъ’, въ веселомъ обществ гусаровъ былъ ‘загадкой’. Пушкинъ заинтересовался внъ, и многіе вечера провелъ въ его кабинет, слушая либеральныя рчи этого ‘мудреца-мечтателя’. Можно думать, что либерализмъ Чаадаева былъ чисто-теоретическимъ, оторваннымъ отъ жизни,— тмъ не мене, онъ плнилъ Пушкина. Подъ вліяніемъ его, Пушкинъ сталъ думать о тонъ, чтобы ‘отчизн посвятить души высокіе порывы’, онъ сталъ мечтать, что наступитъ время, когда ‘заря плнительнаго счастья’ разгорится на родин и воцарится ‘святая вольность’. Вроятно, въ такомъ же либеральномъ дух были бесды Пушкина и съ Пущинымъ, который, еще лицеистомъ, сблизился съ будущими декабристами.

Вліяніе Жуковскаго.

Въ другомъ направленіи вліялъ на Пушкина Жуковскій. Его прекрасная, ‘кристальная’, свтлая душа дйствовала на мятежное, горячее сердце поэта успокаивающимъ образомъ, она просвтляла его и воодушевляла къ высокому и прекрасному. Самъ Пушкинъ признавалъ, что нжный голосъ ‘пвца Свтланы’ обладалъ способностью ‘утшать’ его ‘безмолвную печаль’, a иногда его, слишкомъ ‘шумную, рзвую, радость’ смирялъ первой неясной ‘думой’.
Жуковскій имлъ вліяніе не только на его сердце, но и на творчество,— онъ ввелъ Пушкина въ интересы молодыхъ передовыхъ писателей, сгруппировавшихся въ ‘Арзамас’,— этимъ онъ помогъ Пушкину скоре отдлаться отъ французскихъ псевдоклассическихъ вліяній.

Впечатлніе отъ войнъ 1812—1814 г.

Къ событіянъ этой эпохи, отразившимся на творчеств Пушкина, надо отнести также войну 1812 года. Лицеисты провожали войска, уходившія на на войну, и въ 1814 году встрчали ихъ побдоносное возвращеніе, императоръ Александръ, ‘спаситель Россіи и всей Европы’, вызывалъ въ ихъ впечатлвтельной юной сред благоговніе.

Настроенія Пушкина въ лице.

Въ личной жизни Пушкина событіями были различныя сердечныя увлеченія, самыя разнообразныя, — отъ мимолетныхъ, легкомысленныхъ — до боле глубокихъ, которыя приводили жизнерадостнаго лицеиста-поэта въ настроенія то радостныя, то элегическія, то даже пессимистическія.

Окончаніе лицея.

Въ 1817 г. 9-го іюня онъ кончилъ лицей и вступилъ въ свтъ. Для жизни онъ былъ такъ же мало подготовленъ, какъ и тогда, когда изъ родительскаго дома вступалъ въ стны лицея: онъ оставался такимъ же неуравновшеннымъ человкомъ, отзывчивымъ, впечатлительвымъ, равно способнымъ на добро и на зло,— все подъ вліяніемъ ‘минуты’.

Настроенія русскаго общества той поры. Пушкинъ въ обществ. Ссылка поэта.

Русское общество этой поры жило самыми пестрыми впечатлніями: теперь надвигалась уже реакція, но значительная часть общества жило еще либеральными мечтами первыхъ дней александровскаго царствованія,—къ тому же общество было еще взволновано патріотическимъ подъемомъ 1812 года. Эта несогласованность настроеній уже выразилась въ столкновеніяхъ правительства и общества. Въ литератур обозначилась такая же борьба между консерватизмомъ ‘Бесды’ и либерализмомъ ‘Арзамаса’. Кром того, въ широкихъ кругахъ русскаго общества царилъ самый беззаботный разгулъ. Пушкинъ всей головой окунулся въ политическій и литературный либерализмъ эпохи и въ то же время, съ увлеченіемъ отдался свободной жизни тогдашней ‘золотой молодежи’. Поэтъ точно старался обогатить себя самыми сильными и разнообразными впечатлніями. Въ его творчеств замчаемъ мы полное отраженіе его тогдашнихъ интересовъ: онъ разбрасываетъ злыя эпиграммы и памфлеты на тхъ дятелей, которые примкнули къ реакціи, онъ борется, вмст съ арзамасцами, противъ членовъ ‘Бесды’ — онъ воспваетъ въ своихъ стихахъ разгулъ, беззаботное веселье и легкомысленныхъ красавицъ. И, рядомъ съ этими гимнами въ честь радостей жизни, онъ знаетъ и грустныя чувства: какое-то ‘чистое’ увлеченіе отравило его жизнерадостность… Впрочемъ, такія увлеченія недолго имъ владли,—налетали мятежныя страсти, и онъ отдавался имъ всецло, легко забывая свою чистую любовь. Тогда онъ, не безъ задора, говоритъ о своемъ презрніи къ ‘черни’, понимая подъ этимъ словомъ людей, не одобряющихъ его эпикуреизма,— людей, скованныхъ благоразуміемъ, или приличіямъ. Юноша-поэтъ скоро угорлъ въ чаду такой жизни и утомился. Ссылка подошла кстати: за свое свободное поведеніе — онъ былъ принужденъ оставить столицу. Заступничество Карамзина, Жуковскаго, Энгельгардта (бывшаго директора Лицея) сдлали то, что ‘сверъ’ (Сибирь, или Соловки) замненъ былъ ему ‘югомъ’,—и Пушкинъ былъ отправленъ въ Екатеринославъ служить подъ начало генерала Инзова.

Пушкинъ на юг. Кавказъ и Крымъ.

Пріхавъ на мсто новаго служенія, онъ сейчасъ же захворалъ. Мимоздомъ постилъ его Н. Н. Раевскій, знавшій его по Царскому Селу. Онъ халъ съ семействомъ на Кавказъ и пригласвлъ съ собою А. С. Пушкина. Инзовъ отпустилъ его, и поэтъ отправился на Кавказъ. Раевскіе быля людьми передовыми, хорошо образованными, они сердечно отнеслись къ Пушкину, и въ ихъ кругу поэтъ отдыхалъ душой посл пережитыхъ треволненій. Онъ наслаждался природой Кавказа и внимательно присматривался къ жизни казаковъ {Говорятъ, что изъ этой поздки вывезъ онъ нсколько псенъ о Разин, записанныхъ имъ лично.}. Съ Кавказа они перебрались въ Крымъ, въ Гурзуфъ. Здсь онъ интересуется татарами, ихъ пснями и, подражая имъ, сочиняетъ псню татаръ въ ‘Бахч. Фонтан’. Изъ Крыма Раевскіе отправились въ свое имніе Каменку, a Пушкинъ — въ Бессарабію. Пользуясь добротой своего начальника, онъ не разъ посщалъ Раевскихъ въ ихъ имніи. Здсь онъ встртился съ нкоторыми будущими декабристами и принималъ участіе въ ихъ политическихъ бесдахъ.

Кишиневъ. ‘Міровая тоска’ Пушкина.

Службой Инзовъ Пушкина не обременялъ, и поэту много свободнаго времени оставалось въ Кишинев. Мстное общество не отличалось культурностью, и Пушкинъ повелъ себя по отношенію къ нему вызывающе — высмивалъ мстную знать, дрался нсколько разъ на дуэли. Въ низкой сред Кишинева онъ опять отдается низменнымъ интересамъ: угаръ петербургской жизни на него налетлъ еще разъ. Впрочемъ, онъ теперь не отдается ему всецло,— онъ много читаетъ, стараясь чтеніемъ восполнить проблы своего образованія. Кром того, онъ сближается съ нкоторыми передовыми офицерами южной арміи. Интересовался онъ также мстными нравами и обычаями, записывалъ псни и сказанія, одно время увлекался онъ греческимъ возстаніемъ. Но все это не заполняло его души, и онъ здсь, на юг, скоро узналъ приступы ‘міровой тоски’,— того чувства, которое прошлось по всему европейскому обществу, выразившись въ поэзіи Шатобріана, Байрона и иногихъ другихъ большихъ и малыхъ ‘скорбниковъ’. Ихъ вліянію поддался и Пушкинъ, и въ творчеств его за эту эпоху замтно вліяніе обоихъ этихъ пвцовъ ‘разочарованія’.

Одесса. Столкновенія съ Воронцовымъ.

Истомившись въ полудикомъ Кишинев, Пушкинъ перебрался въ Одессу служить подъ начало гр. Воронцова. На первыхъ порахъ жизнь въ шумной европейской Одесс плнила его,— онъ посщаетъ театры, завязываетъ знакомства, увлекается мстными красавицами, особенно г-жей Ризничъ. Но вскор здсь его встртили новыя непріятности: онъ не поладилъ со своимъ начальникомъ гр. Воронцовымъ, который требовалъ отъ подчиненныхъ исполнительности и корректности,— и тмъ, и другимъ Пушкинъ никогда не отличался, да, кром того, онъ былъ избалованъ полной свободой, предоставленной ему въ Кишинев Инзовымъ. Къ тому жe Пушкинъ влюбился въ жену гр. Воровцова, и, кажется, встртилъ взаимность. Хотя это было и вполн чистое, возвышенное чувство, но, конечно, оно могло только ухудшить отношенія между гр. Воронцовымъ и поэтомъ. Оскорбленный презрительнымъ отвошеніемъ графа, пренебреженіемъ къ его литературной слав, Пушкинъ пересталъ стсняться даже въ дловыхъ сношеніяхъ съ начальствомъ. Тогда гр. Воронцовъ попросилъ убрать поэта изъ Одессы на сверъ. Это сдлать было ршено въ Петербург еще до полученія просьбы гр. Воронцова, такъ какъ въ руки московской полиціи попало письмо, въ которомъ поэтъ писалъ, что беретъ уроки атеизма’… Въ дни, когда высшіе круги русскаго общества отличались религіозностью, такое заявленіе поэта сочтено было, конечно, преступленіемъ,— и въ 1824 году онъ былъ отозванъ изъ Одессы и поселенъ въ имніи отца, сел Михайловскомъ Псковской губерніи.

Пушкинъ въ с. Михайловскомъ.

На первыхъ порахъ здсь, въ деревенскомъ затишьи, поэтъ тосковалъ страшно,—его тянуло на югъ, гд и природа такъ прекрасна, и гд остались дорогія его сердцу существа.
Но вскор Пушкинъ обжился въ деревн, сталъ посщать сосдей, особенно сблизился съ Осиповой, ея дочерьми и сыномъ, студентомъ Дерптскаго увиверситета. Въ деревн продолжалъ онъ заниматься самообразованіемъ,— рдкое письмо его не заключаетъ въ себ просьбы прислать ему книгъ. Онъ перечиталъ въ это время много произведеній иностранной литературы, слдилъ внимательно за современной русской, изучилъ русскую исторію, познакомился съ русскими лтописями. Къ этому времени относится увлеченіе его Шекспиромъ, Вальтеръ-Скоттомъ и народной русской поэзіей. Особенно помогла ему въ этомъ отношеніи старушка-няня, съ которою ему пришлось коротать вдвоемъ долгіе зимніе вечера. Она пересказывала ему сказки и пла псни, которыя когда-то онъ слышалъ отъ нея въ дтств. Конечно, теперь онъ отнесся серьезне, чмъ въ дтств, къ народной поэзіи, и самъ сталъ собирать и записывать народныя произведенія и всматриваться въ народные обычаи {Объ этомъ свидтельствуютъ, хотя бы, его примчанія къ свадебнымъ пснямъ, записаннымъ имъ въ Псковской губ.}. Къ этому же времени относится возникновеніе y него интереса къ Св. Писанію, въ житіямъ святыхъ. Вс эти интересы отразились на его творчеств. Сказался на его произведеніяхъ также интересъ къ поэзіи чуждыхъ народовъ и эпохъ. Въ настроеніи Пушкина тоже произошли большія измненія: онъ успокоился и примирился съ жизнью, узнавъ ближе русскій народъ и его прошлое. {За это ‘примиреніе’ Пушкина упрекали и современники, и нкоторые позднйшіе критики. Но упреки эти неосновательны. Пушкинъ на себ пережилъ то, что пережила современная ему европейская мысль. Гёте началъ съ бурныхъ настроеній ‘Sturm und Drang’a’ и кончилъ ‘отреченіемъ’ (resignation) отъ мятежныхъ идеаловъ юности: онъ сталъ говорить о ‘смиреніи’, онъ говорилъ: ‘мн всегда были противны апостолы свободы. Въ конц концовъ, каждый изъ нихъ искалъ только произвола для себя. Если ты ‘хочешь освободить многихъ, то сумй служитъ имъ’. ‘Евангеліе отъ Іоанна, пишетъ онъ, я признаю моимъ Евангеліемъ и сущность всей мудрости свожу къ одному изреченію — дти, любите другъ друга!’. Вотъ, чмъ, разршился его протестъ. Шиллеръ, начавшій съ ‘Разбойниковъ’, сталъ звать къ такому-же ‘смиренію’: ‘примкнутъ къ человчеству, найти въ его вковомъ труд маленькую область, маленькій уголокъ и сосредоточить на этой скромной работ всю свою силу’ — это правило предлагалъ онъ къ свднію ‘тому человку, который выплылъ съ цлой флотиліей въ открытое дгоре жизни и возвратился на одной спасательной лодк въ тихую пристань’. ‘О человчеств, пишетъ онъ, ты никогда не можешь думать достаточно высоко,— какъ ты носишь эту идею въ твоей душ, такъ ты и выражаешь ее въ дйствіяхъ. Также и человку, который встрчается съ тобою въ тсномъ кругу твоей жизни — простирай руку помощи, если онъ въ ней нуждается. Ho o благ человческихъ поколній, другъ, пусть заботится, какъ вчера, такъ и сегодня — небо, какъ оно заботится о дожд и рос’. Во Франціи это ‘отреченіе’ отъ идеаловъ протеста выразилось въ возрожденіи религіознаго чувства (Шатобріанъ, Ламенэ, Ламартинъ, Нодье, де-Местръ). Всего характерне, что самъ Баіронъ, подъ конецъ своего творчества, сталъ приближаться кь такоиу же смиренію, и къ отреченію. (Н. Котляревскіи ‘Міровая Скорбь’, 307—334).}

Примиреніе съ жизнью. Пушкинъ на вол‘.

Это новое міросозерцаніе его было чисто-философскимъ пониманіемъ жизни, признаніемъ въ ней наличвости того добра, которое раньше имъ не понималось, не признавалось. На почв такого новаго міросозерцанія развилось y Пушкина и новое пониманіе средствъ служенія обществу,— на прямыхъ, широкихъ и свободныхъ путяхъ. Вотъ почему онъ не примкнулъ къ декабрьскому мятежу, и 11-го мая 1825 года подалъ на имя государя прошеніе о снятіи съ него опалы. 28 августа онъ былъ спшно вызванъ въ Москву, 4-го сентября представленъ къ государю и былъ имъ прощенъ. Государь говорилъ съ нимъ долго и милостиво, общалъ самъ цензировать его сочиненія и поручилъ его надзору гр. Бенкендорфа, тогдашняго шефа жандармовъ. Это былъ человкъ исполнительный, но холодный и недоброжелательный: до процвтанія русской литературы ему дла никакого не было, и потому опека его надъ Пушкинымъ оказалась для поэта очень тяжелой. На первыхъ порахъ этого поэтъ не замтилъ и беззаботно наслаждался ‘волей’.

Отношеніе русскаго о-на и властей къ поэту. Настроенія Пушкина.

Московское общество приняло Пушкина съ распростертыми объятіями: съ нимъ носились въ ‘свт’ и въ литературныхъ кругахъ. Онъ читалъ везд свои произведенія (особенно ‘Бориса Годунова’) и радовался отъ души тому, что его чтеніе везд сопровождалось шумнымъ успхомъ. Его радость была отравлена суровымъ выговоромъ Бенкендорфа за то, что онъ осмлился читать своего ‘Бориса Годунова’, не испросивъ на это предварительно разршенія Государя. Драма была представлена на высочайшій судъ, и Государь пожелалъ, чтобы изъ нея были выкинуты вс народныя сцены, и она была обращена въ ‘романъ’. Пушкинъ не согласился исполнить этотъ совтъ-приказаніе и на нсколько лтъ запряталъ ‘подъ сукно’ свою драму. Тяжелое настроеніе опять имъ овладло, и его потянуло въ деревенскую тишь. Бенкендорфъ ревниво опекалъ поэта, часто длая ему замчанія. Подъ вліяніемъ такихъ непріятностей, Пушкинъ сталъ томиться жизнью: онъ нигд не можетъ найти себ мсто, — живеть то въ деревн, то въ Петербург. Онъ чуждъ былъ родной сеыьи, но, въ то же время, не могъ уже съ прежней юношеской жизнерадостностью отдаваться утхамъ холостой жизни,— онъ чувствовалъ себя неизмримо выше тогдашняго русскаго общества — и литераторскаго, и свтскаго, наконецъ, онъ сознавалъ, что не исполнились его мечты о независимомъ существованіи, ради котораго принесено было столько жертвъ.

Сватовство.

Утомившись одинокой холостой жизнью, поэтъ начинаетъ искать прочной любви, которая могла бы создать его семейное счастье. Съ этой цлью онъ пытался сблизиться съ нкоторыми барышнями московскаго и петербургскаго свта, но вс эти попытки долго оставались неудачными.
И вотъ, судьба поставила ему на пути Наталью Николаевну Гончарову. Это была молоденькая, семнадцатилтняя двушка, недалекая и малообразованная, но прекрасная собой, какъ Мадонна. У Пушкина, по его словамъ, ‘закружилась голова’, когда онъ ее увидалъ, и онъ ршительно пошелъ къ развязк, начавъ сватовство съ матерью плнившей его двушки, кажется, не постаравшись заглянуть въ сердце и душу самой двушки. Мать ея была человкомъ очень тяжелымъ: набожность въ старомъ московскомъ дух и благоговніе передъ памятью Императора Александра не спасли ее отъ самодурства, деспотизма и, вообще, недоброжелательства къ людямъ. Она была, во всхъ отношеніяхъ, полною противоположностью Пушкину.

Кавказъ.

Поэтъ, съ его славой вольнодумца религіознаго и политическаго, былъ ей антипатиченъ, но и дочь пристроить поскоре она была не прочь. Во всякомъ случа, она дала Пушкину неопредленный отвтъ, который повергъ его въ такое отчаянье, что онъ вдругъ почувствовалъ потребность бросить все — и Москву, и Петербургъ, и удрать куда-нибудь подальше, отъ знакомыхъ лицъ, отъ знакомыхъ людей… Не испрашивая никакихъ разршеній, самъ не отдавая себ яснаго отчета зачмъ, — помчался онъ на Кавказъ. Онъ, между тмъ, скакалъ въ дйствующую армію, гд думалъ размыкать свое горе среди сильныхъ ощущеній войны. Всегда впечатлительный и увлекающійся, онъ вздохнулъ на Кавказ свободной грудью: какъ ребенокъ, наслаждался онъ красотами природы и картинами своеобразной кавказской жизни. Онъ принялъ дятельное участіе и въ военныхъ дйствіяхъ,— съ отвагой бросался въ первые ряды, гд шла горячая свалка. Главнокомандующій Паскевичъ скоро выразилъ ему свое неудовольствіе по поводу того, что онъ не желаетъ слушать его совтовъ, кром того, Паскевичъ былъ недоволенъ невниманіемъ поэта къ его любезности и сближеніемъ съ декабристами.
Исполняя желанія Паскевича, Пушкинъ отправился во-свояси на сверъ.
На родин его ждали выговоры Бенкендорфа за самовольный отъздъ и сухой пріемъ Гончаровыхъ. Тмъ не мене, въ ноябр 1830 года онъ сдлался женихомъ H. H. Гончаровой, потомъ начались между нимъ и будущей тещей нелады, которые чуть было не повели къ окончательному разрыву. Кажется, подъ конецъ, самъ Пушкинъ не прочь былъ отъ этого разрыва: отъ первыхъ очарованій немного оставалось въ его сердц.

Женитьба.

18-го февраля 1831 года свадьба поэта состоялась, и онъ съ молодой женой перебрался въ Петербургъ. На первыхъ порахъ онъ былъ почти вполн счастливъ,—только заботы о деньгахъ тревожили его съ каждымъ днемъ все сильне: онъ то хлопочетъ о раврщеніи издавать оффиціальный журналъ, то намекаетъ, что охотно занялъ бы вакантное посл Карамвина мсто ‘исторіографа’, то старается перехватить въ долгъ y друзей, взять впередъ за свои сочиненія… Его молодая жена совершенно безучастно относилась къ хозяйству,— великому поэту приходилось хлопотать относительно квартиръ, ругаться съ прислугой, попутно устраивалъ онъ запутанныя дла своего безалабернаго, опустившагося отца и безшабашнаго брата Льва, и родственниковъ жены… Немудрено, что творчество поэта стало погасать. Къ этому времени относится вторичное принятіе его на службу въ министерство иностранныхъ длъ, кром того, съ разршенія начальства, онъ занимался теперь въ архивахъ ‘Исторіей Петра Великаго’.

Жена поэта. Отношеніе къ поэту аристократіи. Друзья. Пушкинъ въ послдній періодъ жизни.

Въ угоду молодой красавиц-жен, Пушкинъ повелъ теперь широкій, свтскій образъ жизни. Онъ тщеславился своей женой и баловалъ ее на свою голову. Она, недавно еще скромная, тихая двушка, патріархально-воспитанная, скоро втянулась въ шумную живнь ‘большого свта’. — Для этой жизни она не была вооружена ни умомъ, ни тактомъ, ни знаніемъ людей, и сразу стала длать промахи, которые огорчали и смущали поэта, — въ письмахъ его къ жен встртимъ мы по этому поводу рядъ совтовъ и просьбъ… Между тмъ, въ погон за деньгами, поэтъ не зналъ покоя. Занимаясь исторіей Петра Великаго, онъ вдругъ увлекся пугачевскимъ бунтомъ и, желая изучить вопросъ на мст, отправился странствовать въ Казань и Оренбургъ. Письма его къ жен полны тревоги за нее,— ревность уже наростала въ его сердц. Въ 1834 году. Пушкина сдлали камеръ-юнкеромъ,— это придворное званіе было ему не по лтамъ, и онъ былъ недоволенъ этимъ званіенъ,— за то ликовала жена: она радовалась тому, что будетъ блистать на придворныхъ балахъ, и что попала теперь въ самый высокій кругъ русской аристократіи. Эта знать была почти сплошь интернаціональна,— до русской литературы ей дла никакого не было,— немудрено, что на Пушкина здсь смотрли только, какъ на ‘выскочку’, и мстили ему тонкими и злыми выходками. Это бсило его, но его отаровательная Nathalie ничего не замчала и веселилась напропалую. Настроенія поэта длаются теперь все мрачне… замираетъ его смхъ, порою омрачается его оптимизмъ… Онъ отдыхалъ душою только въ кругу избранныхъ друзей: Жуковскій, Вяземскій, Гоголь,— вотъ, его друзья-литераторы, Нащокинъ, Соболевскій — его пріятели, съ которыми онъ длился всми многочисленными горестями и рдкими радостями своей жизни… Хорошо чувствовалъ себя Пушкинъ также въ салон Смирновой (урожденной Россетъ). Здсь собирались вс друзья Пушкина, сюда приходили иностранцы-дипломаты. Въ теплой, сердечной атмосфер этого интеллигентнаго общества Пушкинъ отдыхалъ душой, и свободно раскрывалъ самыя завтныя свои мысли. Сдлавшись теперь искреннимъ христіаниномъ, онъ много говорилъ о религіи, онъ обнаружилъ глубокое знакомство съ всемірной и русской исторіей,— въ оцнк русской и западной литературы онъ не зналъ себ въ тогдашней Россіи соперника. Даже иностранцевъ поражалъ его ‘европейскій умъ, широкій и глубокій’. Барантъ, французскій посланникъ, самъ извстный историкъ, говорилъ о немъ съ благоговніемъ, утверждая, что онъ — ‘великій мыслитель’, что онъ ‘мыслитъ, какъ опытный государственный мужъ’ {Мицкевичъ въ некролог Пушкина писалъ: ‘Пушкинъ удивлялъ слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума, онъ обладалъ громадною памятью, врнымъ сужденіемъ, изящнйшимъ вкусомъ. Когда онъ разсуждалъ о политик иностранной и внутренней, казалось, что говоритъ посдлый, дловой человкъ, питающійся ежедневно чтеніемъ парламентскихъ преній. Рчь его, въ которой можно было замтить и зародыши будущихъ его произведеній, становилась боле и боле серьезной. Онъ любилъ разбирать великіе религіозные, общественные вопросы, самое существованіе которыхъ было, повидимому, неизвстно его соотечественникамъ’.}.

Дуэль.

Развязка въ жизни Пушкина приближалась: французскій эмигрантъ Дантесъ, принятый государемъ въ Кавалергардскій полкъ, сталъ слишкомъ явно ухаживать за женой Пушкина,— та отвчала обычнымъ ей кокетствомъ… Поэтъ былъ увренъ въ своей жен, но, зная злобное отношеніе къ нему свта, боялся больше, чмъ слдовало, сплетенъ и слуховъ. Однажды онъ и его знакомые получили анонимные пасквили, въ которыхъ набрасывалось пятно на честь его и его жены. Поэтъ вспылилъ, позволилъ себ нсколько рзкостей и вызвалъ Дантеса на дуэль. Потомъ дло затянулось, но затмъ опять возникло, и 27 января 1837 г. состоялась между ними дуэль, на которой поэтъ былъ смертельно раненъ и скончался 29-го января. Много нашлось людей, искренне оплакавшихъ поэта, но въ высшемъ свт нашлись и такіе, которые злорадствовали. По ихъ адресу направилъ Лермонтовъ свою страстную элегію-сатиру: ‘На смерть Пушкина’.

Періоды литературной дятельности Пушкина.

Литературная дятельность Пушкина можетъ быть раздлена на три періода: а) періодъ лицейскихъ произведеній, b) періодъ ‘міровой скорби’ и — с) періодъ сближенія съ русской дйствительностью. Съ такимъ дленіемъ совершенно совпадаетъ послдовательная смна увлеченія Пушкина различными художественными школами: а) псевдоклассицизмомъ, b) романтизмомъ и — с) реализмомъ {Впрочемъ, это дленіе должно быть, принято лишь условно: тогда, какъ, напримръ, y Блинскаго смна настроеній была такъ радикальна, что, увлекаясь однимъ, онъ ршительно все прерывалъ съ другимъ,— Пушкинъ, при его разностороиности, въ періодъ классицизма, является иногда ‘реалистомъ’, a въ періодъ реализма могъ возвращатъся и къ классицизму, и кь романтизму. Тмъ не мене, указанное мною дленіе можеть быть принято, такъ какъ основано на преобладаніи не на исключительности) опредленныхъ художественныхъ міровоззрній y Пушкина въ извстный періодъ его жизни.}.

а) Лицсйскій періодъ. Французская ‘легкая поэзія’.

а) Лицейскій періодъ творчества Пушкина (преобладаніе псевдоклассическихъ вліяній). Выше было указано, что въ родномъ дом мальчика окружали французскія вліянія: преклоненіе передъ Мольеромъ, Корнелемъ и Расиномъ и увлеченіе французской ‘легкой поэзіей’,— вотъ, атмосфера, въ которой воспитывались дтскіе литературные вкусы Пушкина. Объ этой ‘легкой поэзіи’ приходилось не разъ говорить выше {См. мою Исторію руcской cловесности, ч. II, 29, 57, 117 и др. ‘Легкая поэзія (posies lgres, posies fugitives, vers de socit) стихотворныя шалости любовнаго, или шутливаго, характера (псни Анакреона, Овидія, мадригалы, стансы, сонеты, тріолеты, рондо), Хлои и Дафнисы, Психеи и Амуры, Нимфы и Сатиры — любимые образы этой поэзіи. Во Франціи произведеніями въ такомъ род особенно прославились Лафонтенъ, Шолье, Жанъ-Батистъ-Руссо, Вольтеръ и Парни.}. Ей отдали дань почти вс русскіе лирики-псевдоклассики, начиная съ Сумарокова. ‘Остроумная, слегка сентиментальная, и, въ то же время, часто прозрачно-циничная, эта поэзія, повторяя шутки древности, въ пастушескихъ эклогахъ, эпиграммахъ, насмшливыхъ эпитафіяхъ, красиво и граціозно воплотила забавы утонченнаго французскаго ума: подъ прикрытіемъ шалостей греческихъ пастуховъ и пастушекъ, Дафнисовъ и Хлой, или веселыхъ олимпійцевъ, рзвыхъ нимфъ и сатировъ — часто изображались дйствительныя похожденія тогдашнихъ маркизовъ и маркизъ’ (II, 57).
У насъ въ ХIII в. эта поэзія имла большой успхъ: и если ‘серьезная’ лирика (ода), уступая натиску времени, теряла свой возвышенный, строго-величавый характеръ и, наполняясь новымъ содержаніемъ, приближалась къ ‘поэзіи дйствительности’, то еще большую свободу, въ этомъ направленіи, имла ‘легкая поэзія’.

Популярность ея y насъ въ XVIII в. Вліяніе этой поэзіи на Пушкина. Взглядъ на поэзію.

Время Екатерины, время беззаботнаго, изысканнаго прожиганія жизни, вроятно, особенно способствовало популярности y насъ этихъ стихотворныхъ бездлушекъ, переводныхъ, подражательныхъ и оригинальныхъ. Такими ‘бездлушками’ увлекался и отецъ Пушкина, и дядюшка его Василій Львовичъ, небезызвстный, въ то время, поэтъ, въ отцовской библіотек мальчикъ нашелъ почти полный подборъ подобныхъ произведеній, ими онъ зачитывался, ихъ выучилъ ‘наизусть’. Немудрено, что рано стали грезиться ешу шаловливыя нимфы, фавны, сатиры… Поэзія олицетворилась для него въ вид античнаго бога Феба,— или ‘музы-вакханочки’: онъ бредилъ греческой миологіей и легко усвоилъ избитые термины классической и псевдоклассической поэзіи: ‘лира’, ‘пою’, поэтъ-‘жрецъ’ и пр.
Подъ вліяніемъ этой жизнерадостной, беззаботной поэзіи, онъ даже въ сочиненіяхъ Вольтера не усмотрлъ серьезнаго содержанія, и оцнилъ только его остроуміе, его блестящій тонкій цинизмъ. За вольтеровскимъ смхомъ онъ не подмтилъ того безпросвтнаго пессимизма, который за нимъ скрывался. Да это и понятно: въ этотъ періодъ жизни Пушкинъ былъ далекъ отъ ‘пессимизма’: ‘эпикуреизмъ’ классической и псевдоклассической поэзіи,— вотъ, что его плняло.

Творчество Пушкина въ лице. Его философія.

Онъ продолжалъ ‘творить’ и въ стнахъ лицея. Прекрасно усвоилъ онъ ученіе ‘эпикурейцевъ’ и не разъ въ своихъ раннихъ юношескихъ стихахъ рекомендуетъ себя поклонникомъ этой утшительной системы. За это онъ называетъ себя ‘мудрецомъ’, ‘апостоломъ мудрой вры’, ‘лнивымъ философомъ’, ‘поэтомъ сладострастья’, ‘сыномъ нги’… Охотно расточаетъ онъ наставленія, въ род слдующихъ: ‘наслаждайся, наслаждайся! чаще кубокъ наливай, страстью пылкой утомляйся и за чашей отдыхай!’ ‘любви нтъ бол счастья въ мір’ ‘безъ вина здсь нтъ веселья, нтъ и счастья безъ любви’, ловить ‘рзвое счастье’, расточать безъ боязни ‘жизни дни златые’, ‘играть’, забывая печали, искать истины ‘на дн бокала’,— вотъ, что совтовалъ друзьямъ юный ‘парнасскій волокита’. Этотъ ‘безпечный Пинда поститель’ тогда легко смотрлъ на свою поэзію: муза его — ‘вакханочка’, его ‘цвница’ — ‘мечтаній сладостныхъ пвица’, его посланія ‘летучія’, стихи его ‘втренные’, веселиться — его ‘законъ’… Онъ ‘только съ музой нжится младой’, своимъ произведеніямъ онъ не придаетъ особаго значенія,— они ‘плоды веселаго досуга’, ‘не для безсмертья рождены, для самого себя, для друга, да для Темиры молодой’. Онъ самъ откровенно указываетъ, откуда пришли къ нему эти беззаботныя настроенія — онъ себя называетъ ‘наслдникомъ поэзіи’ Лафора, Шолье, Парни. Ихъ онъ именуетъ ‘врагами труда, заботъ, печали’, эти ‘сыны безпечности лнивой’ были ему ‘любезны’, ‘муза праздности счастливой внчала ихъ’, ‘веселыхъ грацій перстъ игривый’ ‘оживлялъ ихъ младыя лиры’,— и нашъ молодой поэтъ, по его словамъ, увлекаемый ими, ‘крался вслдъ за ними’, покоренный ихъ легковсной славой {Ср. стихи ‘Посланіе къ Галичу’, ‘Посланіе къ Ив. Ив. Пущину’, ‘Мое завщаніе’, ‘Городокъ’. ‘Къ Батюшкову», ‘Гробъ Анакреона’, ‘Посланіе къ Юдину’, ‘Моему Аристарху’.}. Изъ русскихъ писателей особенно увлекалъ юношу Батюшковъ, который въ первомъ період своего творчества былъ такимъ же беззаботнымъ пвцомъ эпикуреизма.

Содержаніе его поэзіи.

Цлый рядъ произведеній Пушкина, въ которыхъ дйствующими лицами являлись пастухи и пастушки, нимфы и сатиры, былъ результатомъ этого преклоненія передъ Парни и КR. {Ср. стихи: ‘Леда’, ‘Блаженство’, ‘Гробъ Анакреона’, ‘Фавнъ и Пастушка’, Амуръ ‘и Гименей’, ‘Фіалъ Анакреона’, ‘Торжество Вакха’.}. Даже мрачной, холодной поэзіей Оссіана увлекся онъ въ передлкахъ Парни {Ср. стихи: ‘Кольна’, ‘Эвлега’, ‘Осгаръ’.}. Произведенія автобіографическаго содержанія проникнуты такимъ же безоблачнымъ настроеніемъ: вино, любовь и дружба,— вотъ, единственные мотивы этихъ произведеній, къ нимъ относятся вс многочисленныя посланія его къ друзьямъ и красавицамъ, мимоходомъ плнявшимъ его легко-воспламеняющееся сердце.

Фантазія поэта.

Надо, впрочемъ, добавить, что многія изъ тхъ шумныхъ и широкихъ развлеченій, которыя воспвалъ Пушкинъ во время пребыванія своего въ лице, относились къ области ‘фантазіи’. Онъ самъ не разъ признается, что въ ранней юности былъ большимъ ‘фантазеромъ-мечтателемъ’
‘Фантазія, тобою
Одной я награжденъ!
—восклицаетъ онъ въ одномъ произведеніи, себя онъ называетъ ‘невольникомъ мечты младой’, говоритъ, что ‘мечта — младыхъ пвцовъ удлъ’. Въ мечтахъ онъ обладалъ тогда ‘всми радостями земными’. Юношу тянуло въ очарованный міръ фантазіи, туда, ‘гд міръ одной мечт послушный’. Что это былъ за міръ,— мы видли: дйствительная жизнь была куда скучне и скромне,— тмъ ‘прекрасне’ былъ ‘міръ мечты’: онъ казался ему роскошнымъ садомъ, гд не переводятся цвты — увядаетъ одинъ, расцвтаетъ другой… Хлои смняются Доридой, любовь — виномъ. Юноша-поэтъ, окрыляемый фантазіей, видлъ себя въ роскошномъ хоровод красавицъ, въ кругу друзей, гд царятъ тонкія анакреонтическія настроенія. Отуманенный этой оранжерейной атмосферой, не имвшей ничего общаго съ дйствительностью, онъ плъ восторженную пснь безмятежному эпикуреизму…

Эпикуреизмъ Пушкина посл лицея.

Поздне, когда онъ кончилъ лицей и вступилъ въ жизнь, этотъ ‘эпикуреизмъ’ выразился въ самомъ безшабашномъ прожиганіи жизни, — тогда поэтъ пересталъ воспвать безтлесныхъ Хлой и Доридъ, сталъ воспвать живыхъ женщинъ и живую любовь, мало общаго имющую съ тмъ отвлеченнымъ, фантастическимъ чувствомъ, съ которымъ онъ носился въ лице.
Но, повторяю, никогда Пушкинъ не былъ въ исключительномъ подчиненіи y однихъ настроеній,— если ‘эпикурейскіе’ мотивы были типичными для этой эпохи, то нельзя умолчать и о другихъ, замтно опредлившихся въ этотъ періодъ въ его творчеств.

Вліяніе войны 1812—14 гг. на творчество Пушкина.

Отечественная война даже съ нжной лиры Жуковскаго сорвала нсколько могучихъ аккордовъ. Тмъ понятне ‘героическія’ настроенія y боле разносторонняго и впечатлительнаго Пушкина. И вотъ, рядъ прочувствованныхъ патріотическихъ произведеній написано имъ въ честь войнъ 1812-го и 1814-го годовъ {‘Воспоминанія въ Царскомъ Сел’, ‘Наполеонъ на Эльб’, ‘На возвращеніе Государя Императора изъ Парижа въ 1814 году’.}. Но эти попытки ‘парить’ во слдъ Державину остались въ его творчеств одинокими.

Элегическіе мотивы въ поэзіи лицейскаго періода.

Необходимо отмтить также присутствіе въ его поэзіи лицейскаго періода элегическихъ мотивовъ. Эти мотивы клиномъ врзаются въ его эпикурейскія настроенія. Они вызваны былш чувствомъ чистой любви, которая впервые охватила Пушкина въ стнахъ лицея. Этому чувству посвящено нсколько произведеній, грустныхъ и возвышенныхъ по настроенію {‘Посланіе къ кн. Горчакову’, ‘Разлука’, ‘Уныніе’, ‘Элегія’, ‘Я думалъ’. Кром того, объ этомъ чувств говоритъ онъ въ стихотвореніяхъ: ‘Наздники’, ‘Желаніе’, ‘Осеннее утро’, ‘Разлука’, ‘Элегія’, ‘Наслажденіе’, ‘Окно’ и др.}. Несчастная любовь отравила его радость,— онъ теперь называетъ себя на жизненномъ пиру ‘гостемъ угрюмымъ’, ‘душа y него больная’, ‘одной слезы’ оказалось достаточно, чтобъ ‘отравить бокалъ’, ‘уснувъ лишь разъ,— на тернахъ’ онъ проснулся…

Реалистическій элементъ въ поэзіи этого періода. ‘Городокъ’.

Характерно, что уже въ эту пору ранняго творчества начали опредляться y Пушкина симпатіи къ тому художественному реализму, которыя впослдствіи упрочили за нимъ славу ‘поэта дйствительности’. Такъ, въ стихотвореніи ‘Городокъ’ поэтъ сумлъ удачно изобразить трогательную прелесть русскаго захолустья: веселый садъ, съ старыми липами, цвтущей черемухой и березами, домикъ ‘въ три комнаты’, тишина, лишь изрдка прерываемая скрипомъ телгъ… И жизнь такъ же тиха, ‘безпорывна’ въ этой идиллической обстановк,— разсказы словоохотливой старушки и добродуншаго инвалида-старика пріятно разнообразятъ эту ‘святую’ тишину. Въ этой жизни ничего нтъ напоминающаго мотивы и картины псевдоклассической поэзіи,— это — неприкрашенная русская правда, всю красоту которой Пушкинъ, очевидно, сумлъ прочувствовать еще юношей.
‘Но вотъ ужъ полдень.
Въ свтлой зал
Весельемъ круглый столъ накрытъ:
Хлбъ-соль на чистомъ покрывал,
Дымятся щи, вино въ бокал
И щука въ скатерти лежитъ…
Сосди шумною толпой
Взошли, прервали тишину…

‘Сонъ’.

Въ другомъ стихотвореніи ‘Сонъ’ опять передъ нами чисто-русскій деревенскій пейзажъ:
‘Какъ утро здсь прекрасно!
Въ тиши полей, сквозь тайну снь дубравъ,
Какъ юный день сіяетъ гордо, ясно!
Свтлеть все, другъ друга перегнавъ,
Журчатъ ручьи, блестятъ луга безмолвны:
Еще роса подъ свжей муравой,
Златыхъ озеръ недвижно дремлютъ волны…

Значеніе пушкинскихъ эпиграммъ. Политическія стихотворенія. ‘Къ Чаадаеву’.

Еще въ лице Пушкинъ сталъ сочинять эпиграммы на различныя событія и дятелей лицейской жизни. По окончаніи лицея эти эпиграммы юноши-поэта пріобртаютъ боле серьезный характеръ,— ими онъ разитъ теперь не только личныхъ своихъ враговъ,— но и принципіальныхъ противниковъ его литературнаго и политическаго либерализма: поражая противниковъ ‘Арзамаса’ и враговъ Карамзина, онъ такъ же дерзко нападаетъ на тогдашнихъ вожаковъ русской государственной жизни — Аракчеева, Фотія, Голицына. Значеніе этихъ смлыхъ и злыхъ стишковъ громадно,— они были врнымъ отраженіемъ того недовольства политикой императора Александра, которое созрвало въ сознаніи либеральной части русскаго общества. Но, кром этихъ стихотворныхъ ‘проказъ’, написалъ Пушкинъ въ это время и три серьезныя политическія стихотворенія: ‘Къ Чаадаеву’, ‘Деревня’ и ‘Вольность’. Вс они сложились, очевидно, подъ живымъ впечатлніемъ чьихъ-то горячихъ искреннихъ рчей, случайнымъ слушателемъ которыхъ удалось быть Пушкину. Отзывчивый, какъ всегда, Пушкинъ, въ минуты подъема, настраивалъ свою ‘изнженную’, шаловливую лиру на возвышенный ладъ, и тогда мечты о конституціи, объ освобожденіи крестьянъ,— мечты, модныя въ русскомъ обществ, находили y него прекрасное воплощеніе въ прочувствованныхъ стихахъ:
Товарищъ! врь, взойдетъ она,
Заря плнительнаго счастья,
Россія вспрянетъ ото сна!..

‘Деревня’.

Въ стихотвореніи ‘Деревня’ поэтъ тоскуетъ при вид ‘губительнаго позора, невжества русской деревни’, его возмущаютъ картины ‘барства дикаго’ и ‘тощаго рабства’. Кончается это стихотвореніе прекраснымъ вопросомъ:
‘Увижу-ль я, друзья, народъ неугнетенный,
И рабство, падшее по манію царя,
И надъ отечествомъ свободы
Взойдетъ-ли, наконецъ, прекрасная заря?

‘Вольность’.

И шутливыя, и серьезныя политическія стихотворенія Пушкина ходили по рукамъ, переписывались, заучивались наизусть. Такая популярность указываетъ, что творчество поэта было врнымъ ‘эхомъ’ тогдашней повышенной политической жизни. Съ нимъ пришлось считаться петербургскимъ властямъ, и ода ‘Вольность’ (сочинена въ періодъ отъ 1817 до 1819 г.) послужила предлогомъ для высылки поэта изъ столицы.

‘Чернь’.

Но если реалистическіе и политическіе мотивы очень замтны въ творчеств Пушкина, — не они характерны для этой эпохи. Онъ, по преимуществу, остается еще ‘эпикурейцемъ’. ‘Черни презирай ревнивое роптанье’ — поучаетъ онъ въ одномъ стихотвореніи, понимая подъ чернью всхъ ‘благоразумныхъ’ людей, которые не понимали его эпикуреизма. Такой-же ‘чернью’ былъ для него и ‘высшій свтъ’, весь окованный ‘приличіями’. По-видимому, готовъ онъ къ ‘черни’ отнести и литературныхъ ‘старовровъ’, — слишкомъ строгихъ Аристарховъ-псевдоклассиковъ.
Такимъ образомъ, уже въ этотъ первый періодъ опредлилось въ Пушкин стремленіе къ независимости чувствъ и мысли,— ‘чернью’, въ его глазахъ, была всякая среда, которая дерзала накладывать свое ‘veto’ на свободное пользованіе всми благами свободной жизни.

Русланъ и Людмила’.

Преобладающими настроеніями лицейскаго періода проникнуто первое крупное произведеніе Пушкина: ‘Русланъ и Людмила’ (начато въ 1817 году, окончено въ 1819 году).

Литературная исторія поэмы. ‘Народничество’ въ поэзіи XVIII в.

По типу своему, это произведеніе принадлежитъ къ тмъ поэмамъ и романамъ конца XVIII-го и начала ХІХ-го вка, въ которыхъ ясно сказалось тяготніе къ творчеству въ ‘народническомъ’ дух. Для полнаго осуществленія его — нужно было только понять народъ. Эго сдлалъ Пушкинъ, но гораздо поздне, въ періодъ жизни въ сел Михайловскомъ. Теперь-же онъ стоялъ такъ же далеко отъ пониманія народа, как Чулковъ, Поповъ, Карамзинъ и др. (см. II ч. моей ‘Исторіи русской словесности’ стр. 293—298). Поэтому вс эти первыя ‘народническія произведенія’ отразили на себ вліянія псевдоклассицизма и сентиментализма,— въ такой же мр зависли они и отъ волшебно-рыцарскихъ романовъ, истинная-же ‘народность’ русская очень слабо выразилась въ этихъ произведеніяхъ. Тмъ не мене въ тяготніи къ народному, въ интерес къ родному творчеству — великій смыслъ ‘народническаго’ направленія. ‘Русланъ и Людмила’ сложился цликомъ подъ вліяніемъ творчества этихъ писателей.
Такимъ образомъ, Пушкинъ былъ неправъ, называя содержаніе своей поэмы ‘длами давно минувшихъ дней’, ‘преданьями старины глубокой’. Такъ опредляя свое произведеніе, онъ стоялъ на той обычной точк зрнія, которая не только въ народныхъ былинахъ, но и въ романахъ Чулкова видла поэтическія воспомиванія о дйствительныхъ фактахъ русскаго прошлаго.
Мы видли уже, что волшебно-рыцарскіе романы Чулкова и Попова и др. тсно примыкаютъ къ поэмамъ Аріосто, Боярдо, къ романамъ-пародіямъ Виланда (‘Оберонъ’) и пр., съ тмъ только отличіемъ, что въ русскія подражанія вставлены имена русскихъ богатырей,— имена, взятыя изъ былинъ, a иногда и вымышленныя.

Построеніе волшебно-рыцарскихъ романовъ, иностранныхъ и русскихъ.

Какъ вс волшебно-рыцарскіе романы и поэмы (‘Амадисы’, ‘Пальмерины’, ‘Влюбленный Роландъ’, ‘Неистовый Роландъ’), такъ и романы Чулкова и Попова построены на шаблонныхъ схемахъ: рыцари разыскиваютъ красавицъ, потащенныхъ чародемъ, или какимъ-нибудь насильникомъ. Для освобожденія красавицы нужно преодолть рядъ трудностей, испытаній, надо вооружиться особыми ‘талисманами’, ‘волшебными мечами’, ‘копьями’ и пр. Подвигъ, конечно, удается — чародй оказывается побжденнымъ, и благодарная красавица награждаетъ своею любовью избавителя-рыцаря. Здсь и добрые чароди, помогающіе герою совтомъ, или дломъ, здсь и волшебные замки, съ очарованными красавицами, и соблазны, и ужасы…

Построеніе поэмы Пушкина. Пародіи на волш.-рыц. романы. Поэма Пушкина — пародія. Достоинство поэмы.

Совершенно такъ же построена поэма Пушкина,— сравнительно съ романами Чулкова и Попова, въ ней нтъ ни одного новаго мотива, но зато она граціозна, удивительно свжа, вся пропитана тонкимъ остроуміемъ, блещетъ яркостью красокъ и легкой примсью изящнаго эпикуреизма, который такъ характеренъ для многихъ пушкинскихъ произведеній лицейскаго періода. Рыцарскіе авантюрные мотивы, которые y многихъ писателей разрабатывались серьезно, въ поэм Пушкина разработаны шутливо: скептицизмъ ХVIII-го вка, вліянія Вольтера, Виланда, Гамильтона, Ла-Фонтена внесли въ юношескую поэму Пушкина эту своеобразную окраску, сближающую поэму Пушкина съ ‘пародіями’ на рыцарскіе романы. Такимъ образомъ, это ироническое отношеніе автора къ содержанію своего произведенія и, въ то же время, полное неумніе разобраться, что въ сказочныхъ мотивахъ народнаго происхожденія, что книжнаго,— помшали первому произведенію Пушкина сдлаться ‘народнымъ’. Къ достоинствамъ поэмы надо отнести прекрасную форму этого произведенія, легкій, игривый стиль, бодрое, задорное настроеніе, которое пронизываетъ всю поэму, ярко и полно отразившую на себ идеалы и настроенія лицейскаго періода.

Отношеніе русскаго общества къ поэм.

Поэма была принята русской публикой восторженно — ясное доказательство того, что она пришлась по плечу русскому обществу,— въ ней видли старое, извстное, но сказанное на новый ладъ, возведенное въ дйствительную красоту.

а) Сочувственные отзывы о ней. b) Отрицательные.

Впрочемъ, критика русская раздлилась на два лагеря — одни восхваляли поэму, другіе ее осуждали. Жуковскій, посл прочтенія поэмы, подарилъ Пушкину свой портретъ, съ надписью: ‘побдителю-ученику отъ побжденнаго учителя’. Другой ‘арзамасецъ’ Воейковъ написалъ длинный разборъ поэмы, въ которомъ ее превознесъ, какъ произведеніе, въ ‘романтическомъ’ дух написанное, онъ нашелъ въ поэм и нравственную цль, которая достигнута поэтомъ, такъ какъ злодйство оказалось наказаннымъ, а добродтель торжествующей… Но Воейковъ не удержался и отъ упрековъ,— онъ нашелъ, что поэтъ недостаточно цломудренъ: ‘онъ любитъ проговариваться, изъясняться двусмысленно, намекать, употреблять эпитеты: ‘нагіе’, ‘полунагіе’, говоря даже о холмахъ и сабляхъ — напр.: ‘холмы нагіе’, ‘сабли нагія’, онъ безпрестанно томится какими-то желаніями, сладостными мечтами и пр.’ Такъ наивно судилъ о поэм Пушкина ея поклонникъ: онъ увидалъ въ ней ‘романтизмъ’, котораго тамъ не было,— ‘нравоучительность’, которая отсутствовала, и безнравственность тамъ, гд была только игра молодой фантазіи. Еще курьезне отзывы о поэм ея противниковъ. Одинъ изъ нихъ хулилъ поэму съ точки зрнія псевдоклассицизма, попутно онъ высказывается и о народныхъ сказкахъ, ихъ онъ называетъ ‘плоскими шутками старины’, несмшными, и незабавными, а отвратительными по своей грубости. Поэтому и поэма Пушкина показалась ему произведеніемъ вульгарнымъ, недостойнымъ печати. Онъ восклицаетъ: ‘позвольте спросить: если бы въ Московское Благородное Собраніе какъ-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможнымъ) гость съ бородою, въ армяк, въ лаптяхъ и закричалъ бы зычнымъ голосомъ: ‘здорово, ребята!’ — неужели бы стали такимъ проказникомъ любоваться!’. Такимъ же ‘неприличіемъ’ показался ему литературный дебютъ Пушкина.

Въ чемъ ‘новизна’ поэмы?

Очень важно, что для стариковъ-псевдоклассиковъ поэма Пушкина показалась ‘проказникомъ’,— это и было ‘новое слово’, внесенное Пушкинымъ, за это превознесли его друзья-арзамасцы, за это на него напали старики. Вся сотканная изъ старыхъ поэтическихъ формулъ, поэма Пушкина была нова своимъ свободнымъ отношеніемъ къ литературнымъ традиціямъ, она не была романтическимъ произведеніемъ {Фантастика поэмы не та, съ которой явился романтизмъ. Романтизмъ относится къ своимъ чудесамъ съ ‘врой’ (ср. сочиненія Жуковскаго),— между тмъ, у Пушкина отношеніе къ фантастик то, что мы встрчаемъ въ волшебныхъ сказкахъ ХIII-го вка — скептическое, ироническое.}, но она была ‘вызовомъ’ творчеству ‘старому’, связанному правилами, подчиненному морали,— тусклому и однообразному… Тотъ фактъ, что около этого юнаго произведенія въ русской критик разгорлаь ожестченная полемика, доказываетъ всю важность поэмы.

b) Пушкинъ на юг. Психологическія основаніа ‘міровой тоски’ у Пушкина.

b) Пушкинъ на юг (періодъ міровой скорби). Пушкинъ на юг подчинился вліянію поэзіи ‘міровой скорби’. Обстоятельства его жизни сложились такъ, что для пессимизма почва была хорошая. Неожиданно попавъ въ опалу, онъ, беззаботный и безмятежный эпикуреецъ, увидалъ оборотную сторону жизни,— непрочность своего положенія, полную зависимость отъ властей, онъ убдился, что многіе ‘друзья’ отшатнулись отъ него, опальнаго поэта, увидалъ, что героини его легкихъ пснопній скоро забыли его… Все это были слишкомъ сильные удары для доврчиваго юноши, и разочарованіе въ людяхъ надвинулось на него. Знавалъ онъ и раньше приступы тоски, но тогда она лишь легкой тнью проносилась надъ его эпикурействомъ,— теперь она, правда, ненадолго, сдлалась господствующимъ настроеніемъ, опредлившимъ типичныя черты его творчества на юг.

Историческія и литературныя основанія ‘міровой тоски’. Рене’ Шатобріана.

‘Міровая скорбь’ коренится еще въ середин ХVIII-го вка. Вкъ французской философіи былъ эпохой блестящей, самодовольной цивилизаціи,— эпохой холодной и умной, по своимъ убжденіямъ, впрочемъ, не всегда глубокимъ и потому шаткимъ. Въ вожакахъ эпохи было мало любви и страсти,— ‘много логики’. Этотъ вкъ, додумавшійся до безпросвтнаго матеріализма, человка представившій, какъ машину (‘L’homme machine’), умудрился не только на всю жизнь человка, всего государства, но и на жизнь міра смотрть такъ же просто и близоруко. Руссо, во имя забытаго ‘чувства’, выразилъ свой протестъ, — онъ обрушился на эту холодную, разсудочную культуру,— онъ призналъ, что цивилизація длаетъ людей ‘несчастными’… Это признаніе и было зерномъ, изъ котораго развернулась европейская ‘міровая скорбь’. На первыхъ порахъ ученики Руссо попытались бороться съ разсудочностью вка, съ ложью и односторонностью цивилизаціи — во имя идеаловъ правды, простоты и любви. Въ Германіи эти сторонники Руссо создали настроеніе ‘Sturm und Drang’a’, во Франціи — ту революцію, которая должна была перестроить всю жизнь на началахъ любви, на проведеніи въ жизнь идеаловъ ‘равенства’, ‘братства’ и ‘свободы’. Въ Германіи это увлеченіе протестомъ, увлеченіе своей ‘свободной личностью’, привело къ Вертеру, разочарованному юнош, который кончаетъ свои дни самоубійствомъ. На земл ему нтъ мста — или онъ долженъ смириться, какъ смирились Гете, Шиллеръ и другіе. Во Франціи разочарованіе выразилось еще сильне,— революція показала, что апостолы прекрасныхъ словъ: ‘свобода’, ‘равенство’ и ‘братство’ часто оказывались самыми обыкновенными тиранами, необузданными и свирпыми… Революція разбудила въ обществ вс темныя силы, и недавній гражданинъ-идеалистъ предсталъ звремъ. И вотъ, насколько прежде была безгранична въ людяхъ вра въ себя и въ ближняго, настолько теперь стало безгранично ихъ отчаянье. Онъ озлобился противъ людей, виновниковъ этого несчастія, сталъ презирать ихъ и ненавидть, отъ любви перешелъ къ вражд, къ холодному индифферентизму и кончилъ самымъ мрачнымъ осужденіемъ жизни… Его скорбь объ этомъ мір дошла до крайнихъ предловъ,— она превратила его въ скептика и мизантропа. И революція, и имперія Наполеона одинаково вели къ этому антиобщественному настроенію. ‘Рене’ Шатобріана, этотъ разочарованный эгоистъ, бросающій родину и уходящій отъ людей въ лса и степи Америки — лучшій представитель этого настроенія.

Поэзія Байрона.

Поэзія Байрона была вовымъ словомъ ‘міровой скорби’. Если его предшественники-‘скорбники’ ограничивались жалобами, или удаленіемъ отъ людей, отъ цивилизованнаго міра,— то Байронъ выступилъ съ ‘протестомъ’, съ ‘вызовомъ’… Апостолъ ‘свободы’, защитникъ униженныхъ и оскорбленныхъ, слдовательно, человкъ гуманный — онъ часто знаетъ настроенія яркой мизантропіи — тогда онъ не находитъ для людей словъ любви. Въ такія минуты онъ создаетъ своихъ мрачныхъ титановъ-героевъ, сердца которых полны ненависти къ человчеству, или холоднаго равнодушія. Такіе герои отрицаютъ любовь и состраданіе считаютъ слабостью. И вотъ, изъ ‘эгоиста’, на нашихъ глазахъ, выростаетъ ‘эготистъ’, т. е. независимая личность, гордая, сильная, которой не надо людей, не надо общества,— это — титанъ-‘сверхчеловкъ’, стоящій выше людскихъ законовъ и обычаевъ. Такимъ образомъ, ‘байронизмъ’,— изъ всхъ видовъ ‘міровой скорби’ является самымъ сложнымъ: онъ складывается изъ ‘разочарованія’ въ жизни, въ людяхъ, въ культур, изъ ‘протеста’, который выразился въ проповди ‘свободы’, и, наконецъ, изъ ‘культа личности’, переходящаго въ крайній ‘эготизмъ’.

Пушкинъ и Шатобріанъ. Пушкинъ и Байронъ. ‘Погасло дневное свтило’ и ‘Пснь Чайльдъ-Гарольда’.

Съ поэзіей ‘міровой скорби’ Пушкинъ познакомился еще въ Петербург: Шатобріанъ, съ его Рене, былъ ему давно извстенъ, и, быть можетъ, въ минуты утомленія отъ жизни, уже тогда отражался въ его радостномъ творчеств срыми тонами. Теперь для этихъ настроеній почва была благодарная: Пушкинъ былъ оторванъ отъ прежней жизни, въ ней онъ имлъ основанія разочароваться, оставалась въ сердц пустота,— лучшая почва для разочарованія. Любопытно, что подъ вліяніемъ литературныхъ образовъ, Пушкинъ сталъ воображать себя добровольнымъ изгнанникомъ, подобно Рене, по своей вол покинувшимъ прежнюю жизнь. Какъ разъ въ это время подошло увлеченіе Байрономъ,— этимъ геніальнымъ ученикомъ Шатобріана. Гордая муза англійскаго скорбника, полная презрнія, даже вражды къ человчеству, нашла отзвукъ въ впечатлительной душ поэта, онъ зналъ уже раньше первые приступы этого ‘презрнія’ къ ‘черни’ — теперь, когда судьба оторвала его отъ толпы, когда онъ былъ далекъ отъ нея, отъ ея вліяній,— онъ тмъ сильне могъ ощутить это ‘презрніе’ къ людямъ, къ ихъ культурной жизни, къ чувствамъ ‘минутной дружбы’ и ‘минутной любви’… Спокойная жизнь въ радушной семь Раевскихъ, живыя впечатлнія Кавказа и Крыма, пестрота кишиневскихъ и одесскихъ впечатлній ослабили остроту этого разочарованія, спасли сердце Пушкина отъ байроновскаго озлобленія, отъ его безпощадной жесткости. Впрочемъ, и сердце Пушкина, мягкое и любящее, было не байроновскаго склада — онъ могъ лишь ‘байронствовать’, но не могь перевоплотиться въ Байрона. Даже тогда, когда онъ самъ считалъ себя послдователемъ Байрона, онъ, на самомъ дл, шелъ за Шатобріаномъ и его ‘Рене’. Стоитъ сравнить элегію Пушкина ‘Погасло дневное свтило’, которую онъ самъ назвалъ ‘подражаніемъ Байрону’, съ прообразомъ ея, — ‘прощальной псней’ Чайльдъ-Гарольда,— и мы сразу увидимъ, какъ далекъ былъ Пушкинъ отъ Байрона, даже въ разгаръ его увлеченія англійскимъ поэтомъ.
Произведеніе Пушкина проникнуто чувствомъ тихой грусти: прощаясь съ родиной, онъ весь во власти ‘воспоминаній прошлаго’, вокругъ него летаютъ мечты, въ глазахъ его ‘родились слезы вновь’, онъ жалуется, что ‘отцвла его младость’, и покидаетъ онъ родину съ ‘глубокими ранами любви’. Не такъ прощается со своею родиной герой Байрона,— онъ прерываетъ все съ прошлымъ, воспоминаньямъ онъ не даетъ воли надъ собой, онъ не жалетъ о дняхъ счастья въ родной сторон, ему не о комъ ‘сронить ни единой слезы’,— ‘смясь’, онъ покидалъ свой край родной… Это смхъ недобрый, жесткій — и тяжело длается отъ него на душ. Только маленькій пажикъ Чайльдъ-Гарольда, съ его искреннимъ плачемъ, смягчаетъ это холодное прощаніе. И, право, нашъ Пушкинъ ближе по духу къ этому пажику, чмъ къ его господину— Чайльдъ-Гарольду-Байрову.

‘Кавказскій плнникъ’ и ‘байронизмъ’ этой поэмы.

Въ 1821 году, окончилъ Пушкинъ поэму: ‘Кавказскій плнникъ’.
Это произведеніе тсно связано съ жизнью Пушкина. И опять-таки въ этомъ произведеніи специфически-байроновскаго очень немного: нтъ тутъ ничего ‘мрачнаго, богатырскаго, сильнаго’ {Такими словами Пушкинъ въ одномъ письм определилъ сущность байронизма.} — нтъ и слда энергіи байроновскихъ героевъ: никогда Байронъ и его герои ‘подъ бурей’ не поникали ‘томною главой’ — бури дйствовали на нихъ возбуждающе. Между тмъ, въ словахъ ‘посвященія’ къ ‘Кавказскому плннику’: ‘Когда я погибалъ безвинный, безотрадный’ — слышится жалоба, чуждая байроновской поэзіи…
Дале говорится о желанномъ успокоеніи на лон дружбы:
‘… другъ друга мы любили
И бури надо мной свирпость утомили—
Я въ мирной пристани боговъ благословилъ.
Байронъ, въ періодъ расцвта своего творчества, никогда бы не благословилъ ‘мирной пристани’,— онъ былъ, по собственному признанію, ‘врагомъ покоя’: онъ жаждалъ борьбы, гоненія судьбы ему были нужны, такъ какъ они воспламеняли его энергію.

Характеристика героя.

Все поведеніе пушкинскаго героя, съ начала его прибытія на Кавказъ до бгства, оттуда подтверждаетъ его признаніе, что онъ ‘вянетъ жертвою страстей’, ‘безъ упованья, безъ желаній’. Онъ живетъ прошлымъ,— слушая черкешенку.
‘Онъ забывался: въ немъ тснились
Воспоминанья прошлыхъ дней.
‘Слезы’ катятся изъ его глазъ, такъ какъ на родин осталось то существо, въ которое онъ былъ безнадежно влюбленъ. Отъ этой неудачной любви онъ ‘гаснетъ, какъ пламень дымный’. Онъ хочетъ умереть ‘забытымъ, одинокимъ’, ‘съ воспоминаніями, грустью и слезами’. Итакъ, герой Пушкина — юноша, только ‘напустившій’ на себя холодъ душевный, но на дл сохранившій и теплыя чувства, и надежды — онъ связанъ съ прошлымъ, ‘грусть’, ‘слезы’, ‘мечты’ — все это знакомо ему, покоя они жаждетъ, a борьбы страшится

Автобіографическое значеніе поэмы.

Стоитъ сравнить этотъ образъ съ тмъ, который вырисовывается изъ элегій: ‘Погасло дневное свтило’, ‘Я пережилъ своя желанья — и мы убдимся, что герой поэмы — отраженіе личности самого поэта, котораго своимъ срымъ крыломъ коснулась ‘міровая скорбь’. Это — юноша, покинутый втренными друзьями шумной юности,— юноша, еще привязанный къ воспоминаніямъ прошлаго, потому тоскующій,— юноша, y котораго мягкое сердце, но мало энергіи, который легко изнемогаетъ въ борьб, но легко и ободряется.

Байронизмъ’ въ чертахъ героя.

Итакъ, въ образ героя нтъ ничего схожаго съ героями Байрона. Если есть въ немъ черты байронизма, то они лишь искусственно привязаны къ его облику. ‘Грозное страданіе’, ‘бурная жизнь’, т. е. т ‘богатырскія’, сильныя черты, которыя казались Пушкину характерными для поэзіи Байрона, — совсмъ не вяжутся съ образомъ плнника. Такимъ же неудачнымъ наслоеніемъ ‘байронизма’ въ поэм оказалась любовь къ ‘свобод’… Съ призракомъ свободы (и чтобы позабыть неудачную любовь?) онъ детъ на Кавказъ… Зачмъ? Чтобы убивать горцевъ? Но при чемъ же тогда ‘призракъ свободы’? Или герой Пушкина хотлъ ‘опроститься’, жить съ горцами и длить съ этими ‘свободными’ сынами ихъ радости и печали? но тогда зачмъ же бжать отъ нихъ? и куда бжать?
‘Гордое, одинокое страданіе’ — тоже черта байроническая,— черта, которую мы находимъ и y пушкинскаго героя,—
Таилъ въ молчаньи онъ глубокомъ
Движенья сердца своего
И на чел его высокомъ
Не измнялось ничего.
Но и эта черта недолго удержалась за нимъ: y него, оказывается, и слезы градомъ льются, въ порыв восторга онъ даже ‘вопитъ’… Такимъ образомъ, глубокаго вліянія Байронъ не имлъ на созданіе героя ‘Кавказскаго Плнника’. Слдовательно, если Пушкинъ и увлекался въ это время произведеніями британскаго поэта, то увлеченіе это его не поработило,— онъ оставался самимъ собою, чуждымъ байроновской энергіи, далекимъ отъ гордости и титаническаго ‘эготизма’.

Вліяніе ‘Рене’.

Гораздо ближе и герои Пушвина, и самъ онъ подходятъ къ Шатобріану. Этого французскаго писателя Пушкинъ зналъ еще до Байрона, и помнитъ его тогда, когда давно уже пересталъ говорить о Байрон: въ 1837 г. Шатобріана онъ называетъ ‘первымъ изъ современныхъ писателей, учителемъ всего пишущаго поколнія’. Герой Шатобріана — совершенный ‘Кавказскій Плнникъ’: онъ не возмущается, не ненавидитъ, не мститъ,— онъ жалуется, тоскуетъ, такъ какъ онъ — жертва, a не боецъ. Глубокая меланхолія,— вотъ, чувство, которымъ онъ живетъ. Онъ — юноиа ‘sans force et sans vertu’, бросившій родину вслдствіе несчастной любви, среди цивилизованныхъ людей ему мало мста съ его безмрнымъ эгоизмомъ. Рене бжитъ къ дикарямъ, но тоска, грусть слдуютъ за нимъ по пятамъ, теплая, самоотверженная любовь дикарки не вытсняетъ изъ его сердца думъ о той женщин, которая осталась на родин.

Героини поэмы Пушкина и повстей Шатобріана.

Героини обихъ повстей Шатобріана (‘Rne’, ‘Atala’) напоминаютъ черкешенку изъ ‘Кавказскаго Плнника’: Atala, влюбленная въ плнника, появляется къ нему ночью, и съ тхъ поръ постоянно ходитъ тайкомъ къ юнош и ведетъ съ нимъ долгія бесды о любви. Потомъ она освобождаетъ его изъ плна и умираетъ въ борьб съ своею любовью. Другая героиня Celuta, отдавшая всю жизнь Рене, услышала отъ него признаніе, что сердце его занято думой о другой женщин, Celuta, потерявъ Рене, бросается въ рку.

Пушкинъ, Шатобріанъ и Байронъ.

Такимъ образомъ, говоря о настроеніяхъ ‘міровой скорби’, которыя овладли творчествомъ Пушкина, мы должны признать, что онъ одинаково увлекался и Шатобріаномъ, и Байрономъ, хотя вліяніе перваго было боле сильнымъ, органическимъ, такъ какъ коренилось въ свойствахъ души самого Пушкина.

Отношеніе Пушкина къ поэм.

Самъ Пушкинъ очень строго отнесся къ своей поэм вскор посл ея окончанія. Онъ говоритъ въ одномъ письм, что въ поэм пытался создать ‘характерный типъ’ своего времени. ‘Я въ немъ хотлъ изобразить это равнодушіе къ жизни и къ ея наслажденіямъ, эту преждевременную старость души, которыя сдлались отличительными чертами молодежи 19-го вка’ {Элегія: ‘Я пережилъ свои желанія’, написанная черезъ два дня посл окончанія ‘Кавказскаго плнника’, прекрасно рисуетъ это настроеніе.}, но онъ признавалъ, что нарисовать ‘характеръ’ ему не удалось. Тмъ не мене, по его словамъ, онъ любилъ свою поэму, такъ какъ въ ней были ‘стихи его сердца’.

Отношеніе критики.

Критика не была такъ разборчива, какъ самъ авторъ. Если недостатки характера героя были замчены нкоторыми критиками, то они превознесли умніе поэта рисовать картины кавказской природы,— этотъ couleur locale, который въ этомъ произведеніи былъ введенъ, какъ художественный пріемъ…
Крои того, критика совершенно справедливо оцнила большую содержательность этого произведнія, большую идейность, сравнительно съ ‘Русланомъ и Людмилой’. Здсь была усмотрна попытка психолога разобраться въ душ ‘героя времени’. Здсь были и настроенія боле глубокія: ‘трогательное уныніе, боле чувства, боле силы, боле возвышенной поэзіи’ — какъ выразился одинъ критикъ.

Критика о вліяніи Байрона.

Единодушнымъ хоромъ критика современниковъ признала, что на поэм сказалось вліяніе Байрона: кн. Вяземскій указалъ на Чайльдъ-Гарольда, какъ на образецъ пушкинской поэмы. Характеры пушкинскихъ героевъ показались русскимъ критикамъ ‘чужеземцами-эмигрантами, переселившимися изъ байронова міра’. На разные лады повторяетъ русская критика свои мннія о ‘байронизм’ Пушкина, и еще въ 40-ыхъ годахъ Н. Полевой утверждалъ, что ‘Байронъ возобладалъ совершенно поэтическою душою Пушкина, и это владычество на много времени лишило нашего поэта собственныхъ его вдохновеній’. ‘Кавказскій Плнникъ, по его мннію, былъ ршительнымъ сколкомъ съ того лица, которое въ исполинскихъ чертахъ, грознымъ привидніемъ пролетло въ поэзіи Байрона’. Эти категорическія утвержденія упрочили въ исторіи русской литературы ходячее мнніе о ‘байронизм’ Пушкина.
Тщетно нкоторые критики указывали на несходство Пушкина и Байрона, на самостоятельность русскаго генія (Булгаринъ, Фарнгагенъ-фонъ-Энзе, Надеждинъ, Блинскій, Чернышевскій, Катковъ, Добролюбовъ), мнніе о полной подчиненности Пушкина Байрону,— мнніе, неврное вслдствіе своей односторонности, дожило до нашихъ дней.

Исторія созданія героя этой поэмы.

Образъ ‘Кавказскаго Плнника’ складывался y Пушкина, очевидно, тогда, когда онъ еще халъ на югъ ‘въ ссылку’, Кавказъ, куда онъ пріхалъ съ Раевскими, подсказалъ для его картины фонъ, знакомство съ Байрономъ (въ семь Раевскихъ) наложило на готовый образъ нсколько неврныхъ, чуждыхъ ему, чертъ. Когда поэма была написана, настроенія Пушкина уже далеко разошлись съ нею: оттого она ему не нравилась, какъ только была окончена.

‘Бахчисарайскій Фонтанъ’.

Подъ впечатлніемъ Крыма, его природы и преданій, нашсалъ Пушкинъ вторую свою поэму: ‘Бахчисарайскій Фонтанъ’.

Вліяніе Байрона. Герой поэмы.

Въ этой поэм вліяніе Байрона сказалось въ попытк заимствовать y англійскаго писателя манеру изображать южную природу, восточную жизнь,— словомъ, couleur locale и couleur thnografique. ‘Слогъ восточный, пишетъ Пушкинъ, былъ для меня образцомъ, сколько возможно намъ, благоразумнымъ, холоднымъ европейцамъ. Европеецъ и въ употребленіи восточной роскоши долженъ сохранять вкусъ и взоръ европейца. Вотъ почему Байронъ такъ прелестенъ въ ‘Гяур’ и въ ‘Абидосской невст’. ‘Бахчисарайскій фонтанъ’, говоритъ Пушкинъ, отзывается чтеніемъ Байрона, отъ котораго я съ ума сходил’. Дальше этихъ воздйствій на манеру письма вліянія Байрона не простирались,— ни одинъ изъ героевъ этой поэмы не можетъ быть отнесенъ къ ‘байроническимъ’, ни одинъ не отличается даже чертами ‘Кавказскаго Плнника’. Впрочемъ, современники поэта умудрились увидть черты байронизма въ образ Хана-Гирея, который посл смерти Маріи и казни Заремы, сдлался мрачнымъ, и въ то же время, разочарованнымъ и тоскующимъ… Когда ему приходилось ‘въ буряхъ боевыхъ’ носиться по бранному полю ‘мрачнымъ’ и ‘кровожаднымъ’, иногда ‘безотрадный пламень’, вспыхивалъ въ его сердц и длалъ его вдругъ безсильнымъ,— сабля, поднятая въ пылу битвы, оставалась тогда неподвижной, и могучій Гирей длался слабе ребенка. Только упорное желаніе связать Пушкина съ Байрономъ могло находить эту поэму ‘байронической’ по духу.

Отношеніе критики.

Критика съ восторгомъ привтствовала это произведеніе Пушкина,— вс были поражены удивительной картинностью произведенія, ея гармоническимъ стихомъ. Герои поэмы, Гирей и Зарема, показались нкоторымъ критикамъ до того близкими къ героямъ Байрона, что одинъ критикъ утверждалъ, будто ‘Ханъ-Гирей составленъ по героямъ Байрона настолько чувствительно’, что ‘самыя движенія Гирея, самыя положенія подражательны’. Гораздо справедливе были другія указанія на то, что въ этой поэм только въ ‘манер письма’ Пушкинъ слдовалъ за англійскимъ писателемъ.

Предисловіе кн. Вяземскаго.

Гораздо больше нареканій въ русской критик вызвало предисловіе къ пушкинской поэм, написанное кн. Вяземскимъ и представляющее собою защиту романтизма противъ нападенія классиковъ. Защита была не изъ сильныхъ, такъ какъ самъ Вяземскій не понималъ еще сущности ‘романтизма’. Но онъ довольно врно указалъ недостатки старой школы письма. Во всякомъ случа, важно, что, начиная съ этого произведенія, Пушкинъ, такъ сказать, ‘оффиціально’, признанъ былъ ‘романтикомъ’.

Романтизмъ этой поэзіи.

Это боле широкое и расплывчатое наименованіе врне подходитъ къ его поэм, чмъ ‘байронизмъ’.

‘Братья-разбойники’.

Въ такой же мр, не ‘байроническимъ’, a ‘романтическимъ’ произведеніемъ можетъ быть названа третья поэма его: ‘Братья-разбойники’. Примыкая своимъ сюжетомъ къ ‘Шильонскому узнику’ Байрона (два брата заключены въ тюрьм, болзнь и смерть младшаго на глазахъ y старшаго), произведеніе это, въ чертахъ героевъ, не иметъ ничего специфически-байроническаго. Какъ и въ Ханъ-Гире, такъ и въ разбойникахъ, герояхъ этой третьей поэмы,— изображены личности крупныя, сильныя въ ‘романтическомъ вкус’,— но ‘міровой скорби’ нтъ въ ихъ настроеніяхъ.

Сравненіе этихъ поэмъ ‘Русланомъ и Людмилой’.

Вс эти поэмы, сравнительно съ ‘Русланомъ и Людмилой’, представляютъ явленія, боле сложныя, въ литературномъ отношеніи. Въ первой поэм Пушкина нтъ ни разработки ‘характеровъ’ героя, нтъ драматизма, нтъ картинъ природы. Все это появляется лишь въ указанныхъ трехъ произведеніяхъ. ‘Кавказскій плнникъ’ еще относится къ субъективному творчеству, такъ какъ Пушкинъ свои настроенія изобразилъ въ своемъ геро, остальныя поэмы ‘объективны’ по манер письма, при чемъ особой драматичностью отличается ‘Бахчисарайскій Фонтанъ’,— сцена появленія Заремы въ комнат Маріи принадлежитъ къ первымъ удачнымъ опытамъ Пушкина въ драматическомъ род. Вмсто пустой, шаловливой сказки (‘Русланъ и Людмила’) получились первые психологическіе очерки, указывающіе на быстрый ростъ художественныхъ интересовъ Пушкина.

Лирическое творчество на юг. ‘Чаадаеву’.

Лирическое творчество Пушкина, за время пребыванія его на юг, отличается разнообразіемъ и пестротой. Кром указанныхъ (‘Погасло дневное свтило’, ‘Я пережилъ свои желанія’, прологъ къ ‘Кавказскому Плннику’), въ другихъ стихотвореніяхъ мы не найдемъ слдовъ ‘міровой тоски’,— напротивъ, нкоторые изъ нихъ свидтельствуютъ о душевномъ спокойствіи поэта, — такъ, въ стихотвореніи ‘Чаадаеву’ поэтъ прямо говоритъ, что въ его—
‘…сердц, бурями смиренномъ
Тепрь и лнь, и тишина.

Къ Чаадаеву’.

Оставивъ шумъ и суету культурной жизни, онъ теперь узналъ ‘и трудъ, и вдохновенье’. Въ другомъ посланіи къ ‘Чаадаеву’, противорча предисловію къ ‘Кавказскому Плннику’, онъ говоритъ:
‘Оставя шумный кругъ безумцевъ молодыхъ,
Въ изгнаніи моемъ я не жаллъ о нихъ.
Для сердца новую вкушаю тишину,—
Въ уединеніи мой своенравный геній
Позналъ и тихій трудъ, и жажду размышленій…
Музы, ‘богини мира’, явились теперь къ нему. Либеральныя настроенія его отразились въ немногихъ произведеніяхъ {‘Кинжалъ’, ‘Отрывокъ’.}. Много стихотвореній посвящено Крыму и его природ {‘Нереида’, ‘Рдетъ облаковъ летучая гряда», ‘Бахчисарайскому Фонтану’, ‘Желаніе’, ‘Въ Юрвуф бдный мусульманъ’, ‘Таврида’.}, немало было написано имъ стихотвореній, отражающихъ его тогдашнія сердечныя увлеченія {‘Мой другъ, забыты мной’, ‘Элегія’ (‘Простишь-ли мн’, ‘Ненастный день потухъ’, ‘Ночь’).}.

‘Наполеонъ’ въ лирик этого періода, вліяніе Байрона (эготизмъ).

Любопытны стихотворенія этой эпохи, посвященныя Наполеону {‘Наполеонъ’, ‘Къ морю’.}. Еще недавно французскій императоръ казался Пушкину только ‘преступникомъ’ — теперь, подъ вліяніемъ Байрона, онъ, въ сознаніи Пушкина, выросъ до размровъ ‘титана’. Такимъ образомъ, прежде ‘поэзія міровой скорби’ понята была Пушкинымъ только со стороны разочарованія, унынія — въ результат, получился герой ‘Кавказскаго Плнника’. Теперь эта поэзія повернулась къ Пушкину другой своей стороной — гордымъ сознаніемъ ‘личности’ (‘эготизмъ’). Отсюда, изъ этого сознанія, вылилось нсколько стихотвореній, въ которыхъ чувствуется, что поэть ставитъ себя выше пошлой и мелочной толпы.
Особнякомъ стоятъ среди произведеній этой поры: ‘Псня о Вщемъ Олег’ и ‘Демонъ’.

Псня о Вщемъ Олег’.

Первое произведеніе, одно изъ лучшихъ произведеній Пушкина, по содержанію и по форм, является подражаніемъ ‘дум’ Рылева: ‘Олегъ Вщій’, — стихотворенія, написаннаго раньше пушкинскаго и Пушкину извстнаго. Произведеніе Пушкина, въ ряду другихъ, совершенно одиноко по содержанію и по настроенію,— ясное доказательство того, что созданіе его не было результатомъ продолжительныхъ настроеній, или интересовъ, a было ‘случайнымъ’ произведеніемъ, написаннымъ подъ впечатлніемъ нечаянно-блеснувшей идеи.

Демонъ’, литературное и автобиографическое значеніе этого произведенія.

Въ стихотвореніи ‘Демонъ’ современники Пушкина увидли отраженіе личности — A. H. Раевскаго. Существуетъ разсказъ, что, познакомившись съ поэтомъ и желая подшутить надъ нимъ, онъ прикинулся всеотрицающимъ скептикомъ. Бесда съ нимъ произвела на поэта сильное впечатлніе и вылилась въ стихотвореніи ‘Демонъ’. Самъ Пушкинъ предлагалъ иное толкованіе своему произведенію, — онъ предлагалъ видть въ немъ ‘олицетвореніе человческаго сомннія», ‘олицетвореніе отрицанія’, ссылаясь даже на Гёте, который ‘вчнаго врага человчества назвалъ духомъ отрицающимъ’. Эта ссылка на Гёте, быть можетъ, указываетъ на литературное заимствованіе Пушкинымъ для своего произведнія нкоторыхъ чертъ отъ Мефистофеля. ‘Скептицизмомъ’ самъ Пушкинъ забавлялся наканун ссылки на сверъ: онъ писалъ письмо, что беретъ уроки ‘атеизма’, отрицанія… Такимъ образомъ, произведеніе это, можетъ быть, въ равной мр, литературнаго и автобіографическаго происхожденія, къ ‘байроническимъ» оно не можетъ быть отнесено, такъ въ немъ нтъ никакихъ типичныхъ чертъ байроновской поэзіи.
На юг началъ Пушкинъ сочинять ‘Цыганъ’ и ‘Евгенія Онгина’. Первое произведеніе, начатое въ 1823 г., окончено въ 1824 году (10 окт.), второе начато было въ 1822 и окончено въ 1831-омъ {1-ая глава начата 28 мая 1822 г., 2-ая оковлена 8 дек. 1823 г., 3-ья — 2 октября 1824 г., 4-ая — въ январ 1825 г., 5-ая въ 1825—6 г., 6-ая въ 1826 г., 7-ая въ 1827—8 г., 8-ая глава — въ 1830—31 г.}.
Такимъ образомъ, об поэмы писались въ одно время и окончаніе ‘Цыганъ’ почти совпало съ окончаніемъ 3-ей главы ‘Онгина’, — поэтому, и поэма эта, и начало романа должны быть отнесены къ періоду творчества Пушкина на юг. Оба они любопытны для характеристики отношеній поэта къ ‘байронизму’.

‘Цыгане’. Любовь въ этой поэм. Культурный человкъ въ первобытномъ обществ.

Поэма Цыгане, въ равной мр, является отраженіемъ личной жизни поэта и литературныхъ вліяній. Наблюденія надъ жизнью полувосточнаго Кишинева, знакомство съ бытомъ бессарабскихъ цыганъ,— все это заставило Пушкина всмотрться въ то своеобразное мстное пониманіе ‘любви’, которое было совершенно чуждо культурнаго человка {Этотъ интересъ Пушкина къ мстному пониманію ‘любви’ выразился также въ стихахъ: ‘Черная Шаль’, ‘Ржь меня, жги меня’.}. Оказалось, что среди цыганъ сохранилась еще та свобода любовныхъ отношеній, которая носитъ вс черты первобытнаго общества и въ культурномъ обществ давно замнена цпью зависимостей,— отъ писанннхъ законовъ до условій свтскаго ‘приличія’ включительно. Изъ всхъ человческихъ чувствъ любовь, соединяющая мужчину и женщину, чувство самое эгоистическое. Пушкинъ выбралъ этотъ трудный вопросъ для проврки гороя, зараженнаго ядомъ ‘міровой тоски’ — врага культурной жпзни, съ ея ложью… Мы видли что вс ‘скорбники’ (Рене, герои Байрона, герои ‘Кавказскаго плнника’) проклинаютъ культурную жизнь, вс прославляютъ жизнь дикарей… Выдержитъ-ли такой герой всю первобытную жизнь, со всей простотой ея быта, чистотой и свободой чисто-растительнаго и животнаго бытія? И герой поэмы ‘Цыгане’ не выдержалъ испытанія. Одной ненависти къ культур оказалось недостаточнымъ для того, чтобы сдлаться дикаремъ во всемъ. Выросшій въ атмосфер эгоизма и насилія, культурный человкъ несетъ съ собой всюду, съ прекрасными словами и мечтами — эгоизмъ и насиліе.

Исторія Алеко.

Какъ Рене, какъ нкоторые герои Байрона, какъ герой ‘Кавказскаго Плнника’, Алеко бросаетъ городъ и цивилизованныхъ людей, разочарованный ихъ жизнью. Онъ отказался отъ всхъ условій ихъ жизни,— и объ этомъ не жалетъ. Молодой цыганк Земфир онъ говоритъ:
‘О чемъ жалть? Когда бъ ты знала,
Когда бы ты воображала
Неволю душныхъ городовъ!—
Тамъ люди въ кучахъ, за оградой
Не дышатъ утренней прохладой,
Ни вешнимъ запахомъ луговъ,
Любви стыдятся, мысли гонятъ,
Торгуютъ волею своей,
Главу предъ идолами клонятъ
И просятъ денегъ да цпей.
Ему ненавистно все въ брошенной имъ жизни,— жизнь цыганъ его плняетъ, и онъ мечтаетъ, что сынъ его, выросши дикаремъ, не будетъ никогда знать:
‘…нгъ и пресыщенья
И пышной суеты наукъ…
за то онъ будетъ:
‘безпеченъ здравъ и воленъ,
Не будетъ вдать ложныхъ нуждъ,
Онъ будетъ жребіемъ доволенъ,
Напрасныхъ угрызеній чуждъ.

Алеко-цыганъ.

Алеко ‘опростился’, сдлался настоящимъ цыганомъ, водитъ ручного медвдя и этимъ зарабатываетъ пропитаніе. Но онъ не слился съ этой первобытной жизнью: какъ Рене, онъ временаки тоскуетъ:
‘Уныло юноша глядлъ
На опустлую равнину
И грусти тайную причину
Истолковать себ не смлъ.
Съ нимъ черноокая Земфира,
Теперь онъ — вольный житель міра,
И солнце весело надъ нимъ
Полуденной красою блещетъ.
Что жъ сердце юноши трепещетъ?
Какой заботой онъ томимъ?

Эгоизмъ его. Отношеніе къ нему цыганъ.

Но стоило ему убдиться, что его подруга Земфира ему измнила, — въ немъ проснулся прежній эгоистъ, выросшій въ условіяхъ культурной ‘несвободной’ жизни. Онъ убиваетъ измнницу-жену и ея любовника. Таборъ цыганскій бросаетъ его, и, на прощанье, старый цыганъ, отецъ убитой Земфиры, говоритъ ему знаменательныя слова:
‘Оставь насъ, гордый человкъ,
Ты не рожденъ для дикой воли,
Ты для себя лишь хочешь воли.
Ужасенъ намъ твой будетъ гласъ:
Мы робки и добры душой,
Ты золъ и смлъ — оставь же насъ.
Прощай! да будетъ миръ съ тобой!

Развнчиваніе байронизма въ лиц Алеко.

Въ этихъ словахъ Пушкинъ указалъ полную несостоятельность ‘байроническихъ героевъ’ — ‘эгоистовъ’, которые слишкомъ живутъ собой и для себя {См. выше стр. 7, подр. прим. 1, слова Гете об ‘апостолахъ свободы’.}. Этихъ героевъ Пушкинъ теперь развнчиваетъ, въ характеристик, хотя бы, поэмъ Байрона: ‘Гяуръ’ и ‘Донъ-Жуанъ’ — въ нихъ, по его словамъ: —
…отразился вкъ.
И современный человкъ
Изображенъ довольно врно,
Съ его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмрно,
Съ его озлобленнымъ умомъ,
Кипящимъ въ дйствіи пустомъ.
Въ этихъ словахъ,— вся характеристнка Алеко и ясное раскрытіе новыхъ отношеній поэта къ байронизму,— въ поэзіи Байрона увидлъ теперь Пушкинъ только ‘безнадежный эгоизмъ’.

Отношеніе Байрона къ своимъ героямъ.

Алеко развнчанъ Пушкинымъ: съ него смло сдернута маска, и онъ стоитъ передъ нами безъ всякихъ прикрасъ, наказанный и униженный. Байронъ никогда не развнчивалъ своихъ героевъ, такъ какъ они — его любимыя созданья, выношенныя на его сердц, вскормленныя его кровыо, воодушевленныя его духомъ. У него сюжетъ, положенный въ основу поэмы ‘Цыганъ’, конечно, имлъ бы другой конецъ… Жаль, что въ своихъ, наиболе типичныхъ, поэмахъ онъ никогда не подвергалъ своихъ героевъ такому испытанію, какому рискнулъ подвергнуть своего Алеко Пушкинъ.
У Байрона герой, проклинающій людей, съ ихъ суетой, съ ихъ цивилизаціей, бросается на лоно прнроды, и, если духъ его не сливается всецло съ жизнью природы, такъ какъ нигд не умиротворяется,— то всетаки никогда природа эта не становилась ему на дорог въ вид той неумолимой, суровой силы, которая сломила Алеко.
Итакъ, Алеко — герой, который можетъ быть сопоставленъ съ героями Байрона, такъ какъ въ немъ чувствуется и энергія, и мрачность духа, оскорбленнаго въ борьб съ людьми, въ немъ есть и манія величія, присущая истымъ созданіямъ байроновской фантазіи, но Алеко осужденъ Пушкинымъ,— онъ не окруженъ даже тмъ блднымъ ореоломъ мученичества, которое слабо мерцаетъ вокругъ чела ‘Кавказскаго Плнника’. Алеко — уже не Пушкинъ, и байроническіе мотивы, звучащіе въ рчахъ героя ‘Цыганъ’, не прошли сквозь сердце Пушкина,— онъ просто взялъ любопытный типъ, перенесъ его въ своеобразную обстановку и поставилъ въ столкновеніе съ новой интригой. Здсь было чисто-объективное творчество, характеризующее въ литературной жизни Пушкина переходъ къ періоду эпическаго творчества.

Литературное вліяніе на эту поэму Байрона и Шатобріана.

Литературныя вліянія, сказавшіяся въ созданіи этой поэмы, шли со стороны Байрона и Шатобріана: первый помогь поэту нарисовать ‘типъ’, помогъ изобразить couleur locale, далъ самую форму поэмы, перебивающуюся діалогами. Второй далъ нкоторыя детали въ обрисовк героевъ, и, быть можетъ, помогъ разобраться въ душ героя.
Мы видли уже, что за Алеко, какъ за Рене, тоска слдуетъ по пятамъ — это ихъ характерная черта. Затмъ въ роман Шатобріана встрчаемъ мы любопытный образъ патріарха индйскаго племени — Chaktas. Онъ знаетъ жизнь, съ ея бдами и печалями, много видлъ на вку,— онъ является судьей эгоизма и сердечной пустоты юноши Рене. Если Chaktas не произноситъ такихъ энергичныхъ укоровъ, которые услышалъ Алеко отъ стараго цыгана,— тмъ не мене, зависимость пушкинскаго героя отъ шатобріановскаго вполн возможна. Сходство между произведеніемъ Пушкина и Шатобріана простирается до тожества замысла,— оба писагеля сознательно развнчиваютъ своихъ героевъ, наказывая ихъ за пустоту души.

Отношеніе критики.

Русская критика и публика восторженно приняла новое произведеніе Пушкина. Всхъ плнили описанія цыганскаго быта, заинтересовалъ и драматизмъ поэмы, отмтила современная критика и самобытность Пушкина въ отношеніи къ герою, отмтила на зависимость отъ Байрона лишь въ ‘манер пнсьма’. Критикъ ‘Московскаго Встника’ указалъ, что съ ‘Цыганъ’ начинается новый, третій періодъ въ творчеств Пушкина, ‘русско-пушкинскій’ (первый періодъ онъ назвалъ ‘итальяно-французскимъ’, второй — ‘байроническимъ’). Совершенно справедливо отмтилъ критикъ: 1) наклонность Пушкина къ драматическому творчеству, 2) ‘соотвтственность съ своимъ временемъ’, т. е. способность изображать ‘типичныя черты современности’ и — 3) стремленіе къ ‘народности’.
Если въ ‘Цыганахъ’ Пушкинъ развнчалъ байроническій типъ въ обстановк бессарабскихъ степей, то въ ‘Евгеніи Онгин’ поэтъ осудилъ его въ другой обстановк — въ шум столичной жизни и въ тиши русской деревни.

‘Евгеній Онгинъ’. Первоначальное отношеніе Пушкина къ герою.

Евгеній Онгинъ иметъ большое значеніе не только въ исторіи русскаго романа, но и какъ произведеніе, имющее автобіографическое значеніе. Образъ героя сложился въ воображеніи автора тогда, когда къ байронизму онъ относился уже вполн отрицательно. Но въ памяти его свжи были еще воспоминанія о своемъ недавнемъ увлеченіи англійскимъ поэтомъ. И вотъ, по его признанію, онъ пишетъ ‘сатирическое произведеніе’, въ которомъ иметъ цлью высмять ‘москвичей въ гарольдовыхъ плащахъ’ — т. е. современныхъ ему юношей, корчившихъ изъ себя разочарованныхъ байроническихъ героевъ. Самъ Пушкинъ гршилъ этимъ еще недавно, и не скрылъ этой слабости въ своемъ роман.
Поэмы Байрона: ‘Донъ-Жуанъ’ и ‘Беппо’, въ которыхъ и къ героямъ, и къ жизни авторъ относится съ легкимъ юморомъ, задали тонъ первымъ главамъ пушкинскаго романа,— въ начал своего произведенія Пушкинъ такъ же подтруниваегь надъ Онгинымъ, быть можетъ, не предвидя элегической развязки романа,— вдь самъ онъ впослдствіи указывалъ, что въ начал ‘даль свободнаго романа’, онъ ‘сквозь магическій кристаллъ еще неясно различалъ’.

Байроническій ‘типъ’ въ Евгеніи Онгин.

Если въ своихъ двухъ поэмахъ: ‘Кавказскій Плнникъ’ и ‘Цыгане’ онъ далъ трагическую ‘развязку’ въ жизни русскаго ‘скорбника’, то въ роман ‘Евгеній Онгинъ’ онъ показалъ намъ всю жизнь этого типа, отъ дтства до того момента, когда въ жизни его наступаетъ крушеніе, ‘развязка’… Если въ двухъ первыхъ произведеніяхъ указаны лишь мелькомъ причины ‘разочарованія’ героевъ, то здсь онъ даетъ намъ полный психологическій очеркъ развитія этого чувства въ сердц русскаго ‘байрониста’.

Начало романа. Воспитаніе Онгина.

Начинаетъ Пушкинъ свой романъ съ того, что сразу вводитъ читателя въ глубь холоднаго, эгоистическаго сердца героя, который торопится въ деревню за наслдствомъ къ умирающему дяд. Этотъ отталкивающій образъ поэтъ такъ скрашиваетъ своимъ свтлымъ, добродушнымъ юморомъ, что отнимаетъ y читателя всю силу негодованія. Затмъ онъ раскрываетъ намъ, какъ сложился характеръ этого юноши. Онъ выросъ безъ любви, не зналъ родительской ласки, на рукахъ наемныхъ воспитателей… Его готовили къ свтской жизни, ему прививали только свтскія добродтели — знаніе французскаго языка и хорошихъ манеръ, умнье вести легкую, салонную болтовню. ‘Ребенокъ былъ рзовъ, но милъ— таково первое мнніе ‘свта’ о геро: мнніе, не идущее вглубь его сердца, a касающееся только его вншнихъ качествъ.

‘Свтъ’.

Когда онъ вступилъ въ ‘свтъ’, онъ съ избыткомъ зналъ все, что требовалось условіями тогдашней ‘свтской’ жизни:
‘Онъ по-французскн совершенно
Могъ изъясняться и писалъ,
Легко иазурку танцовалъ
И кланялся непринужденно…
Чего жъ вамъ больше?
И свтъ вторично высказался въ его пользу: ‘онъ уменъ и очень милъ’. Опять слово ‘милъ’, и опять — ни слова объ его сердц — его не нужно было для свтской жизни. Въ ‘свт’ Онгинъ сумлъ себя поставить такъ, что его везд ‘замтили’ — и въ кругу ‘золотой’ молодежи, и среди ‘серьезныхъ’ людей свта, ведущихъ за карточнымъ столомъ ‘важные споры’, и въ кругу свтскихъ дамъ… Отдавая дань вку, Онгинъ интересовался модной тогда политической экономіей, и зналъ изъ сочиненій Адама Смита нсколько ‘ходячихъ истинъ’. Это было ‘модно’,— это было признакомъ ‘хорошаго тона’…

Содержаніе жизни Онгина.

Но не это заполняло его жизнь,— ловля женскихъ сердецъ, вотъ чмъ особенно прилежно занялся Онгинъ. И здсь ждалъ его успхъ. Пушкинъ помогаетъ намъ понять, откуда Онгинъ получилъ свои знанія:
‘Любви насъ не природа учитъ…
…Мы алчемъ жизнь узнать заран
И узнаемъ ее въ роман…
Онгинъ это испыталъ.
И Пушкинъ указываетъ, какой романическій герой былъ образцомъ Онгина,— это ричардсоновскій Ловласъ, ‘побдитель женскихъ сердецъ’. Цль его жизни — ‘покорять женскія сердца’, для этого онъ выработалъ себ опредленную тактику, изучилъ психологію женскаго сердца: легкія побды ему неинтересны, онъ любилъ ‘трудную борьбу’,— это для него своеобразный ‘спортъ’…

Причины его тоски.

Жизнь Онгина катилась, безоблачная и спокойная, среда всевозможныхъ удовольствій — театры, балы, обды въ модномъ ресторан, заботы о наружности и костюм заполанли его пустое и пошлое существованіе, Судьба надлила Онгина ‘умомъ’ и ‘сердцемъ’, не давъ ему ни образованія, ни воспитанія, не указавъ исхода его душевнымъ силамъ. Отъ такого несоотвтствія богатства силъ со скудостыо содержанія души произошелъ въ немъ разладъ,— и немудрено, что онъ, скоро утомился и заскучалъ:
‘Рано чувства въ немъ остыли,
Ему наскучилъ свта шумъ,
Красавицы недолго были
Предметъ его привычныхъ думъ.
Измны утомить успли,
Друзья и дружба надоли
И, хоть онъ былъ повса пылкій,
Но разлюбилъ онъ, наконецъ,
И брань, и саблю, и свинецъ.
И вотъ имъ овладлъ ‘англіискій сплинъ’, или русская хандра — да къ тому же и мода въ высшемъ свт перемнилась, и ‘слава Ловласа обветшала’. Тогда онъ подражаніе Ловласу смнилъ на подражаніе Чайльдъ-Гарольду,— сталъ ‘корчить чудака’. Какъ Childe Harold, угрюмый, томный, въ гостиныхъ появлялся онъ…
Сердце было пусто, умъ былъ празденъ. Онъ попытался, было, заняться литературой, но трудъ упорный былъ ему тошенъ — и онъ бросилъ перо. Взялся онъ за книгу, но и ‘читать’ онъ не былъ пріученъ, къ тому же тогда, когда онъ изврился въ жизни, — не могъ онъ поврить книг. ‘Читалъ, читалъ, a все безъ толку. Тамъ скука, тамъ обманъ и бредъ’… Свою ‘хандру’ и ‘апатію’,— результатъ утомленія и пустоты душевной, онъ счелъ ‘разочарованностью’ и охотно прикрылся, моднымъ тогда, плащомъ Чайльдъ-Гарольда. Недаромъ изъ всхъ книгъ онъ читалъ только творенія Байрона:
‘Да съ нимъ еще два-три ромапа,
Въ которыхъ отразился вкъ,
И современный человкъ
Изображенъ довольно врно,
Съ его безнравственной душои,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмрно,
Съ его озлобленнымъ умомъ,
Кипящимъ въ дйствіи пустомъ.
Онгинъ былъ яркимъ представителемъ того ‘полуобразованія’, которое такъ характерно было для тогдашняго русскаго общества. Умъ не позволилъ Онгину на всю жизнь слиться съ этимъ обществомъ, но искать цлей бытія вн этого общества онъ не умлъ. И, въ результат, въ его лиц получился въ русской литератур первый образчикъ ‘лишняго человка’.
Книга была отброшена, и Евгеній остался безпомощвымъ въ жизни, ‘безъ руля’ и ‘безъ втрилъ’, съ ‘рзкимъ, охлажденнымъ умомъ’, страннымъ мечтателемъ безъ цли жизни, угрюмымъ — съ жалобаии на злобу слпой фортуны, съ презрніемъ къ людямъ, съ язвительными рчами…
Онъ чуть было, не отправился путешествовать, но извстіе о смертельной болзни деревенскаго дяди вызвало его въ деревню.

Деревня.

Въ деревн Онгинъ сначала интересовался новизной жизни, необычными для него красотами тихой природы, онъ заинтересовался, было, участью своихъ крпостныхъ, и облегчилъ ихъ существованіе, — ‘яремъ барщины старинной’ замнивъ ‘легкимъ оброкомъ’,— но вскор онъ и здсь заскучалъ и повелъ уединенную жизнь, мизантропіей отдаливъ отъ себя своихъ сосдей. Наивные деревенскіе жители въ оцнк героя не были такъ свисходительны, какъ петербургскій ‘свтъ’ — они признали Онгина и вольнодумцемъ (‘фармазонъ’, т. е. франкъ-масонъ), и ‘неучемъ’…

Ленскій.

Въ это время въ сосднюю деревню пріхалъ Ленскій. Это былъ человкъ другого душевнаго склада, чмъ Онгинъ: воспитанннкъ нмецкой идеалистической философіи (‘съ душою прямо геттингенской’), — поэтъ, душа котораго была воспламенена поэтическимъ огнемъ Шиллера и Гете. Въ глушь русской провинціи привезъ онъ много страннаго:
‘Вольнолюбивыя мечты,
Духъ пылкій и довольно странный,
Всегда восторженную рчь
И кудри черныя до плечъ.

Близость Ленскаго къ Жуковскому.

Онъ принадлежалъ къ разряду тхъ ‘прекраснодушныхъ’ юношей, которыхъ много было тсгда въ Германіи, и которые получили тамъ кличку: ‘die sckne Seele’. Ero сердце было чисто, онъ былъ полонъ вры въ искренность дружбы и чистоту любви. Онъ былъ мечтателемъ-мистикомъ, врилъ въ сродство душъ, въ божественное призваніе избранныхъ вносить свтъ въ жизнь земли. Въ своихъ поэтическихъ опытахъ онъ воспвалъ только чистыя, возвышенныя чувства. И нравствевный обликъ его, и мотивы его творчества yдивительно напоминаютъ Жуковскаго:
‘Онъ плъ разлуку и печаль,
И нчто, и туманну даль,
И романтическія розы.
Онъ плъ т дальнія страны,
Гд долго въ лоно тишины
Лились его живыя слезы…
Онъ плъ поблеклый жизми цвтъ,
Безъ малаго въ восьмнадцать лтъ.
Подобно Жуковскому, онъ былъ неисправимымъ оптимистомъ, который не допускалъ возможности роптать на ‘Провидніе’ — все разумно и все необходимо, что происходитъ. Думая о смерти, онъ не отворачивался отъ нея — онъ восклицалъ:
‘…правъ судьбы законъ!—
Паду ли я стрлой пронзенный,
Иль мимо пролетитъ она —
Все благо: бднія и сна
Приходитъ часъ опредленный:
Благословенъ и день забогъ,
Благословенъ и тьмы приходъ!

Дружба’ Онгина и Ленскаго.

Ленскій сошелся съ Онгинымъ, хоть они были совсмъ непохожи другъ на друга: ‘волна и камень, ледъ и пламень’,— вотъ, какъ ихъ характеризуетъ поэтъ. Но они сдлались друзьями ‘отъ длать нечего’ — оттого, что только они одни были ‘культурными людьми’ въ этой ‘деревенской глуши’,— они понимали другъ друга и не скучали вмст. Онгинъ не врилъ ни одному слову Ленскаго, но его трогала наивная чистота юноши, и онъ щадилъ его вру, иногда удерживая себя отъ излишняго ‘скептицизма’.
Ленскій ввелъ друга въ семью Лариныхъ: онъ съ дтства былъ влюбленъ въ ихъ младшую дочь Ольгу, ее онъ воспвалъ въ своихъ прочувствованныхъ стихахъ и ее хотлъ показать Онгину.

Ларины.

Ларины были простые, добродушные русскіе люди, которые жили тихой, растительной жизнью.
‘Они хранили въ жизни мирной
Привычки мирной старины,
У нихъ на масляниц жирной
Водились русскіе блины,
Два раза въ годъ они говли,
Любили круглыя качели,
Подблюдны псни, хороводъ.
Имъ квасъ, какъ воздухъ, былъ потребенъ…
Разсказъ о жизни Лариныхъ, праздникъ именинъ въ ихъ дом, деревенскій балъ въ этомъ тихомъ ‘дворянскомъ гнзд’, типы помщиковъ-сосдей, отъздъ Лариныхъ изъ деревни въ Москву — все это прекрасныя, живыя картины русской дйствительности, написанныя Пушкинымъ въ добродушно-юмористическомъ тон.

Ларинъ.

Когда Онгинъ знакомится съ ними, старика Ларина уже въ живыхъ не было: онъ ‘былъ простой и добрый баринъ’, и краткая эпитафія на его памятник прекрасно рисуетъ всю его жизнь, тихую, безпорывную:
‘Смиренный гршникъ, Дмитрій Ларинъ,
Господній рабъ и бригадиръ
Подъ камнемъ симъ вкушаетъ миръ.
Поздне Гоголь въ ‘Старосвтскихъ помщикахъ’ напишетъ сходную идиллію изъ жизни захолустныхъ дворянъ, но, въ художественномъ отношеніи, нсколько строчекъ эпитафіи, брошенныхъ вскользь Пушкинымъ, гораздо выше цлой повсти Гоголя, въ которой есть и каррикатурность, и тенденціозность.

Ларина.

Сама Ларина тоже простая женщина, когда-то бредившая романическими героями, выйдя противъ воли замужъ, она сперва потосковала, но потомъ свыклась съ новой жизнью и узнала тихое и врное счастье.
‘Привычка свыше намъ дана —
Замна счастію она—

Ольга.

У Лариной дв дочери. Одна — Ольга, простая, недалекая двушка, живая и немного сентяментальная. Только фантазія Ленскаго могла идеализировать эту двушку, въ сущности, мало-оригинальную и мало-интересную. Пушкинъ говоритъ о ней—
‘…любой романъ
Возьмите,— и найдете, врно,
Ея портретъ: онъ очень милъ,
Я прежде самъ его любилъ,
Ео надолъ онъ мн безмрно!..

Татьяна.

Гораздо интересне была старшая сестра Татьяна,— полная противоположность Ольг и во вншности, и въ характер. Она ребенкомъ еще жила въ родной семь одиноко,— ‘казалась двочкой чужой’, дтскихъ игръ не любила и молча могла просиживать цлые дни y окна, погруженнаи въ мечты. Но, неподвижная и, повидимому, холодная, она жила сильной внутренней жизнью,— ‘страшные разсказы няни’ сдлали ее фантазеркой, ребенкомъ ‘не отъ міра сего’.

Ея простонародный мистицизмъ.

Чуждаясь наивныхъ деревенскихъ развлеченій, хороводовъ и игръ, она за то всей душой отдалась народному мистицизму, — ея наклонность къ фантазированью облегчила ей это.
‘Татьяна врила преданьямъ
Простонародной старины:
И снамъ, и карточнымъ гаданьямъ,
И предсказаніямъ луны.
Ее тревожили примты.
Таинственно ей вс предметы
Провозглашали что-нибудь,
Предчувствія тснили грудь.
‘…Вдругъ увидя
Младой двурогій ликъ луны
На неб съ лвой сторовы,
Она дрожала и блднла.
Что-жъ? тайну прелесть находила
И въ самомъ ужас она:
Такъ васъ природа сотворила,
Къ противорчію склонила.

Чтеніе романовъ.

Отъ сказокъ няни она рано перешла къ романамъ.
‘Они ей замняли все,—
Она влюблялася въ романы
И Ричардсона, и Руссо…
Изъ фантазерки-двочки она сдлалась ‘мечтательной двушкой’, которая жила въ своемъ особомъ міру: она окружала себя героями своихъ излюбленныхъ романовъ, и чужда была деревенской дйствительности.
‘Давно ея воображенье,
Сгорая нгой и тоской,
Алкало пищи роковой.
Давно сердечное томленье
Тснило ей младую грудь.
Душа ждала кого-нибудь.

Встрча съ Онгинымъ.

Является Онгинъ. Въ толп дикарей-помщиковъ онъ — слишкомъ крупная и оригинальная фигура — и Татьяна безъ труда увровала, что это и есть ея давно-жданный герой — y ней —
‘…открылись очи,
Она сказала: это онъ!

Чувства ея, вызванныя этой встрчей.

И вотъ, она бросается къ свонмъ давно-перечитаннымъ романамъ, чтобы опять бесдовать съ любимыми героями —
‘Теперь, съ какимъ она вниманьемъ
Читаетъ сладостный романъ,
Съ какимъ живымъ очарованьемъ
Пьетъ обольстительный обманъ.
Вс любимые ею романнческіе герои—
‘Вс для мечтательницы нжной
Въ единый образъ облеклись,—
Въ одномъ Онгин слились.
Себя она воображаетъ тоже геровней, подругой дорогихъ ей рома-ническвхъ героевъ — Клариссой, {Героиня романа Ричардсона ‘Кларисса Гарловъ’ (См. выше мою Исторію Словесности ч. II, стр. 153).} Юліей {Героиня романа Руссо ‘Новая Элоиза’. См. выше ‘Исторію словесности’. ч. II, стр. 154.}, Дельфиной {Героиня романа г-жи Сталь — ‘Дельфина’.}. Немудрено, что въ книгахъ она находитъ ‘свой тайный жаръ, свои мечты’. Подъ свжимъ впечатлніемъ перечитанныхъ книгъ она сочиняетъ Онгину письмо, въ которомъ повторяетъ слова и даже фразы любовнаго письма Юліи къ С.-Прё.

Разговоръ съ няней о любви.

Разговоръ Татьяны съ няней передъ сочиненіемъ этого письма принадлежитъ къ изумительнымъ сценамъ, по своей художественности и психологической правдивости. Въ бесд восторженной двушки со старухой сталкивается простонародное воззрніе на любовь съ искусственно-приподнятымъ романическимъ чувствомъ, сталкиваются наивная старость и наивная юность.

Любовь Татьяны.

Поэтъ старается оправдать въ глазахъ читателей поступокъ Тани: съ нжнымъ чувствомъ умиленія склоняется онъ къ поэтическому образу своей героини и проситъ для нея снисхожденія. Она такъ чиста и такъ наивна. Въ ней нтъ ни тни кокетства, нтъ той лжи, которой вооружены свтскія красавицы —
‘…въ милой простот
Она не вдаетъ обмана
И вритъ избранной мечт.
Она ‘любитъ безъ искусства’, ‘послушная’ влеченью чувства, она доврчива, къ тому же она—
‘…отъ небесъ одарена
Воображеніемъ мятежнымъ,
Умомъ и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцемъ пламеннымъ и нжнымъ.
Ужели не простите ей
Вы легкомысліе страстей?

Отношеніе Онгина къ письму Татьяны.

Онгинъ былъ ‘тронутъ’ посланіемъ Тани, но онъ ‘привычк милой не далъ ходу’: его пугала перспектива связать свою свободу ‘бракомъ’ и опуститься до растительной жизни провинціи — ‘прозой’ пахнуло на него отъ семейнаго счастья съ наивной, провинціальной двицей. Ея неопытностью воспользоваться онъ не захотлъ — слишкомъ ‘неинтересна’ была для него, ‘опытнаго охотника’, вся эта несложная интрига: для него, ученика Ловласа, ‘борьба’ была слишкомъ легка, кром того, вдь онъ корчилъ въ это время Чайльдъ-Гарольда, a тотъ, какъ разъ, въ подобномъ случа, отвергъ любовь героини, сказавъ:
‘Флоранса! если бъ сердце это
Я для любви не схоронилъ
Тогда бъ, поврь, любовь поэта
Къ твоимъ ногамъ я положилъ,
Но ты не можешь быть моею—
У насъ различные пути! (‘Чайльдъ-Гарольдъ’)
Приблизительно то же сказалъ Онгинъ Татьян при личномъ свидань. Только онъ прибавилъ еще нравоученіе въ дух тхъ, которыя расточалъ Грандисонъ {Идеальный герой одного романа Ричардсона.}, любившій читать нравоученія тмъ ‘неопытнымъ’ двицамъ, которыя предлагали ему свою любовь:
‘Учитесь властвовать собой!
Не всякій васъ, какъ я пойметъ,—
Къ бд неопытность ведетъ!
Не безъ юмора разсказываетъ Пушкинъ, какъ ‘проповдовалъ’ Онгинъ, но онъ тутъ-же спшитъ добавить, что, въ этомъ случа, онъ поступилъ ‘очень мило’, онъ тутъ ‘явилъ души прямое благородство’. Сама Татьяна впослдствіи, призвавала, что въ этотъ ‘страшный часъ’ онъ поступилъ ‘благородно’. И, конечно, если онъ не любилъ Татьяны, онъ поступилъ прекрасно, но самъ Пушкинъ указываетъ, что онъ почти полюбилъ ее {По крайней мр, въ черновой рукописи есть строфа, въ которой говорится, что ‘скоро сталъ Евгеній, какъ Ленскій’.}. Онгинъ впослдствіи самъ говоритъ, что былъ наканун этой любви: ‘привычк милой не далъ ходу’ — изъ эгоизма онъ убоялся потерять ‘свободу’ и предпочелъ разыграть разочарованнаго Чаільдъ-Гарольда, разбивъ чистое и чествое сердце Татьяны. Эта ‘игра’ въ разочарованье была ‘ложью’,— она стоила счастья двухъ молодыхъ жизней, и потому вина Онгина велика.

Ссора съ Ленскимъ.

Онъ пересталъ бывать y Лариныхъ, уединился y себя въ деревн, гд и повелъ спокойное, эгоистическое существовані подражая въ образ жизни своему образцу — Байрону. Однажды, Левскій убдилъ его пріхать къ Ларинымъ на именины Татьяны, увривъ, что никакихъ гостей не будетъ. Онгинъ явился и былъ непріятно пораженъ при вид цлой кучи сосднихъ помщиковъ. Онгина взбсила перспектива сыграть въ ихъ глазахъ роль ‘жениха’ и сдлаться предметомъ новыхъ сплетенъ и пересудовъ. Чтобы отомстить за обманъ, онъ ршился дразнить Ленскаго и сталъ ухаживать за Ольгой. Впечатлительный и доврчивый Ленскій увидлъ въ этомъ глубокое коварство Онгина и вызвалъ его на дуэль. Секундантомъ Левскій выбралъ Зарцкаго, стараго бреттера. Этотъ вызовъ былъ неожиданностью для Онгина,— онъ сознавалъ, что былъ неправъ предъ Ленскимъ, но, выросшій въ чувств страха передъ судомъ общества, онъ имлъ слабость бояться того, что о немъ будутъ говорить его сосди, которыхъ въ душ онъ презиралъ.
‘И вотъ, общественное мннье,
Пружина чести, нашъ кумиръ
И вотъ, на чемь вертится міръ —
— съ горечью восклицаетъ поэтъ.
‘Дико-свтская вражда
Боится ложнаго стыда!

Смерть Ленскаго и судьба Онгина.

Дуэль состоялась, и Ленскій былъ убитъ. Онгинъ, мучимый совстью, оставилъ деревню и пустился странствовать ‘безъ цли’, нигд не находя себ мста… Пушкинъ даетъ указаніе, что кровавая исторія его съ Ленскимъ вылечила его отъ страсти слдовать ‘мод’,— онъ уже не корчилъ изъ себя ни романическаго героя, ни ‘космополита’, ни ‘патріота’, ни ‘квакера’, ни ‘ханжу’ (Пушкинъ перечисляетъ вс ‘моды’, которыя пережило русское общество {См. мою Исторію русской Словесности ч. II, 192—3.} при император Александр I). Онгинъ разъ навсегда сбросилъ съ себя модную мишуру лжи и сдлался тмъ, чмъ онъ былъ, въ сущности, всегда — ‘добрымъ малымъ’, какъ ‘цлый свтъ’… Страсть ‘маскироваться’ прошла. Дорогой цной заплатилъ онъ за свое леченіе.

Судьба Татьяны.

Между тмъ, и въ жизни Татьяны произошла перемна. Она не могла забыть Онгина, и, воспользовавшись его отъздомъ изъ деревни, пробралась въ его домъ и перечитала книги, имъ любимыя. Оказалось, онъ интересовался только Байрономъ, да романами, гд выводились тмпы разочарованныхъ и озлобленныхъ людей.
Вчитавшись въ эти романы, Татьяна поняла, по какимъ рецептамъ жилъ ея Онгинъ, ‘чудакъ печальный и опасный’. И, вотъ, Татьяна спрашиваетъ себя —
‘Что жъ онъ? Ужели подражанье?
Ничтожвый призракъ, иль еще —
Москвичъ, въ гарольдовомъ плащ,
Чужихъ причудъ истолкованье,
Словъ модныхъ полный лексиконъ,—
Ужъ не пародія ли онъ?

Замужество Татьяны.

Простая, деревенская барышня, доросшая до такого сознанія, поняла теперь лучше Онгина, но она не разлюбила его,— она простилась съ нимъ навсегда, полная сожалній, что счастье, столь близкое и возможное, не осуществилось потому, что ‘добрый малый’ въ Онгин былъ побжденъ ‘модою’… Вроятно, и въ сердц Татьяны, посл первой ошибки, изсякли ея романическія мечты,— и она сумла стряхнуть съ себя вліяніе книгъ, книжныхъ чувствъ и книжныхъ идеаловъ. Ея умственный кругозоръ расширился: теперь ‘ей открылся міръ иной’ — сознательне и проще стала она относиться къ жизни. Уступая желанію матери, она вышла замужъ за пожилого князя, въ то время извстнаго и почтеннаго дятеля… Татьява вступила въ бракъ безъ любви, но полная чувствъ уваженія къ мужу, она смотрла теперь въ жизнь трезво и спокойво.

Встрча съ Онгинымъ.

Онгинъ встртилъ ее въ Петербург и былъ пораженъ перемвой, съ ней происшедшей: вмсто наивной, мечтательной и восторженной барышни передъ нимъ была спокойная, выдержанная великосвтская дама, закованная въ непроницаемую броню свтскихъ ‘приличій’. Онгинъ влюбился въ нее безъ памяти,— теперь онъ никого уже не ‘корчилъ’ изъ себя,— онъ былъ теперь просто ‘добрый малый’, съ утомленнымъ, несчастнымъ сердцемъ… Онъ ничего не ждалъ для себя отъ своей любви, но онъ не смогъ справиться съ собой, написалъ Татьян письмо, въ которомъ каждое слово было правдиво, и каждое было имъ выстрадано. Произошло послднее объясненіе героевъ.

Послдній разговоръ Татьяны съ Онгинымъ.

Татьяна сбросила свою маску ‘великосвтскаго тона’,— она предстала передъ Евгеніемъ простой, сердечной женщиной, y которой навки разбито сердце. Она призналась Онгину, что несчастна, призалась, что любитъ его, но заключила свою рчь словами:
‘Я другому отдана
И буду вкъ ему врна!
Такое глубокое пониманіе обязанностей жены освящаетъ высоконравственный образъ Татьяны. Эти дв строчки бросаютъ яркій свть на ея сердце,— и все непонятное въ этой душ проясняется… Дикая и одинокая двочка въ родной семь, Татьяна оттуда, изъ ндръ хорошей, простой русской семьи, вынесла свои семейные идеалы, и свято сохранила ихъ въ сутолок интернаціональной столичной жизни.

Татьяна — идеальный образъ русской женщины.

За эту врность мужу русская критика признала Татьяну ‘идеальнымъ образомъ русской женщины’. Конечно, странно утверждать, что Пушкинъ хотлъ изобразить идеальную героиню и создалъ Татьяну,— онъ просто рисовалъ русскую жизнь, съ одинаковой любовью относясь ко всмъ своимъ героямъ — и Онгину, и Ленскому, и Татьян. Онъ изобразилъ на своихъ герояхъ, какое зло — та ‘ложь’, которымъ жило русское общество, потерявшее связи съ русской родной основой. Татьян нужно было разочароваться въ Онгин, чтобы сумть воспитать въ своемъ сердц зародыши той ‘правды’, которыя были вложены въ него вліяніями русской жизни.

Отношеніе публики къ первымъ главамъ романа.

Историческое значеніе романа Пушкина велико — онъ попалъ въ руки русской публик, которая дочитывала еще сентиментальныя повсти Карамзина, которая увлекалась романтическими героями Марлинскаго, a изображенія русской жизни видла въ произведеніяхъ писателей, врод Булгарина. Понятенъ тотъ восторгь, съ которымъ русское общество встрчало каждую новую главу пушкинскаго романа. Въ прекрасныхъ стихахъ, въ перемежку съ лирическиии отступленіями, нарисованы удивительно-художественно картины изъ русской жизни. Юморъ и элегія, романтизмъ и реализмъ, правда и мечта — все въ этомъ роман сплелось въ одну причудливуіо цпь…

Описанія. ‘Поэзія прозы’.

Описанія городской жизни Петербурга и Москвы, деревни (типы помщиковъ, семья Лариныхъ, зима, осень и весна въ деревн),— все это было новшествомъ въ русской литератур — первымъ опытомъ нарисовать въ широкихъ предлахъ поэзію русской прозы… Никто до Пушкина не рискнулъ-бы изобразить, напримрь, сцену разговора Татьяны съ няней. Вдь въ такой бесд было мало ‘интереснаго’ для писателя, любящаго эффекты сентиментализма и романтизма,— только великій ‘поэтъ дйствительности’ могъ понять красоту и поэзію этого маленькаго ‘неинтереснаго’ эпизода. Нужно быть великимъ знатокомъ жизни и сердца человческаго, чтобы въ одной эпитафіи на могил старика-Ларина нарисовать всю душу его и всю его безпорывную, тихую жизнь.

Сцены бытовыя. Романъ-элегія.

Сцены чисто-бытовыя написаны въ роман широко и ярко: русская жизнь 20-хъ годовъ, и столичная, и деревенская, предстала передъ читателемъ, нарисованная мягкими, успокаивающими тонами,— здсь нтъ протеста, нтъ проповди, нтъ сатиры — ‘поэтъ любви’ сумлъ любовными глазами посмотрть на современную жизнь {Единственнымъ диссонансомъ звучатъ строфы, посвященныя въ послднихъ главахъ романа ‘высшему обществу’.} безъ всякой злобы,— только отъ легкаго чувства грусти отдлаться онъ не могь,— оттого весь романъ, особенно благодаря лирическимъ отступленіямъ автора, производитъ впечатлніе огромной ‘элегіи’. Это прекрасно передано Чайковскимъ въ его опер…

Литературныя вліянія. Сатира-элегія.

По форм своей, романъ Онгина напоминаетъ поэмы Байрона: ‘Чайльдъ-Гарольдъ’, ‘Беппо’ и ‘Донъ-Жуанъ’. Въ этихъ произведеніяхъ ‘романъ въ стихотворной форм’ тоже переплетался съ лирическами отступленіями — такимъ образомъ, получилось лиро-эпическое произведеніе. Только въ настроеніи мало сходства между байрововскими произведеніями и пушкинскимъ. Судя по намреніямъ, съ которыми приступилъ Пушкинъ къ сочиненію своего романа, онъ сперва хотлъ изъ него сдлать ‘сатиру’ на русскую жизнь, если бы это желаніе онъ осуществилъ,— получилось бы произведеніе, подходящее къ байроновскому ‘Донъ-Жуану’,— но Пушкинъ далъ, въ конц ковцовъ, не ‘сатиру’, a ‘элегію’, и внесъ въ свое твореніе столько любви къ героямъ, что далеко отошелъ отъ своихъ первичныхъ замысловъ.

Вліяніе ‘Новой Элоизы’.

Большое значеніе для ‘Евгенія Онгина’ имли также романъ Руссо ‘Новая Элоиза’ и романы г-жи Сталь. Руссо удалось роман изобразить психологію любви, и его произведеніе,— особенно стиль его, на много лтъ сдлались образцовыми для всхъ европейскихъ романистовъ, бравшихся за изображеніе чувствъ любви {См. мою Исторію русской словесности, ч. II, 153—4.}. На письмахъ Татьяны и Евгенія сказалось вліяніе стиля тхъ писемъ, которыми обмнивались герои Руссо — Юлія и С.-Прё {Подробне см. въ моей работ: ‘Онгинъ, Ленскій и Татьяна’ (въ соч. ‘Пушкинъ, его жизнь и творчество’. Спб. 1907).}.

Вліяніе ‘Дельфины’. Соціальное значеніе пушкинскаго романа.

Очень близка Татьяна также къ Дельфин, героин одного романа г-жи Сталь — и по характеру, и по судьб. Романъ г-жи Сталь есть не что иное, какъ картина женской души, картина подробная, мелочная. Такимъ образомъ, ‘психологія женской души’—главное содержаніе романа. Другая сторона въ этомъ произведеніи, ‘философская’, не мене важна для насъ. Романъ посвященъ изображенію борьбы одинокой, талантливой личности съ безличной, безформенной, но страшной силой — ‘общественнымъ мнніемъ’, составляющимся изъ разныхъ предразсудковъ, сплетень, мелкихъ интригъ. Въ лиц нашей Татьяны тоже изображена борьба личности со средой {Детальное сравненіе Татьяны съ Дельфиной см. въ той-же стать.}. Жизнь Татьяны въ деревн съ отрочества была нмымъ протестомъ противъ будничной, патріархальной жизни сытыхъ русскихъ помщиковъ. Татьяна ‘дика, печальна, молчалива’,— она чуждается беззаботнаго веселья сверстницъ, она жалуется, что ея ‘никто не понимаетъ’,— одинокая, она ‘должна молча гибнуть’. Жизнь Татьяны въ Москв, a потомъ въ петербургскомъ свт, является такимъ же ‘нмымъ’ протестомъ противъ ‘среды’. Правда, Татьяна не смотритъ уже исподлобья на общество, которое ее окружаетъ, но въ душ она протестуетъ противъ всей этой ‘ветоши маскарада’, ‘постылой жизни мишуры’… Припомнимъ т жалобы на ‘общественное мнніе’, которыя слышатся не разъ отъ самого Пушкина (о воспитаніи Онгина, о жизни его въ свт, въ разсказ о вызов его на дуэль) — и мы должны будемъ признать, что на романъ Пушкина должны смотрть, какъ на художественное выраженіе протеста противъ деспотизма общественнаго суда. Конечно, это протесты еще очень слабые, но, несомннно, первые, раздавшіеся въ русской литератур. Въ этомъ ‘соціальное’ значеніе Пушкинскаго романа {Вопросъ объ отношеніи личности къ обществу слабе поставленъ въ ‘Кавкавскомъ Плнник’ и ‘Цыганахъ’.}.

Отношеніе критики.

Чмъ боле выросталъ Пушкинъ, тмъ боле отставала отъ него современная ему критика. Если первыя главы романа и были приняты ею скоре сочувственно, то послднія встртили почти единодушное порицаніе.
Во всякомъ случа, важно, что русская критика признала жизненность героевъ романа. Булгаринъ заявилъ, что ‘Онгиныхъ’ онъ встрчалъ въ Петербург ‘дюжинами’, Полевой призналъ въ геро ‘знакомаго’ человка, внутреннюю жизнь котораго онъ ‘чувствовалъ’, но, безъ помощи Пушкина, ‘не умлъ объяснить’. То же на разные лады говорятъ многіе другіе критики {См. любопытную статью извстнаго русскаго историка акад. Ключевскаго: ‘Евгеній Онгинъ и его предки’ (‘Русск. Мысль, 1887 No 2), въ которой разобранъ герой, какъ историческій типъ.}.

Вопросъ о ‘народности’ въ русской критик.

Затмъ важно, что по поводу романа возникъ вопросъ о томъ, что такое ‘народность’ въ лнтератур: одни критики признавали за романомъ значеніе произведенія ‘національнаго’, другіе усмотрли въ немъ неудачное подражаніе Байрону. Изъ спора выяснилось, что ‘народность’ первые увидли не тамъ, гд ее нужно было видть, a вторые просмотрли оригинальность Пушкина. Никто изъ критиковъ не оцнилъ это произведеніе, какъ ‘реалистическое’, за то многіе напали на форму его, указывали недостатки плана, несерьезность содержанія…

Отзывъ Полевого.

Изъ наиболе серьезныхъ отзывовъ о роман надо признать статью Полевого,—онъ увидлъ въ роман ‘литературное caprissio’, образчикъ ‘шутливой поэмы’, въ дух ‘Беппо’,— онъ оцнилъ простоту и живость пушкинскаго разсказа. Онъ первый назвалъ романъ Пушкина ‘національнымъ’: ‘мы видимъ свое, слышимъ свои народныя поговорки, смотримъ на свои причуды, котрыхъ вс мы не чужды были нкогда’. Эта статья вызвала оживленную полемику. Въ образ ‘Татьяны’ изъ современныхъ критиковъ только одинъ увидлъ полную самостоятельность пушкинскаго творчества, Татьяну онъ поставилъ выше черкешенки, Маріи и Заремы.

Вопросъ о ‘байронизм’ въ роман.

Критики, доказывавшіе, что ‘Евгеній Онгинъ’ — подражаніе байроновскимъ героямъ, все время утверждали, что Байронъ выше Пушкина, и что Онгинъ, ‘существо пустое, ничтожное и обыкновенное’, ниже своихъ прототиповъ. Въ сущности, въ этомъ отзыв о геро Пушкина,— было больше похвалы, чмъ порицанія,— Пушкинъ нарисовалъ ‘живой’ образъ, не идеализировавъ его, чего сказать о Байрон нельзя.

Отзывъ Надеждина.

Надеждинъ не придавалъ серьезнаго значенія роману,— лучшимъ произведеніемъ Пушкика, по его мннію, оставалась поэма ‘Русланъ и Людмила’. На романъ Пушкина онъ предлагалъ смотрть, какъ на ‘блестящую игрушку’, которую слишкомъ превозвосить и порицать не стоитъ.

с) Михайловскій періодъ въ творчеств Пушкина. Лирика этого періода. ‘Желаніе славы’.

с) Михайловскій періодъ въ творчеств Пушкина. Изъ стихотвореній этого періода автобіографическое значеніе имютъ слдующія: ‘Коварность’, ‘Сожженное письмо’, ‘Къ А. П. Кернъ’, ‘Желаніе славы’, ’19 октября 1825 г.’, ‘Зимній вечеръ’. Изъ этихъ произведеній въ стихотвореніи ‘Сожженное письмо’ справедливо видятъ слды увлеченія Пушкина гр. Воронцовой: {Во время пребыванія Пушкина въ Михайловскомъ, онъ, время отъ времени, получалъ письма съ юга, запечатанныя печатью съ тми же знаками, что были вырзаны на его перстн (см. стих. ‘Талисманъ’). Эти письма Пушкинъ сжигалъ сейчасъ же посл прочтенія.} въ стихотвореніи ‘Желаніе славы’, и въ посланіи ‘Къ А. П. Кернъ’ можно видть поэтическое выраженіе той страсти, которая завладла поэтомъ, когда онъ встртился въ деревн съ красавицей-Кернъ. Это чувство не было спокойнымъ,— оно на первыхъ-же порахъ надлило поэта разочарованіями, тревогами:
‘Я наслажденіемъ весь полонъ былъ — я мнилъ,
Что нтъ грядущаго, что грозный день разлуки
Не прйдетъ никогда.. И что же? Слезы, муки,
Измны, клевета,— все на главу мою
Обрушилося вдругъ..
Поэтъ весь полонъ былъ ‘желанія славы’ только для того, чтобы дорогая ему женпщна была всечастно ‘окружена’ его славой,—
‘…чтобъ громкою молвою
Все, все вокругъ тебя звучало обо мн…

‘Къ А. П. Кернъ’.

Гораздо спокойне другое стихотвореніе, посвященное той-же Кернъ: ‘Къ А. П. Кернъ’ (‘Я помню чудное мгновенье’…). Здсь нтъ мятежной страсти — здсь чисто-эстетическое наслажденіе отъ созерцанія чистой женской красоты, воплощенной въ прекрасномъ ‘мимолетномъ видніи’. ‘Геній чистой красоты’, съ ‘милыми’, ‘небесными чертами’, предсталъ предъ нимъ и наполнилъ его душу самыми высокими настроеніями, —
‘И сердце бьется въ упоеньи
И для него воскресли вновь,
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь!..

‘Зимній вечеръ’.

Отношенія къ старух-нян выразились въ прочувствованномъ стихотвореніи: ‘Зимній вечеръ’. Поэтъ, заброшенняй въ деревенское захолустье, скороталъ здсь много долгихъ зимнихъ вечеровъ, съ глазу на глазъ, со своей старухой-няней. Поэтъ именуетъ ее ‘доброй подружкой’ его ‘бдной юности’ и проситъ спть ему псню о томъ, ‘какъ синица тихо за моремъ жила’, ‘какъ двица за водой поутру шла’…

Интересъ къ народной поэзіи.

Изъ этихъ псенъ старухи-няни выросъ его интересъ къ народной поэзіи, и ко времени пребыванія его въ Михайловскомъ относятся сдланныя имъ записи народныхъ псенъ и сказокъ {‘Какъ за церковью, за нмецкою’, ‘Во лсахъ дремучіихь’, ‘Въ город, то было, въ Астрахани’, ‘Какъ на утренней зар, вдоль по Кам, по рк’, ‘Во славномъ город во Кіев’.}. Кром простыхъ ‘записей’ онъ испробовалъ свои силы и въ подражаніяхъ’: опыты эти оказались до такой степени удачны, что впослдствіи Киревскій, знатокъ народной русской псни, безъ помощи поэта не былъ въ состояніи ршить, какія изъ этихъ ‘псенъ’ только ‘записаны’ имъ, какія были ‘сочинены’ {Къ этимъ первымъ ‘опытамъ’ создать русскую псню относятся слдующія: ‘Только что на проталинкахъ весеннихъ’, ‘Колокольчики звенятъ’, ‘Черный воронъ выбиралъ блую лебедушку’, баллада ‘Женихъ’.}.

Интересъ къ древне-русской письменности.

Заинтересовался въ это время Пушкинъ и русскими лтописями, перечитывалъ житія святыхъ (въ Четьяхъ-Минеяхъ и въ Кіево-Печерскомъ Патерик) и легенды.

Интересъ къ творчеству другихъ народовъ и эпохъ.

Его вниманіе въ это время одинаково привлекаетъ къ себ творчество всхъ народовъ и всхъ временъ. Въ результат, создались произведенія, врод ‘Испанскаго романса’ (‘Ночной зефиръ’), переводы изъ Аріосто, ‘съ португальскаго’, подъ вліяніемъ чтенія Корана, пишетъ онъ свои замчательныя ‘Подражанія Корану’, подъ вліяніемъ чтенія Библіи — создаетъ замчательное стихотвореніе ‘Пророкъ’ (‘Духовною жаждою томимъ’) и пишетъ подражаніе ‘Псни псней’.

‘Пророкъ’.

Эти ‘библейскія’ произведенія, подражанія ‘Корану’, народныя псни и творчество въ дух испанской поэзіи — это явленія одного порядка, указывающія лишь на разростающуюся ширину и глубину интересовъ поэта, на окончательное отреченіе его отъ исключительнаго субъективизма юношескихъ лтъ, когда онъ творилъ только ‘изъ себя’ (лирика) и ‘про себя’ (‘субъективныя поэмы’). Поэтому и стихотвореніе ‘Пророкъ’ никакого отношенія не имло къ пушкинскимъ взглядамъ на поэзію,— это произведеніе представляетъ собою только удивительно-яркое, художественное воспроизведеніе библейской картины (превращеніе простого человка въ пророка) и больше ничего.
Изумительная способность проникать въ ‘духъ’ чуждыхъ народовъ, въ ‘настроенія далекаго прошлаго’ — характерный признакъ романтизма, выставившаго, какъ извстно {См. ч. II моей ‘Исторіи русской словесности’, стр. 203.}, своимъ требованіемъ умніе понять couleur locale, tnografique и historique.
Если на юг Пушкинъ постигъ ‘романтизмъ’ настроенія ‘міровой скорби’, то теперь онъ представляется намъ уже не субъективистомъ-ролантикомъ, а писателемъ-художникомъ, пользующимся ‘пріемами’ и ‘правилами’ романтической школы.

Широкое знакомство Пушкина съ иностранной литературой.

Въ этотъ періодъ жизни Пушкшъ особенно широко интересовался иностранными писателями,— раньше въ лицейскій періодъ и во время пребыванія на юг y него были всетаки излюбленне писатели, которымъ онъ усиленно подражалъ (Парни, Вольтеръ, Шатобріанъ, Байронъ) — теперь число писателей западноевропейскихъ, упоминаемыхъ имъ въ письмахъ и замткахъ, сразу выростаетъ. Имена Байрона, Вальтеръ-Скотта, Вергилія, Горація Тибулла, Данте, Петрарки, Тассо, Аріосто, Альфьери, Мильтонъ, Шекспира, Саути, Мура, Руссо, M-me Сталь, Беранже, Ротру, Делавиня, Ламартина, Гете, Шиллера и мн. др.— указываютъ, какъ разрослись литературные интересы и вкусы нашего поэта, — въ этомъ, еще неполномъ, списк встрчаются писатели всхъ эпохъ, народностей и направленій.

‘Борисъ Годуновъ’.

Къ Михайловскому періоду относится созданіе ‘Бориса Годунова’: чтеніе ‘Исторіи Государства Россійскаго’ Карамзина и увлеченіе Шекспиромъ вдохновили Пушкина, внушили ему идеи и форму его драмы.

Содержаніе.

Содержаніе драмы не разбито по дйствіямъ и явленіямъ: оно распадается на три части: прологъ, главную часть и заключеніе.
Къ прологу отнесены событія 1598 года (избраніе Годунова на царство, отношеніе къ этому факгу бояръ и народа). Главная часть захватываетъ событія 1603-го года (бгство Григорія изъ монастыря, Борисъ Годуновъ въ періодъ апогея своей власти, но уже наканун своего постепеннаго паденія, отношеніе къ нему бояръ и народа. Борисъ Годуновъ въ своей семь, появленіе самозванца въ Польш, его любовь къ Марин). Эпилогъ, заключающій драму, захватываетъ событія 1604 года. (Борьба съ самозванцемъ, Смерть Годунова, смерть дтей Бориса).

а) вступленіе. Отношеніе къ Борису знати.

Въ первой части (‘прологъ’) яркими штрихами очерчены отношенія къ Борису высшаго, родовитаго боярства и простого народа. Въ рчахъ коварнаго, злобнаго, но трусливаго Шуйскаго чувствуется затаенная скрытая злоба именитыхъ бояръ противъ Бориса,— этого всесильнаго ‘выскочки’, готоваго шагнуть на царскій престолъ.
‘Какая честь для насъ, для всей Руси!
Вчерашній рабъ, татаринъ, зять Малюты,
Зять палача и самъ въ душ палачъ,
Возьметъ внецъ и бармы Мононаха!
Чувствуется, что здсь, въ сред этой аристократіи, уже зреть заговоръ противъ Годунова, хотя онъ не усплъ еще и ссть на престолъ. Собесдникъ Шуйскаго, простодушвый Воротынскій, на нашихъ глазахъ длается врагомъ Годунова, благодаря этой хитрой рчи Шуйскаго.

Отношеніе народа къ избранію.

Участіе народа въ избраніи Бориса на царство представлено чисто-пассивнымъ, безсознательнымъ… Очевидно, сторонники Годунова собрали толпу, ему сочувствующую, къ ней примкнули, отчасти изъ любопытства, отчасти изъ страха люди, совсмъ не заинтересованные въ дл Годунова. Въ этой пестрой толп нтъ единаго сердца, нтъ единой души… Приводя разговоры, ведущіеся въ заднихъ рядахъ этой толпы, Пушкинъ даеть понять, что эта толпа ненадежна, и ‘избраніе’ сдлано не ею, a группой,— царь выбранъ, благодаря энергіи сторонниковъ, но не голосомъ народа.

Рчь Бориса.

‘Но вотъ появляется передъ нами и самъ новоизбранный царь. Онъ говоритъ красивую рчь, въ которой обращается къ патріарху, боярству, народу.
‘Ты, отче патріархъ, вы вс, бояре!
Обнажева душа моя предъ вами:
Вы видли, что я пріемлю власть
Великую со страхомъ и смиреньемъ!
Сколь тяжела обязанность моя!
Да правлю я во слав свой народъ,
Да буду благъ и праведенъ..

Ложь — основа всей жизненной трагедіи Бориса.

‘Мы не знаемъ, искрення, или лжива, эта рчь,— говоритъ ли передъ нами дйствительно-растроганный человкъ, или ловкій лицемръ, намъ ясно лишь одно, что это — рчь заблуждающагося человка. Если Борисъ думаетъ обмануть своихъ слушателей, то тотъ, кто подслушалъ разговоръ Шуйскаго съ Воротынскимъ, народные толки на Двичьемъ Пол, скажетъ, что обманывающимся является при этомъ онъ самъ,— этотъ искусный лицемръ. Если же Борисъ не лицемритъ, если онъ искренне говоритъ о себ, какъ о народномъ избранник, то заблужденіе его выступаетъ еще ярче. Поэтому рчь царя, полная мира и любви, полная такихъ свтлыхъ надеждъ, оставляетъ въ насъ тяжелое, тревожное впечатлніе. Царь говоритъ:
‘Да правлю я во слав свой народъ
Да буду благъ и праведенъ…
A намъ слышатся въ это время злобныя рчи Шуйскаго, слышится смхъ вародвой толпы…
Великій обманъ — таково общее впечатлніе, оставляемое въ насъ и сценой, гд выступаютъ бояре, и сценой, гд дйствуетъ народъ, и рчью царя… Смя лжи, посянное самымъ избраніемъ Бориса, рано, или поздно взойдетъ’ (Ждановъ)…

b) главная часть. Отношеніе народа. Монологъ Бориса.

Въ ‘главной части’ уже обнаруживаются вс результаты этой лжи. Изъ тихой монастырской кельи лтописца Пимена выходитъ самозванецъ. Пименъ, старикъ, чуждый мелкихъ интересовъ современности, возвысившіся надъ волной текущей жизни, произноситъ свой судъ Борису. Тмъ ужасне этотъ судъ, чмъ онъ чище, свободне отъ личныхъ интересовъ. Старый монахъ является воплощеніемъ народной совсти, возмущенной преступленіемъ царя и требующей возмездія. Такимъ образомъ, если недовольство бояръ и равнодушіе народа представляютъ собою историческія условія, благопріятныя для паденія Бориса,— то въ осужденіи его за содянное преступленіе, — осужденіи, очевидно, все растущемъ въ сознаніи народа — наростаеть новое, самое главное, условіе гибели Бориса — ‘нравственное’. Изъ добродушно-безстрастнаго народъ длается теперь строгимъ судьей Бориса, судьей неподкупнымъ, не поддающимся даже на то добро, которое Борисъ творитъ, какъ правитель. Монологъ Бориса: ‘Достигъ я высшей власти’ — рисуетъ весь трагизмъ его положенія: повидимому, онъ достигъ апогея своего величія, но счастья не обрлъ,— онъ видитъ, что какая-то неумолимая, злая сила подтачиваетъ его благополучіе… Въ толп, выкликавшей имя Бориса, не видно было любви къ нему, но не было и открытаго нерасположенія къ нему,— теперь мы узнаемъ, что народное настроеніе успло выясниться и опредлиться не въ пользу Бориса. Призракъ народнаго избранничества разсялся. Борисъ увидлъ передъ собой народъ, готовый врить всякой сплетн, всякой клевет, если только эта клевета касалась его, Бориса’ (Ждановъ).
Вотъ почему въ душ его нть покоя: къ тому же совсть мучитъ его за содянное злодяніе. Но онъ еще не понимаетъ, что и голосъ народа, и голосъ его совсти— это наростающее возмездіе за преступленіе.

Отношеніе бояръ къ Борису.

Въ дом Шуйскаго собираются бояре. Въ рчахъ присутствующихъ чуется уже, что измна Борису готова, боярамъ ршительно нтъ дла до преступленія Бориса,— они руководятся только политическими соображеніями, чтобы свалить ненавистнаго имъ ‘выскочку’, они готовы мутить народъ и перейти на сторону самозвавца. Событія развертываются все быстре и быстре. Но вотъ, сознаніе Бориса проясняется,— теперь онъ вс свои бды объясняетъ тмъ, что ‘прогнвилъ небеса’, и онъ ждеть кары трепеща отъ мысли, что оно коснется и его дочери (‘Безвинная! Зачмъ-же ты страдаешь?), и его сына (Ты невиненъ… A я за все одинъ отвчу Богу!).

е) Заключеніе. Отношеніе народа. Состояніе души Бориса.

Въ заключительной части — развязка всхъ тхъ положеній, которыя намчены въ пролог: народъ по отношенію къ Борису принимаетъ явно-враждебное положеніе: потшается надъ его приказаніемъ предать ‘анаем’ самозванца (‘пускай себ проклинаютъ, царевичу дла нтъ до Отрепьева’), устами юродиваго народъ въ лицо Борису говоригь, что онъ ‘зарзалъ’ Дмитрія. На эти слова Борисъ можетъ только простонать: ‘оставьте его. Молись за меня, бдный Николка’. Двойная борьба — съ самозванцемъ — на окраин государства — и со всей ‘землей’ въ сердц государства, въ Москв, ему не подъ силу. Оттого, даже побда, одержанвая имъ надъ самозванцемъ, его уже не радуетъ: онъ чувствуетъ, что это торжество кратковременное,—
‘Онъ побжденъ — какая польза въ томъ?’
Даже попытка обратиться къ воинскимъ талантамъ Басманова недолго ласкаетъ его надеждой: родовитое боярство, съ его мстничествомъ, не уступитъ власти Басманову, да и народъ не окажетъ ему поддержки.
‘Волшебный кругъ, обведенный судьбой вокругъ Бориса, замкнулся безысходно. Судьба можетъ оказать лишь одну милость несчастному царю — предупредить возоръ развнчиванья, потери власти’. Борису не пришлось, дйствительво, склонить голову передъ ‘разстригой’. Онъ умираетъ. Но эта смерть — только начало конца. Мы должны еще увидть, какъ со смертью Бориса, гибнетъ дло всей его жизни, гибнетъ его царственное наслдство’. (Ждановъ).
Только что Борисъ закрылъ глаза, Басмановъ, съ которымъ такъ откровенно бесдовалъ Борисъ, на котораго онъ возлагалъ столько надеЖды переходитъ на сторону Самозванца. На московской площади раздается крикъ:
‘Народъ! народъ! въ Кремль! въ царскія палаты!
Ступай вязать Борисова щенка!’
Народъ (несется толпою)
‘Вязать! топить! Да здравствуегь Димитрій!
Да гибнетъ родъ Бориса Годунова!’

Отношеніе народа къ всти объ убіеніи дтей Бориса.

Этимъ могла бы закончиться драма. Мы узнали судьбу Бориса до конца. Но поэтъ даетъ еще одну заключительную сцену. Марія и едоръ Годуновы убиты сторонниками самозванца. Мосальскій объявляетъ: ‘Народъ! Марія Годунова и сынъ ея еодоръ отравили себя ядомъ. Мы видлв мертвые трупы’. Народъ въ ужас молчитъ. ‘Что же вы молчите?— продолжаетъ Мосальскій.— Кричите: ‘да здравствуетъ царь Дмитрій Ивановичъ!’ Народъ безмолвствуетъ’. Извстно, что первоначально заключеніе пьесы было иное,— въ рукописи пьеса оканчивается народнымъ возгласомъ: ‘Да здравствуетъ царь Дмитрій Ивановичъ!’ На какомъ бы изъ этихъ двухъ варіантовъ мы ни остановилвсь, сущность дла не мняется. Крикъ народа, который передъ тмъ ‘въ ужас молчалъ’, не указываетъ, конечно, на перемну настроенія народной массы,— за этимъ вынужденнымъ крикомъ кроется все тотъ же ужасъ, на который указываетъ и ‘народное безмолвіе’. Этотъ ужасъ, это безмолвіе — нмой приговоръ самозванцу… ‘Народъ въ ужас молчитъ’. Это молчаніе могло быть прервано разв рчью какого-нибудь юродиваго, который напомнилъ бы новому царю объ убійств Борисова сына, какъ напомнилъ онъ Борису о гибели Дмитрія… Приговоръ надъ самозванцемъ уже составленъ. Наступитъ день, приговоръ войдетъ въ законную силу и будетъ объявленъ въ окончательной форм’ (Ждановъ).

Вставные эпизоды.

Вставными эпизодами въ это основное содержаніе драмы являются сцены: ‘Корчма на литовской границ’, сцены, гд дйствуетъ Самозванецъ и Марина (Краковъ, домъ Вишневецкаго. Замокъ воеводы Мнишка вь Самбор. Сцена y фонтана. Граница Литовская. Равнина близъ Новгорода-Сверскаго. Свскъ. Лсъ). Вс эти второстепенныя сцены нужвы были Пушкину для обрисовки Самозванца, но он совершенно излишни для развитія основной интриги.

Борисъ, какь человкъ.

Отмтивъ въ душ Бориса главную черту — ‘честолюбіе’, Пушкинъ, слдуя за романтиками-драматургами, не ограничился этой одной чертой,— онъ далъ всестороннее освщеніе его души, обрисовавъ его, какъ человка вообще и какъ правителя.
Борисъ, какъ человкъ — истинно-драматическое лицо, потому что доброе и злое просто и правдиво перемшались въ его сердц: онъ — не односторонній псевдоклассическій злодй, и не романтическій, съ присущей ему красивой позой,— онъ просто несчастный человкъ, котораго только страсть и случай толкнули на преступленіе. Онъ возбуждаетъ въ насъ жалость потому, что въ немъ много добраго: съ того дня, какъ онъ совершилъ преступленіе,— совсть его мучитъ, эта страшная душевная борьба свидтельствуетъ о неиспорченности его натуры, о томъ, что преступленіе свое онъ искупаетъ въ теченіе многихъ лтъ… И этотъ медленный мучительвый самосудъ обезоруживаетъ всякаго, кто хотлъ бы строго отнестись къ Борису, какъ къ преступнику. Кром того, всякаго подкупаетъ сердечность его въ отношеніяхъ къ народу, къ своей семь.

Борисъ, какъ правитель.

Безразличными, въ моральномъ отношеніи, но, во всякомъ случа, подкупающими качествами его души были — энергія, смлость, свтлый умъ. Это все достоинства, драгоцнныя для ‘правителя’. И, дйствительно, какъ правитель, онъ стоитъ высоко: обнаруживаетъ знаніе человческаго сердца, умніе управлять людьми, пониманіе истинныхъ нуждъ отечества: онъ уважаетъ образованіе, стоитъ за сближеніе съ западной культурой, ршительно высказывается противъ ‘мстничества’. Но вс эти хорошія качества ‘правителя’ не помогли ему сдлать Россію счастливой: не помогли ему ни его свтлый умъ, ни его житейская ловкость,— y него нтъ ни одного союзника: и небеса, и люди, простые и знатные, русскіе и поляки,— вс и все противъ него.

Борисъ, какъ преступникъ.

Вс его административные таланты такъ же оказываются ему безполезны, какъ и шекспировскому Макбету. Богато-одаренный отъ природы, съ широкимъ взглядомъ на жизнь, властолюбивый и честолюбивый, но безъ примси корыстнаго эгоизма, отъ всего сердца любящій родину и желающій ей блага и процвтавія, ршительный и энергичный, Борисъ достигъ престола, руководясь принципомъ: ‘цль оправдываетъ средства’. Безнравственность этого принцнпа губитъ его.

Причины паденія Бориса.

Народъ осудилъ въ его лиц преступника, народъ не далъ Борису себя купить,— и тогда онъ не сумлъ подавить въ себ чувства злобы къ этой ‘неблагодарной черни’, не сумлъ понять, что мелкому эгоистическому чувству обиды не можетъ быть мста тамъ, гд судьба произноситъ свой неумолимый приговоръ. Подъ вліяніемъ этого чувства онъ длается подозрительнымъ, мрачнымъ, даже суровымъ: казни, пытки, шпіонство,— вотъ, къ чему прибгаетъ Борисъ для упроченія своего колеблющагося престола,— отъ прежняго, широкаго и свтлаго, пониманія своего положенія ‘царя-слуги народа’,— онъ переходитъ къ эгоистическимъ стремленіямъ удержать престолъ за сыномъ. Въ предсмертной рчи своей онъ даетъ сыну совтъ, какъ хитре провести своихъ подданныхъ.
Дти Бориса погибли, какъ искупительная жертва зa преступленія отца,— не обманъ народа и бояръ, не самозванецъ погубили его дло,— обманъ имлъ успхъ лишь, какъ орудіе той грозной силы, съ которою не поладилъ Годуновъ. И самозванство названнаго Димитрія, по взгляду Пушкина, было ясно для всхъ. Плнникъ, на вопросъ Отрепьева:
‘Ну, обо мн какъ судятъ въ вашемъ стан?’
—отвчаетъ:
‘А говорятъ о милости твоей,
Что ты, дескать, (будь не во гнвъ!), и воръ,
A молодецъ…’.
Боярская среда, подготовившая паденіе Бориса и торжество Самозванцу, тоже совершенно никакой вры къ нему не питала (слова Bac. Шуйскаго, Пушкина и др.). Какъ только Бориса не стало, и сынъ его лишился престола — Самозванецъ сыгралъ свою роль. ‘Раньше, или позже, онъ долженъ былъ удалиться съ исторической сцены, снявъ свой театральный костюмъ, захваченный изъ казны московскихъ государей. Убійство, совершенное рьяными сторонниками Самозванца, не замедлило обнаружить истинное народное настроеніе, скрывавшееся за кажущйся успхомъ мнимаго Дмитрія. ‘Народъ въ ужас молчитъ’. Въ этомъ указаніи Пушкина приговоръ надъ Самозванцемъ уже произнесенъ.

Василій Шуйскій.

Интереснымъ лицомъ въ драм является Василій Шуйскй, этотъ ‘лукавый царедворецъ’, хитрый и коварный интриганъ — созданіе Смутнаго времени, которое пріучало людей, ради собственнаго спасенія, лавировать среди всевозможныхъ случайностей тогдашней жизни. По отношенію къ Борису онъ ведетъ сложную и хитрую политику: онъ наговорами и намеками, тайными злыми рчами возбуждаетъ ненависть въ сред русскаго боярства противъ Годунова,— и, въ то же время, онъ уметъ такъ вкрасться въ довренность Бориса, что тотъ, при всей своей подозрительности и недоброжелательств къ Шуйскому, передъ смертью на него указываетъ сыну, какъ на такого совтника, котораго онъ долженъ приблизить къ себ. Ненавидя Годунова отъ всей души, называя его ‘вчерашнимь рабомъ’, ‘татариномъ’, ‘зятемъ палача’,— Шуйскій оказываетъ услуги Годунову и льститъ ему, чтобы, вкравшись въ его довріе, ловче погубить его. Когда онъ чувствуетъ себя въ безопасности, онъ не можетъ отказать себ въ удовольствіи тонко мстить Годунову: онъ подробно разсказываетъ ему о томъ, какой видъ имлъ убитый царевичъ, видя, что каждое его слово терзаетъ измученное сердце Бориса, онъ затягиваетъ свой разсказъ, наслаждаясь муками ненавистнаго человка. Это — месть злобнаго раба, душа котораго чужда благородства, который не знаетъ милосердія, отъ котораго ждать пощады нечего…

Дмитрій Самозванецъ.

Совершенную противоположность Шуйскому представляетъ собою Самозванецъ. Это — смлый авантюристъ, которому душно и тсно въ монашеской кель, котораго мечты влекутъ къ жизни шумной, полной всякихъ впечатлній… Ради этихъ впечатлній онъ смло вступаетъ на путь, который можетъ его привеств къ плах. Но смерти онъ не боится. Онъ беззаботно и смло смотритъ въ жизнь и старается отъ нея взять все, что можно, безъ всякихъ хитроумныхъ плановъ. Когда онъ беззаботно пируетъ въ замк Мншка, онъ готовъ забыть вс свои зати,— и всей душой отдается веселію, когда онъ влюбляется въ Марину,— онъ не думаетъ ни о чемъ, кром своей любви, и съ беззаботвой смлостью открываетъ ей вс свои тайны. Пораженіе его не огорчаетъ въ такой мр, какъ смерть его любимаго коня. Впрочемъ, эта самоувренность и безпечность — врный залогъ успховъ въ борьб съ запуганнымъ, истерзаннымъ-морально Борисомъ.
Самозванецъ — ‘рыцарь минуты’, орудіе рока, которому суждено было покарать Бориса и затмъ безслдно исчезнуть {‘Мненіе митр. Платона о Димитріи Самозванц,— говоритъ Пушкинъ,— будто бы он былъ воспитанъ y іезуитовъ, удивительно дтское и романтическое. Всякій былъ годенъ, чтобъ разыграть ту роль’. Говоря такъ, Пушкинъ хотлъ сказать, что ни личность мнимаго Димитрія, a обстоятельства того времени, сумма условій, воспитавшихъ и создавшихъ самозванца, обусловили ему успхъ.}, надленъ и умомъ, и благородною гордостью, и любовью къ родин, и, кром всего этого, той богатой фантазіей, которой былъ такой запасъ y гоголевскаго Хлестакова… Въ разговор съ Мариной, онъ можетъ такъ увлечься своей ролью, что говоритъ съ ней языкомъ прирожденнаго царевича. Онъ понимаетъ ясно что, въ рукахъ Польши и іезуитовъ, онъ только удобное оружіе противъ Россіи, и что до его самозванства имъ равно никакого дла нтъ, передъ сраженіемъ онъ мучится мыслью, что враговъ родины ведетъ проливать кровь своихъ единоземцевъ. Но всхъ этихъ качествъ мало для того, чтобы усидть на престол, путь къ которому политъ кровью.

Происхожденіе драмы.

О происхожденіи драмы самъ Пушкинъ даетъ рядъ цнныхъ указаній: ‘Изученіе Шекспира, Карамзина и старыхъ нашихъ лтописей дало мн мысль облечь въ формы драматическія одну имъ самихъ драматическихъ эпохъ новйшей исторіи. Я писалъ въ строгомъ уединеніи, не смущаемый никакимъ чуждымъ вліяніемъ. Шекспиру подражалъ я въ его вольномъ и широкомъ изображеніи характеровъ, въ необыкновенномъ составленіи типовъ и простот, Карамзину слдовалъ я въ свтломъ развитіи происшествій, въ лтописяхъ старался угадать образъ мыслей и языкъ тогдашняго времени’. Это обстоятельное и любопытное указаніе великаго поэта нуждается и въ объясненіи, и въ дополненіяхъ.

Вліяніе Шекспира. а) обрисовка характеровъ. b) ‘единства’.

Вліяніе Шекспира сказалось — 1) въ обрисовк характеровъ героевъ (‘необыкновенное {Очевидно ‘обыкновеннымъ’ считалъ Пушкинъ то, что было принято y псевдоклассиковъ.} составленіе типовъ’). Самъ Пушкинъ признаетъ, что лица, созданныя Шекспиромъ, не таковы, какъ y Мольера,— это не типы одной страсти, одного порока, но существа живыя, исполненныя многихъ страстей, многихъ пороковъ, обстоятельства развиваютъ передъ зрителями ихъ разнообразные, многосложные характеры. ‘У Мольера скупой — скупъ и только, y Шекспира Шейлокъ скупъ, смтливъ, мстителенъ, чадолюбивъ, остроуменъ… У Мольера лицемръ волочится за женой своего благодтеля, лицемря, принимаетъ имніе подъ храненіе, лицемря, спрашиваетъ стаканъ воды, лицемря’. Съ этимъ одностороннимъ образомъ Пушкинъ сопоставляетъ боле сложный, a потому и боле правдивый, образъ шекспировскаго Анджело. ‘Истина страстей, правдоподобіе чувствованій въ предполагаемыхъ обстоятельствахъ — вотъ, чего требуетъ нашъ умъ отъ драматическаго писателя’ — говоритъ Пушкинъ. Изъ характеристики дйствующихъ лицъ драмы мы видли, что нашъ писатель, дйствительно, пошелъ вслдъ за Шекспиромъ ‘въ его вольномъ и широкомъ изображеніи характеровъ’. 2) Вслдъ за Шекспиромъ, отвергаетъ онъ ршительнымъ образомъ правила ложноклассиковъ о ‘трехъ единствахъ’. Единство ‘дйствія’ нарушается введеніемъ въ драму исторіи Самозванца, его любви, сценой въ корчм, сценами въ замк воеводы Мнишка и др. Единство мста нарушается такъ же легко: дйствіе переносится взъ Москвы въ Польшу, въ корчму, въ палаты царя, въ монастырь, въ домъ Шуйскаго и пр., единство времени тоже не соблюдено: первая часть драмы связана съ 1598-ымъ годомъ, послдняя — съ 1604-ымъ. Такимъ образомъ, драма Пушкина написана не во правиламъ, тогда господствующимъ въ русской драм. Чтеніе ‘драматургіи’ Шлегеля, разъяснившаго сущность построенія драмы y псевдоклассиковъ и y Шекспира, помогло нашему поэту соззнательно отнестись къ этому вопросу. Любопытно, что ‘Борисъ Годуновъ’ написанъ за два года до появленія во Франціи первой романтической драмы Гюго: ‘Кромвель’ (1827 г.), съ тмъ знаменитымъ предисловіемъ, которое совершило переворотъ въ исторіи французской драмы въ томъ же смысл, въ какомъ драма Пушкина раньше сдлала переворотъ въ этой же области y насъ.

с) смшеніе комическаго съ трагическимъ.

3) Кром этихъ крупныхъ особенностей, взятыхъ y Шекспира, воспользовался Пушкинъ еще характернымъ пріемомъ великаго англійскаго драматурга смшивать ‘комическое’ съ ‘трагическимъ’. Въ этомъ отношеніи характерно внесеніе сценъ: ‘Корчма на Литовской границ’, ‘Келья патріарха’ и др. Это тоже было ‘новшествомъ’ въ русской драм, которая, слдуя указаніямъ псевдоклассической теоріи, до Пушкина строго различала ‘трагедію’ и ‘комедію’. Слдуя за Шекспиромъ (и Вальтеръ-Скоттомъ), Пушкинъ въ этихъ комическихъ ‘бытовыхъ’ сценахъ воспользовался языкомъ ‘вульгарнымъ’, что также нарушало правила псевдоклассицизма.

d) введеніе массъ, многихъ дйствующихъ лицъ. Дробность дйствія.

4) Введеніе народныхъ массъ и большого числа дйствующихъ лицъ тоже должно быть признано результатами вліянія Шекспира. У него же позаимствовался Пушкинъ и пріемомъ разбивать дйствіе пьесы на многочисленныя и короткія сцены. У Шекспира этотъ пріемъ находился въ связи съ устройствомъ тогдашней сцены, подраздленной на отдленія. Такой сценарій — наслдіе средневковыхъ мистерій. Онъ пріучилъ и зрителей, и авторовъ пьесъ къ подвижности дйствія, легко переносимаго съ мста на мсто, потому что не требовалось перемны декорацій, такимъ образомъ, отдльныя сцены, связанныя съ разными мстностями, могли происходить даже параллельно одна другой. Это была одна изъ ‘условностей’ театра Шексптра, которая не привилась на сцен новаго современнаго театра.

е) драма-хроника.

5) Вліяніе Шекспира сказалось на нкоторыхъ частныхъ заимствованіяхъ: слдуя англійскому писателю, Пушкигъ хотлъ въ своей пьес дать драматическую ‘хронику’,— нчто въ род ‘трилогіи’, въ которой ‘Борисъ Годуновъ> былъ бы лишь первой частью (за ней должны были слдовать — ‘Димитрій Самозванецъ’ и ‘Василій Шуйскій’). Кром того, согласно указаніямъ изслдователей, заимствовалъ Пушкинъ отдльные стихи и даже сцены изъ ‘Ричарда III’, ‘Генриха I’, ‘Генриха ‘.

f) естественность дйствія.

6) Но не въ этихъ деталяхъ главное значеніе вліянія Шекспира. ‘Истина страстей, правдоподобіе чувствованій въ предлагаемыхъ обстоятельствахъ’, ‘правдоподобіе положеній’, естественность діалога — вотъ, ‘настоящіе законы трагедіи’, по мннію Пушкина, изучившаго Шлегеля и Шекспира. Это новшество и было главнымъ заимствованіемъ нашего великаго поэта у Шекспира.

Раевскій о драм Пушкина.

Н. Раевскій, заинтересованный пьесой Пушкина, еще до ея окончанія, давалъ поэту такіе совты-предсказанія: ‘ты сообщишь діалогу движеніе, которое сдлаетъ его похожтмъ на разговоръ, a не на фразы изъ словаря, какъ было до сихъ поръ. Ты довершишь водвореніе y насъ простой и естественной рчи, которой еще наша публика не понимаетъ… Ты сведешь, наконецъ, поэзію съ ходуль…’. И Пушкинъъ оправдалъ это предсказаніе прозорливаго друга.
Изъ взглядовъ самого Пушкина на свою ‘драму’ видно, что онъ считалъ свое произведеніе ‘романтическимъ’, себя — реформаторомъ русской драмы. Зная характерныя черты романтизма, допускавшаго даже то, что мы называемъ ‘натурализмомъ’ {См. мою Исторію русской словесности, ч. II, 203 и 204.}, мы, дйствительно, можемъ, вслдъ за Пушкинымъ, назвать его драму ‘романтической’. Но, употребляя терминъ, который былъ ему еще невдомъ, мы съ большимъ правомъ назовемъ его пьесу ‘реалистической’.

Вліяніе Карамзина.

О вліяніи ‘Исторіи Государства Россійскаго’ Карамзина на драму Пушкина много говорено было въ русской критик. Современники Пушкина готовы были видть въ его пьес ‘отрывки изъ X и XI т. исторіи, передланные въ разговоры’. Несомнино, въ происхожденіи драмы Исторія эта сыграла большую роль: X и XI томы, заключающіе въ себ эпоху еодора Іоанновича, Бориса Годунова и Смутнаго времени вышли въ свтъ въ 1824-омъ году, т. е. за годъ до написанія ‘Бориса Годунова’. Уже эта хронологическая близость позволяетъ утверждать, что интересъ къ личиости Бориса y Пушкина сложился подъ вліяніемъ Карамзина. Такимъ образомъ, его ‘Исторія’ — главный источникъ историческихъ свдній Пушкина. Оттого, слдуя за Карамзинымъ, Пушкинъ считаетъ Бориса виновникомъ смерти Дмитрія, изъ его ‘Исторіи’ почерпаетъ онъ пониманіе характеровъ многихъ другихъ дйствующихъ лицъ. Слдуя за Карамзинымъ, усваиваетъ его морализующую точку зрнія на исторію: преступленіе наказывается, добродтель вознаграждается. Но велікій поэтъ сумлъ спасти свое промзведеніе отъ нехудожественности, которая явилась бы въ случа слищкомъ односторонняго пользованія такой тенденціей, — объясняя причины паденія Бориса, онъ, кром моральныхъ причинъ, внесъ и историческія, и психологическія (недовольство Борисомъ бояръ и народа, характеръ самого Бориса). Такъ же свободно использовалъ Пушкинъ историческіе матеріалы,— онъ настолько не былъ порабощенъ ‘Исторіей’, — что, во многихъ отношеніяхъ, дополняетъ ее свдніями, почерпнутыми изъ другихъ источниковъ, которыми Карамзинъ не воспользовался {Подробный разсказъ Пимена о смерти еодора взятъ изъ ‘Житія царя еодора Ивановича’, подробности пораженія Самозванца (издыхающій конь), пропущенныя въ ‘Исторіи’ Карамзина, взяты изъ исторіи Щербатова, въ вопрос о закрпощеніи крестьянъ Пушкинъ отошелъ отъ Карамзина и примкнулъ къ мннію Татищева, при обрисовк Марины, Пушкинъ воспользовался ‘Краткою повстью о бывшихъ въ Россіи самозванцахъ’. Карамзинъ радужными красками изобразилъ избраніе народомъ Годунова на царство: ликованіе толпы, ликованіе бояръ,— такова картина этого избранія, тмъ непонятне въ его изложеніи длается крутая перемва въ отношеніи народа къ Борису во вторую половину его царствованія. Перемна въ поведеніи царя Карамзинымъ тоже не выяснена. Мы видли выше, что вс эти недостатки Карамзина Пушкинъ поправилъ, по своему разработавъ психологію бояръ, народа и Бориса (народъ при избраніи Бориса — бояре). Акад. Ждановъ указываетъ, кром лтопиосей, на слдующія сочиненія, облегчившія Пушкину трудъ самостоятельно оцнивать изображаемую имъ эпоху: ‘Новый Лтописецъ’, ‘Сказаніе Авраама Палицына’, ‘Грамота объ избраніи Бориса Годунова’ и нк. др.}.

Пушкинъ, какъ историкъ.

Удержавшись отъ односторонности историка-моралиста, Пушкинъ, благодаря этому, сталъ невзмримо выше Карамзина въ пониманіи событій,— выдвинулъ боярство въ дл подготовки перваго самозванца, онъ, первый изъ русскихъ историковъ, указалъ на стихійное значеніе въ исторіи народныхъ массъ {Совершенно фальшиво представленъ Карамзинымъ ‘народъ’: ‘народы всегда благодарны: оставляя небу судить тайну Борисова сердца, Россіяне искренно славили царя, когда онъ, подъ личиною добродтели, казался имъ отцомъ народа, но, признавъ въ немъ тирана, естественно возненавидли его и за настоящее, и за минувшее, въ чемъ, можеть быть, хотли сомнваться, въ томъ снова удостоврились, и кровь Дмитріева явне означилась для нихъ’.}.

Вляніе произведеній древней письменности на драму.

Наконецъ, самъ Пушкинъ указалъ на литературное значеніе лтописи своей драмы. Образъ Пимена-лтописца весь сложился изъ этого изученія великимъ поэтомъ лтописей. Онъ самъ такъ говоритъ о своемъ лтописц: ‘въ немъ собралъ я черты, плнившя меня въ нашихъ старыхъ лтописяхъ: умилительная кротость, младенческое и, вмст, мудрое простодушіе, набожное усердіе ко власти царя, данной Богомъ, совершенное отсутствіе суетности, дышатъ въ сихъ драгоцнныхъ памятникахъ временъ давно-минувишихъ, между коими озлобленная лтопись кн. Курбскаго отличается отъ прочихъ лтописей, какъ бурная жизнь Іоаннова изгнанника отличалась отъ смиренной жизни безмятежныхъ иноковъ’.
Наряду съ чтеніемъ лтописей, должно быть поставлено чтеніе житій святыхъ, Четей-Миней, которыми увлекался Пушкинъ въ с. Михайловскомъ. Вс эти старинныя произведенія помогли ему уловить тотъ колоритъ историческій (couleur historique), который исчезаетъ въ изложеніи этой эпохи y Карамзина и другихъ тогдашнихъ историковъ. Очевидне всего, это сказалось на стил дйствующихъ лицъ: онъ пестритъ архаизмами: ‘сосудъ дьявольскій’, ‘наряжены городъ вдать’, ‘соборомъ положили’, ‘по старин пожалуемъ’, ‘кладезь’, ‘днесь’, ‘зане’ и др.

Вліяніе псевдоклассиковъ-драматурговъ. Attalie Расина.

Но, кром этихъ ‘источниковъ’ драмы, отмченныхъ самимъ поэтомъ, изслдователи указываютъ еще немало другихъ {Такъ, въ трагедіи Шиллера: ‘Димитрій Самозванецъ’ разговоръ Самозванца съ Одовальскимъ при переход русской границы напоминаетъ разговоръ пушкинскаго Самозванца съ Курбскимъ. Мовологъ Годунова: ‘Достигъ я высшей власти’ довольно близко по настроенію и содержанію, подходитъ къ ‘дум’ Рылева: ‘Бориісъ Годуновъ’.}. Такъ, рядомъ съ господствующимъ вліяніемъ Шекспира, умстились и вліянія псевдоклассиковъ (напр., Расина). Мы видли уже, что Пушкинъ, какъ человкъ, всегда былъ очень разностороннимъ,— такими же особенностями отличался онъ, какъ писатель: онъ признавалъ большія достоинства за Корнелемъ и Расиномъ. ‘Я классицизму честь отдалъ’ — говоритъ онъ самъ. ‘Каюсь, что я въ литератур скептикъ, сказалъ онъ однажды, — что вс ея секты для меня равны, представляя каждая свою выгодную и невыгодную сторону’. ‘Односторонность есть пагуба мысли’, писалъ онъ Катенину. ‘Поэзія бываетъ исключительною страстью немногихъ, родившихся поэтами, писалъ онъ. Она объемлетъ вс наблюденія, вс усилія, вс впечатлнія жизни’. Этотъ ‘эклектизмъ’, умніе везд находить интересное, заставили Пушкина, въ нкоторыхъ частностяхъ своей драмы, примквуть къ Расину, который въ героин своей трагедіи ‘Аthalie’ нарисовалъ образъ, аналогичный Годунову. Аталія приказала умертвить царевича Жоаса и сама завладла царствомъ Изравля. Престолъ ея нетвердъ. Она заботится о народ, но онъ настроенъ противъ нея враждебно. Она это чувствуетъ, мучается отъ зловщаго сна, окружаетъ себя кудесниками и колдунами, прибгаетъ къ насильственнымъ мрамъ, но ничто не спасаетъ ея,— она погибаетъ. Шуйскій и Воротынскій находятъ себ прототипы въ нкоторыхъ дйствующихъ лицахъ этой трагедіи, роль, отведенная народу, тожественна въ обихъ пьесахъ, — это особенно характерно. Сходство наблюдается и въ томъ поученіи, которое выслушиваютъ царевичъ въ трагедіи ‘Athalie’ и царевичъ въ ‘Борис Годунов’. Но, кром всхъ этихъ частностей, есть боле важныя основанія сближать Пушкина съ псевдоклассиками. Въ своей пьес нашъ поэтъ изобразилъ лишь моментъ кризиса, какъ это было принято и въ классической трагедіи: передъ читателемъ нтъ постепеннаго зарожденія и развитія страсти въ душ героя, какъ y Шекспира. Кром того, романтики, подражая Шекспиру, всегда старались выдвинуть интересъ дйствія вншняго, интересъ развитія сложныхъ и чрезвычайныхъ событій {Въ этомъ отношеніи, боле въ романтическомъ дух развитъ характеръ Самозванца.} —въ Борис Годунов замчается простота построенія. Кром того, въ отличіе отъ Шекспира и романтиковъ, Пушкинъ приблизился къ псевдоклассикамъ и въ томъ отношеніи, что обнаружилъ въ своей пьес стремленіе къ морализаціи.

‘Моралъ’ пушкинской драмы. ‘Идейный преступникъ’. Мораль драмы.

Впрочемъ, мораль пушкинскаго произведенія гораздо интересне съ этической стороны, чмъ нехитрый дидактизмъ псевдоклассиковъ. Впервые въ русской литератур, задолго до романа Достоевскаго ‘Преступленіе и наказаніе’, Пушкинъ въ своей драм поднялъ вопрось о значеніи личности, о свобод того индивидуализма, который выступаетъ на борьбу съ условіями общественности {Ср. постановку этого вопроса въ ‘Кавказскомъ Плнник’, ‘Цыганахъ’, ‘Евгеніи Онгин’.}. Въ такой постановк вопроса Пушкинъ далеко отходитъ отъ псевдоклассиковъ. Герой классической трагедіи — представитель ‘общечеловческихъ’ свойствъ,— онъ страдаетъ, или наслаждается, гибнетъ, или побждаетъ въ предлахъ такихъ страстей, которыя, въ разной мр, могутъ быть свойственны людямъ всхъ странъ и временъ. Романтики выдвинули ‘личность’, какъ протестъ противъ общества,— оттого ихъ заинтересовалъ типъ реформатора, революціонера, заговорщика, узурпатора {См. мою ‘Исторію словесности’ II, 204.}. Борисъ — герой такого-же типа: онъ — ‘идейный преступникъ’, переступившій законы человческаго общежитія ради опредленной и высокой цли. Если имъ и владло властолюбіе, то, въ равной мр, онъ мечталъ о власти для того, чтобы разумнымъ управленіемъ упрочить благосостояніе родной страны. Но, переступивъ законъ человческій, онъ находитъ кару въ собственномъ сознаніи. Въ такомъ же положеніи были нкоторые герои Гете и Шиллера {Гецъ — изъ гетевскаго ‘Гецъ-фонъ Берлихингенъ’, Фіеско — изъ шекспировского ‘Заговоръ Фіеско’, Марино — изъ байроновскаго ‘Марино Фальери’, его же ‘Сарданапалъ’.}. Почти вс эти герои думали, что ‘цль оправдываетъ средства’, что ‘нсколько капель человческой крови’ — сущее ничто — и вс были наказаны муками совсти. Такимъ образомъ, высокая мораль драмы Пушкина сводится къ мысли, что счастье даже цлаго человческаго рода не можетъ быть куплено цной насильственной смерти ‘одного изъ малыхъ сихъ’. Оптимистъ по натур Пушкинъ врилъ въ неминуемое торжество правды, врилъ что по собственному его признанію, ‘лучшія и простйшія измненія суть т которыя приходятъ отъ одного улучшенія нравовъ, безъ насильственныхъ потрясеній политическихъ, страшныхъ для человчества’. Въ это время, ‘примирившись съ жизнью’, онъ былъ уже противникомъ всякой насильственности — безразлично — сверху, или снизу. Такимъ образомъ, въ своей драм Пушкинъ опредленно сталъ за ограниченіе крайняго развитія индивидуализма ненарушимостью нкоторыхъ завтовъ и признаніемъ правъ за всякой личностью, какъ бы ни была она мала. Эта высокая идея — отблескъ той широкой, міровой любви къ человчеству, которая сдлалась въ послдній періодъ основой пушкинскаго міросозерцанія.
Въ этомъ отношеніи, Пушкинъ выше Шекспира, который совсмъ не задается этическими вопросани. Его Макбетъ совершаетъ преступленія, мучается ими, но продолжаетъ ихъ совершать… Для него преступленіе становится преступленіемъ только въ силу того зла, которое онъ причиняетъ людямъ — Дункану, Макдуффу и др., a не по отношенію къ нему самому. Пушкинъ же вс свои интересы переноситъ на душу самого преступника, какъ впослдствіи Достоевскій — на душу Раскольникова {Ср. восклицаніе Сонечки Мармеладовой, обращенное къ Раскольникову: ‘что вы надъ собой сдлали’.}.

Отношеніе Пушкина къ своей драм.

Пушкинъ съ большимъ интересомъ относился къ своей драм. ‘Писанная мною въ строгомъ уединеніи, говоритъ онъ, вдали охлаждающаго свта, плодъ добросовстныхъ изученій, постояннаго труда, трагедія сія доставила мн все, чмъ писателю насладжться дозволено: живое занятіе вдохновенію, внутреннее убжденіе, что мною употреблены были вс усилія’. Изслдователямъ приходится только признать всю справедливость этихъ словъ,— драма Пушкина есть плодъ долгихъ и добросовстныхъ изученій. Она была ‘новымъ словомъ’ въ русской литератур, и въ ней Пушкинъ сознательно выступалъ новаторомъ и реорганизаторомъ нашей драмы: онъ самъ говорилъ: ‘успхъ, или неудача моей трагедіи будетъ имть вліяніе на преобразованіе нашей драматической системы’. Онъ опасался, что публика не пойметъ его произведенія, что ея ‘робкій вкусъ’, скованный еще классицизмомъ, не стерпитъ такихъ ‘новшествъ’, съ которыми выступалъ онъ. Вотъ почему онъ не сразу и ‘съ отвращеніемъ ршился выдать ее въ свтъ’…

Независимость Пушкина, какъ писателя.

Изъ всего вышесказаннаго видно, какъ независимо отнесся Пушкинъ и къ Шекспиру, и къ Карамзину, и къ псевдоклассикамъ. Онъ старался выработать свое собственное пониманіе ‘драмы’: онъ стремился стать выше лиературныхъ партій и школъ, признавая единственнымъ мриломъ оцнки произведеній искусства — свою художественную совсть. ‘Драматическаго писателя должно судить по законамъ, имъ саимъ надъ собой признаннымъ’,— писалъ онъ Бестужеву. Мы видли, что онъ, во многихъ отношеніяхъ, критически относился къ классикамъ и романтикамъ,— такъ, онъ даже призналъ, что погоня за ‘правдоподобіемъ’ лишила пьесы обихъ литературныхъ школъ естественности.

Особенности драмы Пушкина.

Подводя итогъ всему сказанному, мы признаемъ, что — 1) отъ драмы Пушкинъ требовалъ соединенія психологическаго анализа съ исторической врностью въ изображеніи эпохи (couleur historique), 2) не признавалъ правилъ о трехъ единствахъ, считая, что народные заковы шекспировскихъ пьесъ боле сродственны нашему театру, 3) въ обрисовк характеровъ онъ слдовалъ за Шекспиромъ (сложность характеровъ героевъ), 4) въ построеніи пьесы онъ оказался оригинальнымъ, одинаково отойдя отъ Шекспира и классиковъ, и одинаково пользуясь тми и другими, 5) въ идейномъ отношеніи онъ сталъ выше Шекспира и классиковъ.

Отношеніе критики.

Опасенія Пушкина, что его драма не будетъ понята русской критикой вполн оправдались: только немногіе избранные друзья поэта пришли въ восторгъ отъ его произведенія, да и то восторгъ этотъ не былъ связанъ съ глубокимъ пониманіемъ всего великаго значенія этой драиы. За то публика и критика обнаружили полное ея непониманіе. Графъ Бенкендорфъ, отъ имени государя, рекомендовалъ передлать драму въ романъ, въ род вальтерскоттовскихъ. Критика назвала Бориса Годунова ‘убогой обновой’, ‘школьною шалостью’, собраніемъ нсколькихъ холодныхъ историческихъ сценъ, переложеніемъ ‘Исторіи Государства Россійскаго’ въ діалогъ… Противники Карамзина поэтому сдлались и противниками пушкинской драмы. Надеждинъ отозвался о произведеніи Пушкина такъ: ‘ни комедія, ни трагедія, ни чортъ знаетъ что!’, находя достоинства въ обрисовк нкоторыхъ лицъ, онъ всю пьесу обрекалъ на ‘сожженіе’. Изъ критиковъ, боле снисходительныхъ, надо назвать Полевого, который призналъ въ драм ‘шагъ къ настоящей романтической драм’, несмотря на многочисленные ‘недостатки’ драмы (близость къ Карамзину, несоблюденіе правилъ ‘романтической’ драмы, историческіе промахи) онъ рискнулъ признать ‘Бориса Годунова’ произведеніемъ, наиболе типичнымъ для Пушкина, но, тмъ не мене, и онъ не признавалъ за нашимъ великимъ поэтомъ права встать въ ряды ‘европейскихъ писателей’.

VIII. Николаевскій періодъ русской литштуры.

(30—50-ые годы).

Русское общество въ царствованіе императора Николая I.

Русское общество въ царствованіе императора Николая I. Выше были указаны т громадныя историческія послдствія, которыя остались въ исторіи русскаго общественнаго самосознанія отъ первыхъ либеральныхъ начинаній юнаго императора Александра. Эти результаты были настолько глубоки, серьезны, что впослдствіи, какъ правітельственная реакція, такъ и общественная, смнившія либерализмъ, оказались не въ состояніи искоренить изъ сознанія русскаго общества зародившейся въ немъ мечты о правахъ личныхъ и гражданскихъ. Почти-общанная императоромъ конституція Россіи дана не была,— аракчеевщина и мистицизмъ тяжелымъ гнетомъ легли на русское общество.

Либералы конца александровской эпохи.

И вотъ, одни уступили этому гнету, другіе вступили въ борьбу съ нимъ, ршившись самостоятельно добиться того, что не даровано было свыше. Репрессіи правительства и упорный консерватизмъ большей части тогдашняго общества обострили энергію и фанатизмъ тогдашнихъ либераловъ-конституціоналистовъ. То, что недавно еще было въ ихъ сознаніи только ‘мечтой’, ‘утопіей’, — теперь, заостренное борьбой, стало искать себ выраженія въ жизни, теорія стремилась воплотиться въ практику… Военный мятежъ 14 декабря 1825 года былъ первой попыткой со стороны оппозиціонной части русскаго общества вступить въ открытую борьбу съ правительствомъ. Опытъ оказался очень неудачнымъ. Мятежъ былъ подавленъ безъ труда, потому что нсколькихъ десятковъ до фанатизма убжденныхъ людей оказалось недостаточнымъ для того, чтобы создать настроеніе среди такихъ массъ, которыя къ конституціи относились безъ всякаго сознанія и интереса, о правахъ личности еще не имли представленія, или либеральничали только потому, что это было тогда ‘модой’… Къ тому же въ сред русской интеллигенціи тогда очень силенъ былъ сознательный и стойкій консерватизмъ, сильный не Аракчеевыми, Фотіями. Магницкими, — a сознательной любвью къ родной старин (Карамзинъ, Шишковъ), искреннею врой въ то, что ‘самодержавіе’, ‘православіе’ и ‘народность’ — главныя основы русской исторіи, что не въ подражаніи западу сила Россіи, a въ поддержаніи, укрпленіи и развитіи этихъ ‘основъ’, признанныхъ исключительно-народными.

Николай I, какъ политическій дятель.

Энергичнымъ и убжденнымъ поклонникомъ такихъ взглядовъ явился императоръ Николай I. Онъ былъ, во многихъ отношеніяхъ, полной противоположностью Александру I. Это былъ человкъ, не знавшій колебаній, прямолинейный и ршительный, оставшійся врнымъ своей политик отъ восшествія на престолъ до смерти. Свою политику онъ построилъ на тонъ сознательномъ консерватизм, лучшимъ представителемъ котораго былъ въ царствованіе Александра Карамзинъ,— его ‘Исторія Государства Россійскаго’ и ‘Записка о древней и новой Россіи’ — сдлались политическимъ Евангеліемъ Николая I.

‘Оффиціальная народность’.

Онъ энергично расправился съ фанатиками-либералами,— и изъ русскаго общества были вырваны самые замтные его дятели, одухотворявшіе своими мечтами большую часть общества. Ихъ не стало, замеръ въ обществ ‘духъ мятежный’. Правительство, опираясь на Карамзина, потянулось къ дореформенной, допетровской Россіи. Пытаясь уничтожить ‘зловредныя’ вліянія Запада, оно ставило крестъ на всемъ царствованіи Александра I, оно критически относилось къ реформамъ императрицы Екатерины, отчасти даже Петра, — за то политическіе идеалы старой Москвы, ‘третьяго Рима’ {См. мою ‘Исторію русск. словесности’ 2-ой вып. І-ой части, стр. 137—9 и др.}, теперь опять воскресли съ новой силой. ‘Самодержавіе’, ‘православіе’ и ‘народность’ — сдлались лозунгомъ николаевскаго правленія. Націоналистическое направленіе русскаго правительства этихъ годовъ носитъ, обыкновенно, названіе ‘оффиціальной народности’. Надо сознаться, что императоръ Николай сумлъ окружить себя ореоломъ мощи. Это было большое моральное завоеваніе. Особенно ему, въ этомъ отношеніи, помогла быстрая побда надъ декабристами.
Немудрено, что массы общества, недавно равнодушныя ко всякой политик, или, слдуя за модой, тяготвшія къ декабристамъ, теперь безъ труда перетянулись на сторону правительства, покоренныя обаяніемъ его силы. Расшатанное при Александр самодержавіе вновь укрпилось въ сознаніи массъ. Императоръ Николай сумлъ взять ршительный, энергичный и самоувренный тонъ въ разговор не только со своими подданными, но и съ государствами Западной Европы,— и такъ тоже надолго увровали въ мощь самодержавной Россіи. Такъ создалось обаяніе личности императора и русской непобдимости,— обаяніе, которое было разсяно лишь Крымской кампаніей, изобличившее передъ всмъ міромъ слабость необразованной Россіи, на видъ столь могущественной и всесильной…

Отношеніе массы русскаго общества къ политик правительства.

Но задолго до этого разочарованія, въ начал царствованія Николая I, режимъ, имъ введенный, былъ очень популяренъ даже въ кругахъ русской интеллигенціи. Общественныя движенія эпохи Александра объяснялись теперь, какъ результатъ поверхностнаго воспитанія молодежи, какъ вольнодумство, явившееся слдствіемъ увлеченія тлетворными идеями западноевропейской жизни.
Чтобы впредь не повторялись подобныя треволненія, правительство ршило взять въ свои крпкія руки дло ‘перевоспитанія’ русскаго общества и притомъ на основахъ чисто-‘народныхъ’. Впервые, съ эпохи Московской Руси, заговорило русское правительство о русской ‘народности’.

Развитіе націонализма — законное явленіе. Смшеніе націонализма съ консерватизмомъ. Особенности этого націонализма николаевской эпохи.

Съ исторической точки зрнія, это возрожденіе націонализма было явленіемъ вполн закономрнымъ: выше, пересказывая судьбы русской литературы въ ХIII-омъ и въ начал XIX-го вка, я отмтилъ постепенное проясненіе націонализма въ русскомъ самосознаніи. Но уже въ эпоху Александра I этотъ націонализмъ изъ сферы чисто-литературной перешелъ въ сферу политическую, выставивъ противъ либеральныхъ начинаній императора такую консервативную общественную массу, которая вступила въ борьбу во имя ясно-сознанныхъ историческихъ идеаловъ. Такъ произошло скрещеніе и соединеніе ‘націонализма’ съ ‘консерватизмомъ’. Теперь, въ эпоху Николая I, эти консервативно-націоналистическіе идеалы восторжествовали въ силу историческаго закона, по которому всякій моментъ интенсивнаго движенія впередъ всегда сопровождается моментомъ такого-же интенсивнаго стремленія назадъ. Такимъ образомъ, націонализмъ этихъ идеаловъ и въ царствованіе Алексавдра, и въ царствованіе Николая I не созрлъ спокойно, какъ слдствіе мирной эволюціи общественнаго самосознанія,— онъ опредлился, какъ результатъ политической борьбы. Такой боевой, полемическій характеръ русскаго оффиціальнаго націонализма придалъ его идеаламъ и односторонность и излишнюю страстность. Увлеченные борьбой съ ‘западниками’, наши ‘націоналисты’ готовы были — 1) отвергать всякій прогрессъ, 2) считать ненароднымъ все, что видли въ западной жизни. Между тмъ, въ понятіе истиннаго ‘народничества’ отнюдь не входилъ такой крайній консерватизмъ, какъ доказали это своими взглядами ‘славянофилы’ этой же эпохи.
Кром этого воинствующаго характера, ‘оффиціальность народность’ гршила еще тмъ, что, опираясь на историческія основанія русскаго прошлаго (односторонне-освщенныя Карамзинымъ), она, въ то же время, не понимала, что въ исторіи неподвижнаго нтъ,— все движется, все развивается, и потому историческія основы, на которыхъ, быть можетъ, дйствительно, строилось міросозерцаніе нкоторыхъ общественныхъ группъ старой Москвы,— не могутъ оставаться основами общественнаго самосознанія Россіи ХІХ-го вка.

Оппозиція этому націонализму.

Вотъ почему уже многіе современники этой эпохи начали сомнваться въ благотворности такого ‘народнаи’ характера новой политической системы. ‘Они соглашались, что она удовлетворяла преданіямъ массы, но утверждали, что, въ боле широкомъ смысл, она вовсе не была народна, такъ какъ, по своей крайней исключительности, не давала никакого исхода для развитія умственныхъ и матеріальныхъ силъ народа, оставляя огромную долю самого народа въ рабств, и, наконецъ, что даже въ способ ея дйствій господствовали взгляды, внушенные чужой, западной реакціей’ (Пыпинъ). Изъ такихъ мыслей стало складываться оппозиціонное настроеніе въ русскомъ обществ николаевской эпохи.

Политика внутренняя и вншняя николаевской Россіи.

Одинъ изъ современниковъ такъ характеризуетъ вншнюю и внутреннюю политику императора, видя въ ней продолженіе идеаловъ Священнаго Союза и развитіе идей Меттерниха: ‘поддержаніе существующаго порядка не только въ Россіи, но во всей Европ, даже въ Турціи, защита охранительнаго монархическаго начала повсюду, исключительная опора на силу войскъ, организація общественнаго воспитанія и развитіе административнаго элемента путемъ централизаціи власти, обрусніе иноплеменныхъ народовъ, стремленіе создать единство вроисповданія, законодательства и администраціи, строгій надзоръ за общественной мыслью’,— вотъ, главныя основанія вншней и внутренней политики русскаго правительства этого времени. Событія 1848-го года и польское возстаніе усилили еще боле этотъ режимъ, имвшій цлью объединить Россію и спасти ее отъ вліяній запада.

‘Перевоспитаніе’ русскаго общества.

Но опека правительства направлялась не только на искорененіе изъ русскаго сознанія чужихъ ‘ненародныхъ’ идей, но и на воспитаніе тхъ идеаловъ, которые считались ‘истинно-народными’. Въ этомъ отношеніи, правительство дйствовало очень умло, и, въ конц концовъ, создало въ русскомъ обществ преувеличенное понятіе о міровомъ значеніи своего отечества {Эта ‘націоналистическая’ политика русскаго правительства имла и положительную сторону: посылка русскихъ молодыхъ ученыхъ въ западные университеты и славянскія земли, открытіе ученыхъ обществъ, этнографическихъ и исторнческихъ,— все это содйствовало быстрому развитію русской науки, этнографіи, благодаря поддержк правнтельства выдвинулось теперь немало талантливыхъ ученыхъ этнографовъ-археологовъ. См. подробне y Пыпина ‘Исторія русской этнографіи’, ч. I и III.}.

Міровоззрніе русскихъ ‘націоналистовъ’.

Посл вковъ рабскаго преклоненія передъ западомъ теперь массы русскаго общества прониклись презрніемъ къ этому западу, любовь къ родин, теперь обратилась y многихъ въ національное самомнніе, не желавшее видть y себя ничего плохого. ‘Сущность этого представленія состояла въ томъ, что Россія есть совершенно особое государство и особая національность, непохожая на государства и національности Европы. На этомъ основаніи она отличается и должна отличаться отъ Европы всми основными чертами національнаго и государственнаго быта, къ ней совершенно неприложимы требованія и стремленія европейской жизни. Въ ней господствуетъ наилучшій порядокъ вещей, согласный съ требованьями религіи и истинной политической мудрости. Европа иметъ свои историческія отличія: въ религіи — католицизмъ, или протестантство, въ государств — конституціонныя, или республиканскія учрежденія, въ обществ — свободу слова и печати, свободу общественную и т. п., она гордится ими, какъ прогрессомъ и преимуществомъ, но этотъ прогрессъ есть заблужденіе и результатъ французскаго вольнодумства и революціи, поправшей въ прошломъ столтіи религію и монархію, и хотя укрощенной, но оставившей слды своего пагубнаго вліянія и зародыши дальнйшихъ европейскихъ безпорядковъ и волненія умовъ. Россія осталась свободна отъ этихъ тлетворныхъ вліяній, которыя только разъ пришли возмутить ея общественное спокойствіе (14 декабря 1825 г.). Она сохранила въ цлости преданія вковъ и, будучи тмъ предохранена отъ безпокойствъ и обмановъ конституціонныхъ, не можтъ сочувствовать либеральнымъ стремленіямъ, какія обнаруживаются и даже находятъ снисхожденіе правительствъ въ разныхъ государствахъ Европы, и не можетъ не поддерживать, съ своей стороны, принципа чистой монархіи. Въ религіозномъ отношеіи, Россія также поставлена въ положеніе, несходное съ европейскимъ, исключительное и завидное… Ея исповданіе заимствовано изъ византійскаго источника, врно хранившаго древнія преданія церкви, и Россія осталась свободна отъ тхъ религіозныхъ волненій, которыя первоначально отклоняли отъ истиннаго пути католическую церковь, a потомъ поселили распри въ ея собственной сред и произвели протестантизмъ, съ его безчисленными сектами. Правда, въ русской церкви также происходили несогласія, и часть невжественнаго народа ушла въ расколъ, но правительство и церковь употребляютъ вс убжденія къ возвращенію заблудшихъ и къ искорененію ихъ заблужденій’.
‘Россія и во внутреннемъ своемъ быт непохожа на европейскіе народы. Ее можно назвать вообще ‘особою частью свта’, со своими особыми учрежденіями, съ древней врой, она сохранила патріархальныя добродтели, малоизвстныя народамъ западнымъ. Таковы, прежде всего,— народное благочестіе, полное довріе народа къ предержащимъ властямъ и безпрекословное повиновеніе, такова простота нравовъ и потребностей, не избалованныхъ роскошью и не нуждавшихся въ ней. Нашъ бытъ удивляетъ иностранцевъ и иногда вызываетъ ихъ осужденія, но онъ отвчаетъ нашимъ нравамъ и свидтельствуетъ о неиспорченности народа, такъ, крпостное право (хотя и нуждающееся въ улучшеніи) сохраняетъ въ себ много патріархальнаго,— хорошій помщикъ лучше охраняетъ интересы крестьянъ, чмъ могли бы они сами, и положеніе русскаго крестьянина лучше положенія западнаго рабочаго. На этихъ основаніяхъ Россія процвтаетъ, наслаждаясь внутреннимъ спокойствіемъ. Она сильна своимъ громаднымъ протяженіемъ, многочисленностью племенъ и патріархальными добродтелями народа. Извн она не боится враговъ, ея голосъ ршаетъ европейскія дла, поддерживаетъ колеблющійся порядокъ, ея оружіе, милліонъ штыковъ, можетъ поддержать это вліяніе и ему случалось наказывать и истреблять революціонную крамолу. Есть недостатки въ практическомъ теченіи длъ, но они происходятъ не отъ несовершенства законовъ и учрежденій, a отъ неисполненія эттхъ законовъ и отъ людскихъ пороковъ’ {Ср. слова Карамзина, что для Россіи нужна не конституція, a ‘добродтельные губернаторы’.}. (Пыпинъ) Эта утопія была красивой и стройной системой, льстящей національному самолюбію, и потому она имла полный успхъ въ значительной части русскаго общества. Многіе видные общественные дятели, литераторы и публицисты вдохновлены были ею и легко приспособились къ этимъ идеаламъ ‘оффиціальной народности’.

Критика этого міросозерцанія.

Лишь немногіе общественные дятели не поддались обаянію этой системы, они доказывали, что, вслдствіе примненія такой системы, русское общество лишено самодятельности, и въ умственно-нравственномъ, и въ матеріально-экономическомъ отношеніи, охраняя ‘народную’ самобытность, система эта не допускала въ Россію ни смлыхъ выводовъ европейской науки, ни желзныхъ дорогъ, ‘самобытность’ кончалась умственною и матеріальною бдностью и отсталостью (Пыпинъ). Крымская война доказала справедливость такого критическаго отношенія къ показному блеску николаевской Россіи: отсутствіе гласности прикрывало злоупотребленія, вра въ добродтели русскаго народа не оправдалась фактами: народъ коснлъ въ невжеств и бднлъ отъ солдатчины, бднлъ отъ того, что русская промышленность прозябала, торговля была въ рукахъ иностранцевъ, пути сообщенія были плохи. Но вс эти недостатки русской дйствительности замчались сперва лишь и многими дятелями,— они сдлались ясны всмъ, когда крымская война показала, что одной физической силы для процвтанія государству мало,— нужно образованіе, нужна гласность, самодятельность общества, взаимное уваженіе сословій и сознательная любовь къ родин…

Идейное содержаніе жизни передового русскаго общества въ эту эпоху.

На передовомъ русскомъ обществ отразились ярко послдствія новой политики правительства: такъ какъ сфера живыхъ общественныхъ интересовъ была закрыта, многіе примкнули къ идеямъ ‘оффиціальной народности’ — въ силу вры, искренняго убжденія, или по причинамъ чисто-эгоистическимъ (Швыревъ, Погодинъ, отчасти Пушкинъ и Гоголь). Другіе же — или замкнулись въ сфер своей интимной, личной жизни (Лермонтовъ), или сосредоточили свою дятельность въ области чистаго искусства (отчасти Пушкинъ), отвлеченной философіи (кружокъ Станкевича) и морали (Гоголь). Наконецъ, третьи — занялись вопросами философско-политическими, хотя эти интересы и отличались отвлеченностью, но, всетаки, во многихъ своихъ взглядахъ на прошлое, настоящее и будущее Россіи эти политики-теоретики (‘славянофилы’ и ‘западники’) разошлись съ господствующиии взглядами ‘оффиціальной народности’. Наконецъ, четвертые, несмотря на всю трудность своего положенія, отъ умствованій отвлеченныхъ переходили иногда къ живымъ вопросамъ современности, разршая ихъ отнюдь не въ дух большинства, ихъ можно отнести къ групп ярко-оппозиціонной по отношенію къ идеаламъ правительства и массы русскаго общества. (Герценъ, Блинскій, отчасти Чаадаевъ).

Чаадаевъ.

Въ лиц Чаадаева ‘оффиціальная народность’ встртила ршительнаго противника. Въ самый разгаръ общаго упоенія чувствами патріотизма и народной гордости онъ выступилъ въ неблагодарной роли непримиримаго скептика. Это былъ человкъ для своего времени очень образованный, съ философскимъ складомъ ума. Въ юности онъ былъ гусаромъ, принималъ участіе въ войн 1812 г., побывалъ за границей и оттуда вернулся съ запасомъ идей и интересовъ, въ эпоху Александра онъ былъ либераломъ-теоретикомъ, въ тиши своего кабинета на книгахъ воспитавшимъ свои убжденія. Его интересовала философія, исторія и религія — практической дятельности онъ остался чуждъ. Замкнувшись въ свой интимный міръ политика-утописта, онъ остался въ сторон отъ настроеній николаевской Россіи и неожиданно явился на судъ русской публики съ тми идеалами политическаго ‘космополитизма’, которые были такъ характерны для эпохи предшествующей — александровской. Вотъ почему теперь онъ оказался совершенно одинокимъ дятелемъ, — повидимому, не понявшій настроеній современнаго общества и никмъ не понятый, далекій отъ всхъ общественныхъ группъ, онъ ни въ комъ не встртилъ поддержки.
Его первое ‘Философическое письмо’ появилось въ ‘Телескоп’ въ 1836-омъ году, всхъ писемъ должно было быть 5—6, но не вс могли бьггь напечатаны, и большинство изъ нихъ осталось въ рукописи. Въ первомъ письм онъ говоритъ о необходимости религіи, какъ главнаго культурнаго фактора.
Будучи ‘крайнимъ’ западникомъ, онъ преклонялся передъ культурой запада и, въ основ этой культуры, подобно многимъ мыслителямъ западной Европы, увидалъ католицизмъ {Этотъ интересъ къ культурной роли религіи (католической) былъ однимъ изъ результатовъ эпохи францувской реставраціи (посл революціи) и романтизма, съ его идеализаціей среднихъ вковъ. Рядъ духовныхъ и свтскихъ писателей стали доказывать, что западноевропейская культура за все обязана должна быть католицизму. Ламенэ, Де-Местръ, Шатобріанъ (‘Gnie de christianisme’), Миш — вотъ, главные дятели французской литературы, превозносившіе католицизмъ. Усиленіе вліянія католицизма въ Европ выразилось, между прочимъ, въ энергической дятельности іезуитовъ, которые и въ Россіи сумли окатоличить многихъ аристократовъ (Свчина, кн. Зинаида Волконская, Гагаринъ, Шуваловъ, Голицынъ). Великую культурную роль католичества превозносили даже нкоторые протестанты,— такъ, философъ Шеллингъ явился его идейнымъ поклонникомъ. Чаадаевъ былъ лично знакомъ съ де-Местромъ и Шеллингомъ.}. Все это заставило его пессимистически отнестись къ русской исторіи: причины нашей ‘отсталости’ онъ увидалъ въ томъ, что мы никогда не шли вмст съ другими народами, мы не принадлежимъ,— говоритъ онъ,— ни къ одному изъ великихъ семействъ человчества, ни къ западу, ни къ востоку, не имемъ преданій ни того, ни другого. Мы существуемъ, какъ бы вн вренени, и всемірное образованіе человческаго рода не коснулось насъ… То, что y другихъ народовъ давно вошло въ жизнь, дла насъ до сихъ поръ есть только умствованіе, теорія… Обрашаясь къ русскому прошлому, онъ не увидлъ тамъ ни одного момента сильной, страстной дятельности, когда создаются лучшія воспоминанія поэзіи и плодотворныя идеи. Въ самомъ начал y насъ было дикое варварство, говоритъ онъ, потомъ грубое суевріе, затмъ жестокое, унизительное владычество завоевателей,— владычество, слды котораго въ нашемъ образ жизни не изгладились совсмъ и донын. Вотъ горестная исторія нашей юности’.
‘Существованіе темное, безцвтное, безъ силы, безъ энергіи’ — вотъ, что увидлъ онъ въ прошломъ Россіи… ‘Нтъ въ памяти чарующихъ воспоминаній, нтъ сильныхъ наставительныхъ примровъ въ народныхъ преданіяхъ’. Въ результат, какое-то вялое, равнодушное существованіе при полномъ отсутствіи идей долга, закона, правды и порядка… ‘Отшельники въ мір, мы ничего ему не дали, ничего не взяли y него, не пріобщили ни одной идеи къ масс идей человчества, ничмъ не содйствовали совершенствованію человческаго разумнія и исказили все, что сообщило намъ это совершенствованіе’. Мы остались въ сторон отъ эпохи Возрожденія, крестовые походы не сдвинули насъ съ мста. Русское ‘христіанство’, вслдствіе его культурной ‘инертности’, онъ ставилъ на одну доску съ ‘абиссинскимъ’.— Заключается письмо указаніемъ, что мы должны торопиться съ пріобщеніемъ себя къ культурному міру Западной Европы. Въ слдующихъ письмахъ онъ въ апоеоз представляетъ католичество и папу, мечтаетъ объ единеніи всхъ народовъ подъ покровомъ католической церкви… Тогда, писалъ онъ, начнется мирное развитіе общечеловческой культуры,— для этого протестантамъ надо вернуться въ лоно католичества, намъ отказаться отъ православія. Чаадаевъ договорился до того, что предложилъ отказаться отъ русскаго языка ради французскаго: ‘чмъ больше мы будемъ стараться амальгамироваться съ Европой, тмъ будетъ для насъ лучше’ — заявляетъ онъ.

Отношеніе массы русскаго общества къ письмамъ’ Чаадаева. ‘Апологія сумасшедшаго’

Взрывъ негодованія вызвало это сочиненіе Чаадаева въ широкихъ кругахъ русскаго общества: ‘люди всхъ слоевъ и категорій оощества соединились въ одномъ общемъ вопл проклятія человку, дерзнувшему оскорбить Росйю, студенты московскаго университета изъявляли желаніе съ оружіемъ въ рукахъ мстить за оскорбленіе націи’. Чтобы смягчить впечатлніе скандала, произведеннаго статьями Чаадаева, правительство объявило его ‘сумасшедшимъ’. Онъ написалъ въ свое оправданіе еще новое политическое сочиненіе: ‘Апологія сумасшедшаго’, въ которомъ опять отстаивалъ свои идеи, хотя и смягчивъ ихъ рзкость и опредленность. Онъ, не безъ примси легкаго презрнія, заговорилъ о ‘толп’, его осудившей: ‘общее мнніе (la raison gnrale) вовсе не есть абсолютно справедливое (la raison absolue), инстинкты большинства бываютъ безконечно боле страстны’, боле узки, боле эгоистичны, чмъ инстинкты отдльнаго человка, ‘здравый смыслъ народа вовсе не есть здравый смыслъ вообще’. Затмъ онъ указывалъ, что ‘любовъ къ отечеству есть вещь прекрасная, но еще прекрасне любовь къ истин’. И, обращаясь къ исторіи своего отечества, онъ вспоминаетъ Петра,—создателя русскаго ‘могущества’, русскаго ‘величія’… Онъ пересоздалъ Россію благодаря общенію съ западомъ, благодаря порабощенію Россіи западу. Этотъ путь, по мннію Чаадаева, былъ правильный. Затмъ онъ критикуетъ мнніе лицъ, утверждающихъ, что намъ нечему учиться y запада, что мы принадлежимъ востоку и что наше будущее на восток. Попутно онъ высказывается рзко отосительно идеализаціи старины,— этого возвращенія къ ‘старымъ сгнивишимъ реликвіямъ, старымъ идеямъ, которыя пожрало время’. Онъ говоритъ, что отечество свое любитъ не меньше своихь критиковъ, оскорбленныхъ его сочиненіями. ‘Я не умю любять отечество съ закрытыми глазаки, съ преклоненной головой, съ запертыми устами,— говоритъ онъ. Я люблю свое отечество такъ, какъ Петръ Великій научилъ меня любить его. Признаюсь, что y меня нтъ этого блаженнаго (bat) патріотизма, этого лниваго патріотизма, который устраивается такъ, чтобы видть все въ лучшую сторону, который засыпаетъ за свои иллюзіями’.

Значеніе этихъ ‘писемъ’. Отношеніе къ Чаадаеву его идейныхъ противниковъ.

‘Философскія письма’ Чаадаева полны историческихъ ошибокъ и фантазіи, но много было въ нихъ врнаго, хотя слишкомъ страстно-высказаннаго. Но главное значеніе ихъ не въ историческомъ содержаніи, a въ томъ скептическомъ отношеніи къ патріотическимъ ‘иллюзіямъ’, которыми жило тогдашнее русское общество. ‘Письма’ Чаадаева въ исторіи русскаго самосознанія сдлались тмъ мостомъ, который соединилъ свободную русскую мысль двухъ эпохъ — александровской и николаевской. Идейные противники его ‘славянофилы’ высоко цнили его, какъ благороднаго человка и какъ смлаго публициста. Хомяковъ въ 1860-омъ году въ такихъ словахъ поминалъ его: ‘просвщенный умъ, художественное чувство, благородное сердце — таковы т качества, которыя всхъ къ нему привлекали, въ такое время, когда, повидимому, мысль погружалась въ тяжкій и невольный сонъ, онъ особенно былъ дорогъ тмъ, что онъ самъ бодрствовалъ и другихь побуждалъ’… Есть эпохи, въ которыя это — большая заслуга.

Интересъ русскаго общества къ нмецкой философіи.

Уже Чаадаевъ выступилъ передъ русской публикой въ качеств послдователя нмецкой идеалистической философіи, но философъ былъ въ немъ побжденъ публицистомъ. В нкоторыхъ кругахъ русскаго общества, наобороть, это увлеченіе нмецкой философіей взяло верхъ надъ живыми интересами современности. Здсь процвтало умозрительное отношеніе къ вопросамъ жизни,— здсь боле интересовались разршеніемъ міровыхъ вопросовъ, чемъ русскою дйствительностью,— прошлымъ и будущимъ — боле, чмъ настоящимъ. Это увлеченіе нмецкою философіею тсно связано съ московскимъ университетомъ. Оно занесено было сюда молодыми профессорами, учившимися въ заграничныхъ нмецкихъ университетахъ.
Павловъ, поклонникъ Шеллинга, отчасти Надеждинъ, Шевыревъ и Погодинъ были первыми піонерами въ этомъ отношеніи,— они сумли привить интересъ къ философіи студентамъ московскаго университета и проложили дорогу увлеченіямъ Гегелемъ, который y насъ скоро смнилъ Шеллинга. Такое преклоненіе русской молодежи предъ нмецкой философіей не могло быть глубокимъ, оба названные мыслители были органически и неразрывно связаны со своими предшественниками — Кантомъ, Фихте, даже Спинозой. Чтобы понять, ихъ во всей ихъ глубин, надо было уйти въ вковую исторію нмецкой философіи. Это было не подъ силу большинству русскихъ юношей, которые взялись за изученіе философіи ‘съ конца’. Немудрено, что изученіе и Шеллинга, и Гегеля y многихъ не могло быть глубокимъ и сводилось къ увлеченію нкоторыми разрозненными идеями, доступными ихъ пониманію — таковыми оказались, главнымъ образомъ, взгляды философско-историческіе и эстетическіе.

Шелингъ. Общій характеръ его философіи.

Шеллингъ прельстилъ русскихъ юношеій широкимъ размахомъ своего философскаго мировоззрнія. Онъ пытался осмыслить жизнь всего міра, разсматривая природу и явленія духа человческаго, какъ грандіозное зрлище постепеннаго саморазвитія одного начала, лежащаго въ основ всего. Такая широкая постановка задачи философіи объясняетъ отчасти, почему искусство, религія, науки естественныя, математическія, гуманитарныя нашли себе мсто въ той увлекательной картин самораскрытія мірового духа, которую Шеллингъ сумлъ нарисовать въ своей систем, благодаря сил своей фантазіи, наклонности къ синтезу, оригинальному уму и широкому образованііо. Идея эволюціи, выступавшая тогда все боле и боле въ трудахъ естественно-научныхъ и историческихъ, нашла въ систем Шеллинга философское обоснованіе и художественное выраженіе. Его философія была цлой энциклопедіей, которая, шириной захвата, оригинальностью мысли, дйствительно, могла плнить всякій, не столько логически, сколько восторженный умъ. Самъ поэтъ въ душ и мистикъ, Шеллингъ своимъ ученіеігь создавалъ приподнятое ‘настроеніе’. Его философія была, торжественной симфоніей,— облагораживающей, успокаивающей и подымающей человка.
Шеллингъ, исходя изъ основъ своей философіи, естественно ставилъ высоко поэзію, придавая eй значеніе метафизическое. Моментъ художественнаго творчества, моментъ вдохновенія Шеллингь призналъ минутой, когда человкъ можеть заглянуть въ ‘святая святыхъ’ жизни и почувствовать что ‘абсолютное’ {Безконечное, безусловное міровое основаніе.}, не уничтожая его свободы и сознанія, находить въ немъ и въ его дятельности свое ‘откровеніе’.

Взглядь его на поэзію.

Поэтъ, съ его точки зрнія, есть человкъ, надленный даромъ особой благодати, эта божественная силa отличаетъ его отъ всхъ людей, заставляетъ его высказывать и изображать то, въ чемъ онъ самъ не можетъ отдать себ полнаго отчета и смыслъ чего безконеченъ, поэзія есть откровеніе {См. Пушкинское стихотвореніе ‘Пророкъ’.}, всякое эстетическое творчество абсолютно свободно,— въ этомъ святость и чистота искусства, варварствомъ считаетъ Шеллингъ требовать отъ художника служенія не только матеріальнымъ интересамъ, но даже моральнымъ и научнымъ. Художникъ долженъ быть освобожденъ отъ всякаго служенія.
Природа служитъ сферою безсознательнаго проявленія абсолютнаго духа и основою для его сознательной жизни, которая совершается въ людяхъ. Отсюда исторія, по взгляду Шеллинга, есть повствованіе о различныхъ формахъ обнаруженія абсолютнаго въ дух человческомъ, въ человческихъ обществахъ и учрежденіяхъ.

Смыслъ прогресса.

Смыслъ прогресса заключается въ достиженіи Абсолютомъ той цли, къ которой онъ стремится путемъ міровой жизни. Онъ училъ, что міровой духъ управляетъ исторіей, при такомъ міровоззрніи, роль личности сокращалась, взамнъ чего вводилось понятіе о постепенности и безконечности развитія. Съ такой точки зрнія устанавливался спокойный взглядъ на жизнь,— вс ея явленія оказывались неизбжными, какъ временные моменты мірового развитія. ‘Государство’, какъ форма, есть созданіе всего человческаго рода, но неотдльныхъ личностей {Точка зрнія совершенно противоположная Карамзинской. Оттого Н. Полевой, убжденный шеллингіанецъ, исправляя Карамзина, сочинилъ свою ‘Исторію русскаго народа’.}.
Идеалъ космополитическаго состоянія, основаннаго на прав, есть цль исторіи, въ которой ‘случайное’ и ‘заковомрное’ дйствуютъ вмст, поскольку сознательное свободное дйствіе индивидуумовъ служитъ цли, предписанной міровымъ духомъ. Такимъ образомъ люди, даже съ ихъ личными, частными интересами, въ то же время являются сотрудниками всемірно-исторической драмы, которая ведетъ человчество по дорог вь совершенствованію.
Смыслъ прогресса, по мннію Шеллинга, заключался въ смн царства судьбы, подъ властью которой человчество находилось въ древнйшія времена, царствомъ предопредленія, которое должно наступить въ будущемъ, въ этомъ царств божественнаго предопредленія и должно было совершиться гармоничное примиреніе человческой свободы и необходимости — должно было восторжествовать истинно-религіозное міросозерцаніе, одинаково далекое и оть фатализма, и отъ атеизма. Въ конечномъ своемъ развитіи онъ видлъ сліяніе поэзіи и философіи (религіи и науки), какъ это было въ періодъ миологіи (синкретизмъ).

Гегель.

Подобво Шеллингу, и Гегель смотрлъ на философію, какть на науку объ абсолютномъ, т. е. науку о тхъ основаніяхъ, на которыхъ строится вся міровая жизнь. Но форма, которую далъ философіи Шеллингь, казалась Гегелю ненаучной: вмсто интуиціи, вмсто поэтическаго вдохновенія и полета геніальной фантазіи — пріемовъ, которыми пользовался Шеллингь, онъ ршилъ дйствовать только при помощи ‘размышляющаго разсудка’.

‘Міровой разумъ’.

Задачу всего дйствительнаго видитъ онъ въ проявленіи ‘мірового разума’. Оттого истинная дйствительность, съ его точки зрнія, есть разумъ,— всякое бытіе есть воплощеніе разумной мысли. Постепенное проясненіе абсолюта (‘мірового разума’) и есть тотъ великій міровой процессъ, который изучается философіей. Этотъ процессъ представляется ему въ такомъ вид: абсолютъ существуетъ сначала, какъ система до-міровыхъ понятій, выражается затмъ въ безсознательной сфер природы, пробуждается къ самосознанію въ человк, воплощаетъ свое содержаніе въ общественныхъ установленіяхъ, чтобы, наконецъ, законченнымъ и обогащеннымъ возвратиться къ ceб въ искусств, религіи и наук, т. е. достичь боле высокой степени, чмъ та, на которой онъ стоялъ вначал. Философія есть высшее произведеніе и цль этого мірового процесса.

Все дйствительное разумно. Ученіе объ эволюціи.

Стоя на такой точк зрнія, Гегель утверждалъ, что, если всякое явленіе воплощаеть какую-нибудь мысль, то все дйствительное разумно, все разумное дйствительно. Такимъ образомъ, если y Шеллинга природа была представлена, какъ предметъ развитія, a искусство, какъ конечный пунктъ этого развитія, то y Гегеля предметомъ и цлью развитія является понятіе, идея, развивающаяся по законамъ разума (діалектическій методъ развитія). Въ основу мірового процесса ‘обнаруженія абсолюта’ Гегель положилъ идею ‘эволюціи’. Въ его философіи эта теорія нашла боле полное и логическое обоснованіе, чмъ y Шеллинга.

Взглядъ его на исторію.

Исторія человчества, съ точки зрнія Гегеля, есть постепенное созданіе разумнаго государства, движущая сила этого развитія есть міровой духъ, его орудія — духъ отдльныхъ народовъ и великіе люди. Націи бываютъ ‘историческія’ и ‘неисторическія’. Первыя являются носительницами какой-нибудь исторической идеи, выражающей одну характерную сторону мірового духа, совокупныя усилія различныхъ культурныхъ ‘историческихъ народовъ’, проясняя отдльныя, частныя идеи этого духа, наконецъ, исчерпываютъ все его идейное содержаніе. Тогда заканчивается великая культурная миссія одной группы народовъ — умираетъ одна цивилизація — ее смняетъ другая цивилизація — другой ‘духъ’, выясненію котораго служитъ уже новая группа историческихъ народовъ. Такимъ образом, всемірная исторія есть всемірный судъ, который судитъ народы, оцниваетъ ихъ культурную работу и, въ зависимости отъ этого, раздаетъ народамъ почетныя права на званіе ‘историческихъ’. Какъ вся исторія есть только матеріалъ для проясненія ‘мірового разума’, — такъ и великіе люди — только органы чего-то высшаго, чему они служатъ безсознательно: въ нихъ скрыты ихъ собственныя дйствія, ихъ цль и объектъ. Такимъ образомъ, по ученію Гегеля, желзная и разумная необходимость господствуеть въ исторіи. Но, въ то-же время, безсознательно служа высшимъ цлямъ, личность въ исторіи эволюціонируетъ, только проясняясь въ борьб съ обществомъ, становясь постепенно все свободне. Поэтому исторія есть прогрессъ въ сознаніи свободы. Сперва только одна личность сознавала себя свободной, затмъ — нкоторыя, наконецъ — вс. Эти три періода въ исторіи освобожденія личности соотвтствуютъ тремъ ступенямъ развитія государственныхъ формъ: 1) восточный деспотизмъ. 2) республика (греческая демократическая и римская аристократическая) и, наконецъ, высшая форма 3) германская конституціонная монархія.

Эстетика Гегеля.

‘Прекрасное’, съ точки, зрнія, Гегеля, есть абсолютное въ чувствевнномъ сущертвованіи. Съ такой точки зрнія, онъ систематизировалъ искусство, опредливъ его три формы: а) символическую, b) классическуіо и с) романтическую. (или — а) восточное, b) греческое и с) христіанское). Христіанское (или романтическое) искусство есть воплощеніе идеальныхъ, возвышенныхъ чувствъ рыцарскаго и религіознаго характера, оно уметъ даже мелкое и, случайное облагородить своимъ вниманіемъ.

Вліяніе обоихъ ученій на русское общество.

Об философкія системы, особенно ‘гегеліанство’, пользовались y насъ большимъ успхомъ. Шеллингомъ проф. Велланскій увлекался еще въ 20-ыхъ годахъ, въ 30-ыхъ годахъ это ученіе исповдывали y насъ профессора Павловъ и Надеждинъ, проф. Галичъ {Лицейскій учитель А. С. Пушкина, издавшій книгу по теоріи поэзіи, построенную на взглядахъ Шеллинга.}, критикъ и историкъ Н. Полевой, въ своемъ журнал ‘Московскій Телеграфъ’, отчасти этой же цли служилъ журналъ ‘Московскій Встникъ’, въ которомъ развивались эстетическіе взгляды Шеллинга. Поэтъ Веневитиновъ проводилъ ихъ въ своемъ творчеств.

Кружокъ Станкевича.

‘Гегеліанство’ захватило большое число послдователей, и дольше сохранило силу вліянія надъ русскими умами, оно глубоко захватываетъ даже 60-ые годы. При первомъ появленіи своемъ y насъ, оно культивировалось въ кружк Станкевича. Этотъ кружокъ сперва въ университет, состоялъ изъ Станкевича, Константина Аксакова и Блинскаго. Потомъ въ нему примкнули Бакунинъ, Катковъ, Василій Боткинъ и Грановскій. Кром этихъ извстныхъ лицъ, въ кружокъ входило несколько человкъ мене выдающихся.

Станкевичъ.

Уже изъ одного перечня членов кружка видно, что онъ былъ собраніемъ лицъ различнаго душевнаго склада. Ихъ соединялъ прочно только Станкевичъ — личность свтлая, истинно-идеальная. Его вліяніе основывалось на красот его нравственнаго существа, онъ ‘не обладая литературнымъ и научнымъ талантомъ, былъ, тмъ не мене очень талантливою личностью просто, какъ человкъ. Одаренный тонкимъ эстетическимь чутьемъ, глубокою лбовью къ искусству, большимъ и яснымъ умомъ, способнымъ разбираться въ самыхъ отвлеченныхъ вопросахъ и глубоко вникать въ сущность всякаго вопроса, Станкевичъ, давалъ окружающимъ могущественные духовные импульсы и будилъ лучшія силы ума и чувства. Его живая, умная и часто остроумная бесда была необыкновенно плодотворна для всякаго, кто вступалъ съ нимъ въ близкое общеніе. Онъ всякому спору умлъ, сообщать высокое направленіе, все мелкое и недостойное, как-то само собою отпадало въ его присутствіи, какъ и въ присутствіи Блинскаго.

Герценъ о гелліанств’ русской молодежи.

Станкевичъ и его друзья, были страстными поклонниками Гегеля. Герценъ не безъ ироніи, вспоминалъ объ этомъ обожаніи, доходившемъ до фанатизма: друзья зачитывали ‘до дыръ, до пятенъ, до паденія листовъ, въ нсколько дней всякую брошюрку о Гегел, ссорились и расходились другъ съ другомъ вслдствіе несогласнаго толкованія идей Гегеллі требовали отъ всхъ поклоненія Гегелю’… Они жили въ какомъ-то особомъ отвлеченномъ мір умозрительной философіи, и вся современность представлялась имъ только воплощеніемъ различныхъ философскихъ идей. Герценъ иронизировалъ по этому поводу: ‘всякое простое чувство было возводимо въ отвлеченныя категоріи и возвращалось оттуда безъ капли живой крови, блдной, алгебраической тнью. Во всемъ этомъ была своеобразная наивность, потому что все это было совершенно искренно. Человкъ, который шелъ гулять въ Сокольники, шелъ для того, чтобы отдаваться пантеистическому чувству своего единства съ космосомъ, и если ему попадался по дорог какой-нибудь солдатъ подъ хмльком, или баба, вступавшая въ разговоръ, философъ не просто говорилъ съ ними, но опредлялъ субстанцію народности въ ея непосредственномъ и случайномъ явленіи’.

Значеніе этого увлеченія философіей.

Эта философія была нужна мыслящимъ русскимъ юношамъ, такъ какъ въ ней они нашли не только много глубокихъ идей, но и возможностъ осмыслить жизнь, дйствительность. Эта философія учила ихъ о первоосновахъ жизни, и то безсмысленное-случайное, что рзало имъ глаза, казалось теперь, въ философскомъ освщеніи, такимъ маленькимъ, случайнымъ и, въ то же время, имющимъ право на существованіе. ‘Для нихъ философія стала въ полномъ смысл слова религіей, не разъ доводившей ихъ до состоянія прямого экстаза. Неудивительно, что чисто-научный интересъ отошелъ при этомъ совершенно на второй планъ. ‘Мы тогда въ философіи искали всего на свт, кром чистаго мышленія— говоритъ Тургеневъ въ своихъ воспоминаніяхъ’. Такимъ образомъ, дло не въ томъ, правильно и глубоко, или нтъ понимали юноши философію Гегеля,— важно то, что ихъ увлеченіе было первымъ русскимъ чисто-умственнымъ теченіемъ.

Герценъ и его друзья.

Въ то время, когда Станкевичъ и его друзья увлекались умозрительной философіей, эстетикой и литературой, ихъ современникъ Герценъ со своими друзьями вс свои занятія сосредоточил на жгучихъ вопросахъ политической современности: его интересовала тревожная, политическая жизнь Запада, изъ крупныхъ русскихъ дятелей онъ первый откликнулся на соціалистическія идеи сенсимонистовъ. Вс эти интересы тоже довольно далеки были отъ русской дйствительности, и для Герцена, и для его друзей, они были на первыхъ порахъ умствованіями скоре отвлеченными,— но они все таки связывались съ ‘землей’, съ ея нуждами и потребностями, ихъ интересовали не философскія ‘идеи’, не первоначала, міровой жизни,— a человкъ, его печали и радости…

Сенъ-Симонъ и его ученіе. Его послдователи.

Выше было уже указано, что посл французской революціи началась реставрація христіанства въ вид возрожденія католичества. Сенъ-Симонъ, увлеченный этимъ стремленіемъ возстановить ‘христіанство’, явился съ проповдью ‘новаго христіанства’, онъ и его единомышленники рзко обличали современную имъ европейскую жизнь (торжество капитала, образованіе пролетаріата, рабство людей отъ гнета устарлыхъ формъ жизни), доказывалъ, что ученіе Христа искажено формализмомъ церкви, что надо возстановить его чистоту, перестроивъ религію на принципахъ любви къ ближнимъ. Поэтому для него люди бдные, несчастные — главный предметъ вниманія. Онъ училъ, что только очищенная христіанская религія можетъ создать людямъ земное счастье. Равенство людей, уничтоженіе привилегій рожденія и широкія права ‘труду’ — вотъ основы его ученія. Послдователи его — Базардъ и Энфантинъ развили его ученіе, и придали ему боле практическое значеніе. Они такъ же, какъ ихъ учитель, религію полагали въ основу своего ученія и не видли въ своихъ идеяхъ никакого подрыва политическимъ формамъ государства, полагая, что ихъ ученіе осуществиио независимо отъ образа правленія. Базардъ мечталъ о боле правильномъ распредленіи труда, объ учрежденіи банковъ, которые должны урегулировать отношенія капитала и труда. Вмст съ Энфантиномъ, развивая взгляды Сенъ-Симона, онъ сталъ доказывать, что за женщинами надо признать равноправіе въ жизни съ мужчинами (эмансипація женщины). Энфантинъ училъ, что язычество было культомъ природы, плоти, христіанство — культомъ духа, a ‘новое христіанство’ (сенсимонизмъ) должно дать гармонію между ‘божественной плотью и ‘божественнымъ духомъ’, это ‘обожествленіе плоти’, въ конц концовъ, привело къ тому, что ‘община сенсимонистовъ’ была закрыта правительствомъ въ 1832 году.

Столкновеніе Герцена съ Блинскимъ.

Герценъ очень интересовался этимъ ученіемъ и за сочиненія сенсимонистовъ, y него найденныя при обыск, сосланъ былъ въ 1834-омъ году въ Пермь. Когда въ 1839-омъ году онъ вернулся въ Москву, онъ засталъ здсь разгаръ увлеченія ‘гегеліанствомъ’.
Исходя изъ положенія: ‘все дйствительное — разумно’ {Въ толкованіи этой формулы самъ Гегель нсколько путался, то онъ говорилъ, что ‘дйствительное’ (wirklich) не значить ‘существующее’. ‘Дйствительное’ есть только то, въ чемъ проявляется ‘духь’: вотъ почему человкъ, служащій иде (независимо отъ ея ширины и глубины) — служитъ ‘дйствительности’: служба отечеству, сословію, городу, деревн, семь, любви — все это ‘двйствительность’, все же частное, случайное, неразумное есть ‘призрачность’, есть противоположное дйствительности, какъ кажущееся, но не сущее. Когда же Гегелю указали, что его формула оправдываетъ крайній либерализмъ, онъ, консерваторъ по своимъ убжденіямъ, готовъ былъ суживать понятіе ‘дйствительное’, прибавляя ему смыслъ ‘существующаго’.}, друзья Станкевича, особенно Бакунинъ и Блинскій, пришли къ примиренію съ существующимъ порядкомъ русской дйствительности, оправдывали даже существованіе крпостного права. Герценъ ужаснулся, видя, до какихь философскихъ предловъ дошли его университетскіе товарищи. И вотъ, онъ самъ изучилъ философію Гегеля, и сумлъ доказать Блинскоиу, что тотъ — 1) слишкомъ узко понималъ Гегеля, и — 2) что не въ умозрительныхъ построеніяхъ смыслъ жизни, a въ служеніи человку. Со свойственною ему страстностью, Блинскій отъ гегеліанства отказался ради политическихъ интересовъ и сенсимонизма. Уже въ 1841-омъ году онъ сдлался единомышленникомъ Герцена.
Изъ совокупныхъ воздйствій идей ‘оффиціальной народности’, философіи Гегеля и французскихъ политическихъ ученій сложились y насъ два характерныхъ философско-историческихъ міросозерцаній: славянфильство и западничество. Первые представители этихъ взаимно-противорчащихъ міросозерцаній вышли изъ одного гнзда — изъ кружка Станкевича.

Славянофильство.

Славянофильство было ученіемъ боле сложнымъ, чмъ теорія ‘оффиціальной народности’, хотя, несомннно, между ними было большое сходство. Главнымъ отличіемъ между ними были цли и средства. Цлью ‘оффиціальной народности’ было, какъ мы видли, внушеніе русскому обществу вры въ неподвижные идеалы старины, это было стремленіе чисто-консервативное. Первые славянофилы проповдовали свободное развитіе идеаловъ старины, они были прогрессисты-народники. Главнымъ средствокъ для достиженія цли y ‘оффиціальной народности’ была ‘опека’ надъ обществомъ и борьба съ протестомъ,— славянофилы же стояли за свободу мысли и слова. Но, по существу идеаловъ, об теоріи во многихъ пунктахъ соприкасались.

Исторія славянофильства.

Возникло наше славянофильство, какъ результатъ — 1) романтизма, пробудившаго націоналистическія стремленія y многихъ народовъ Европы,— 2) наполеоновскихъ войнъ, которыя подняли патріотизмъ во всхъ страахъ Европы и смнили идеалы французскаго космополитизма стремленіемъ кь національному самоопредленію {Особенно рзко это проявилось тамъ, гд народности пытались бороться за свою самобытность (возстаніе въ Ирландіи, Бельгіи, Венгріи, Польш).}, 3) — философіи Шеллинга и особенно Гегеля, съ ихъ широкими взглядами на величественный ходъ міровой исторіи на началахъ развитія. Особенно плодотворна была идея Гегеля относительно того, что каждая историческая нація является носительницей какой-нибудь ‘идеи’. Гегель остановился на грекахъ, римлянахъ и германцахъ. Славянофилы обратились къ ‘славянамъ’ — 4) Кром того, къ родной старин и народу славянофиловъ потянуло подъ вліяніемъ того чувства разочарованія, которое многими овладло при вид того, какое крушеніе потерпли западническіе идеалы Александра I въ Россіи, 5) — наконецъ, для народническихъ симпатій было основаніе и въ родной литератур: въ поэзіи Пушкина, Жуковскаго, поздне Лермонтова, уже сказались національно-патріотическія настроенія, въ ихъ твореніяхъ уже опредлилось исканіе родной культуры, выяснялись идеалы народа — семейные, государственные и религіозные.

Особенности этой теоріи.

Въ поискахъ самостоятельнаго типа русской культуры славянофильство пріобрло демократическія характеръ, наклонность къ идеализаціи старины и тяготніе къ панславизму (мечты объ соединеніи всхъ славянъ подъ русской державой). Изъ этого видно, что славянофилы, въ нкоторыхъ отношеніяхъ, близко подходили къ либеральной части русскаго общества (демократизмъ), въ нкоторыхъ — къ консервативной (идеализація старины).

Дятели этой группы.

Школа славянофиловъ сложилась около второй половины 30-хъ годовъ: братья Киревскіе, Иванъ и Петръ, Хомяковъ, Дм. Валуевъ, Аксаковы, Константинъ и Иванъ, Юр. Самаринъ,— вотъ, самые видные дятели славянофильства, разработавшіе это ученіе въ философскомъ, религіозномъ и политическомъ отношеніяхъ. Сперва они дружили съ ‘западниками’, но потомъ постепенно разошлись: философскія письма Чаадаева разорвали послднія связи,— особевно посл злобнаго памфлета Языкова.

Взглядъ ихъ на Петра и русскую исторію. Идеалы славянофильства.

Первые славянофилы были люди прекрасно-образованные, воодушевленые горячей врой въ свое ученіе, независимые и потому смлые. Они врили въ великое будущее Россіи, преклонялись передъ ‘Святой Русью’, говорили о томъ, что Москва — ‘третій Римъ’, что тамъ новая цивилизація смнивъ вс устарвшія, культуры, Запада, и этимъ ‘спасетъ’ ‘гніющій Западъ’. Съ ихъ точки зрнія, Петръ совершилъ грхъ задержавъ самостоятельное развитіе русскаго народа. Они изложили теорію о существованіи ‘двухъ міровъ’ — восточнаго, греко-славявскаго,— и западнаго. Они указывали, что западная культура основывается на римской церкви, древне-римской рбразованности, и государственная жизнь основана на завоеваніи. Совсмъ иной порядокъ вещей видли они въ восточномъ греко-славянскомъ мір, главнымъ представителемъ котораго являлся въ ихъ глазахъ русскій народъ. Восточное христіанство есть православіе, отличительная черта котораго есть неизмнное храненіе вселенскаго преданія. Православіе есть поэтому единственное истинное христіанство. Наша образованность византійскаго происхожденія, если она уступала западной во вншнемъ развитіи разума, то превышала ее глубокимъ чувствомъ живой христіанской истины. Въ государственномъ устройств такая же разница: начало русскаго государства отличается отъ начала государствъ западныхъ тмъ что y насъ не было завоеванія, a было добровольное призваніе. Этотъ основной фактъ отражается и на всемъ дальнйшемъ развитіи обществевныхъ отношеній: y насъ не было насилія, соединеннаго съ завоеваніемъ, а потому не было феодализма, не было той внутренней борьбы, которая постоянно длила западное общество, не было сословій, земля была не личною собственностью феодальной аристократіи, но принадлежала общин. Этой ‘общиной’ славянофилы особенно гордились: они говорили, что западъ только въ самое послднее время дошелъ до идеи создать ‘общину’ (сенсимонизмъ) — институтъ, вками уже y васъ существующій въ деревн. Такимъ образомъ, до Петра Великаго, по мннію славявофиловъ, y насъ развитіе шло естественно, религіозное сознаніе было основной нравственной силой и руководствомъ въ жизни, народный бытъ отличался единствомъ понятія и единствомъ нравовъ. Государство было обширной общиной, власть принадлежала царю, представлявшему общую волю, тсная связь членовъ этой великой обищны выражалась земскими соборами, всенароднымъ представительствомъ, смнившемъ древнія вча. Съ такой либеральной идеализаціею старины (вче, соборы) связывалось самое восторженное преклоненіе передъ простымъ русскимъ народомъ-‘богоносцемъ’, въ его жизни славянофилы увидли воплощеніе всхъ христіанскихъ добродтелей (любовь къ ближнимъ, смиреніе, отсутствіе эгоизма, благочестіе, идеальныя семейныя отношенія). Поэтому формула: самодержавіе (ограниченное земскими соборами), православіе (съ духовными собраніями и полномочіями прихода) и народность (съ общиной, соборами и свободой развитія) сдлалась, лозунгомъ славянофильства. Стоя на такой точк зрнія, они часто являлись строгими критиками русской современности, и потому если не вс, то многіе изъ нихъ, должны быть отнесены къ оппозиціоннымъ дятелямъ этой эпохи.

Западничество.

Западничество этой эпохи отличалось мене-опредленными чертами: оно захватывало слишкомъ много оттнковъ западнаго либерализма (отъ конституціонализма до республиканства и сенсимонизма). Самые видные западники эпохи, Блинскй и Герценъ, выросли подъ впечатлніемъ событій 14 декабря 1825 года (Блинскому было 14 л, Герцену 13—14). Оба признавали впослдствіи, что это событіе было одно изъ самыхъ сильныхъ юношескихъ впечатлній ихъ жизни, оба выросли въ суровую эпоху николаевскаго режима, оба прошли затмъ ту же школу гегеліанства, основная идея котораго — ‘идея законосообразнаго развитія’,— легла въ основу ихъ историческаго міровоззрнія. Это міровоззрніе, внесло трагизмъ въ ихъ жизнь. Условія русской жизни этой эпохи мшали имъ проводить въ жизнь свои идеалы. Немудрено, что порою они чувствовали себя ‘лишними’ здсь въ Россіи. Сознаніе своей безпомощности заставляло нашихъ западниковъ — или интересоваться европейской жизнью, гд въ эта вреімя, вкривь и вкось, шла политическая борьба,— или полемизировать съ ‘славянофилами’,— такъ какъ даже на писателей, представителей ‘оффиціальной народности’, цензура не разрешала имъ подымать оружія. Тмъ зле и пристрастне была ихъ критика ‘славянофильства’.

Критика славянофильства. Критика современности.

Въ мір византійскомъ западники видли упадокъ и застой, неограниченный деспотизмъ, поглощеніе личности государствомъ, государства — императоромъ, въ древней русской жизни они тоже не видли ничего привлекательнаго, въ пылу полемики они отходили отъ славянофиловъ въ другую крайность,— готовы были пренебрежительно отзываться о народной поэзіи, иронизировать надъ ‘славянами’ и надъ ихъ ‘великой исторической миссіей’. Они превозносили Петра и защищали западъ, мнніе славянофиловъ о томъ, что западъ ‘гніетъ’, что онъ наканун смерти — западники считали абсурдомъ, увряя, что Сенъ-Симонъ и его единомышленники, выступившіе съ рзкимъ осужденіемъ западноевропейской жизни, самъ же своимъ ученіемъ предлагаетъ и леченіе, которое воскреситъ, дйствительно ‘больной западъ’. Они выступили ршительными противниками родового быта и излюбленной славянофилами ‘общины’, такъ какъ въ ней ‘личность’ была порабощена, не могла развиваться свободно {Славянофилы на это отвтили, что въ древней Руси личность просвщенная греческою церковью, была свободна,— она обладала высокимъ даромъ самопожертвованія и добровольно переносила свою свободу на личность государя… Онъ выражаетъ собою состраданіе, благоволеніе и свободную индивидуальность. Каждый отказывался отъ личной самостоятельности и, вмс съ тмъ, спасалъ ee въ представител личнаго начала —‘государ’.}. Западники въ ‘смиреніи’ русскаго народа видли не добродтель, а недостатокъ,— слабость ‘личнаго начала’, мечты о великой культурной миссіи русскаго народа они называли ‘мистической фантазіей’, такъ какъ ни въ прошломъ, ни въ настоящемъ не видли основаній для такой восторженной вры. Русская дйствительность стояла передъ ними слишкомъ обнаженною,— ея идеализировать они не могли. Вотъ почему мечтою западниковъ сдлалось не сохраненіе и углубленіе національныхъ добродтелей русскаго народа, a перевоспитаніе его на началахъ общечеловческаго прогресса.

Литературная дятельность Пушкина въ николаевскую эпоху. Его міровоззрніе. Отношеніе къ Николаю I.

Литературная дятельность Пушкина въ николаевскую эпоху. Пушкинъ остался сколько въ сторон отъ этой сложной умственной жизни эпохи, она только нкоторыми сторонами коснулась его. Мы видли уже, что къ концу царствованія Александра I онъ доросъ до полной умственной самостоятельности, его міросозерцаніе, политическое и эстетическое, сложилось уже прочно и навсегда. ‘Примиреніе’ съ жизнью, интересъ къ русскому прошлому и простому народу, любовь къ родин,—вотъ, основы его новаго политическаго міровоззрнія, онъ отказался отъ оппозиціи, признавъ, что можетъ больше пользы принести отечеству, будя ‘добрыя чувства’, чмъ воспвая ‘свободу’ и высмивая ея враговъ. Развязка 14 декабря должна была сильно подйствовать на его впечатлительную душу: онъ преклонился передъ мощью власти, въ націоналистическихъ идеалахъ молодого императора онъ увидлъ сродство со своими врованіяни, слабость оппозиціи, обнаружившаяся при подавленіи мятежа 14 дек., и легкость, съ которою русское общество отъ поверхностнаго либерализма перешло къ консерватизму, убдили его, какъ неосуществимы и преждевременны были либеральныя мечты его друзей. Со свойственной ему способностью увлекаться, онъ сталъ сравнивать императора Николая I съ Петромъ Великимъ, онъ сдлался поклонникомъ не только сильной личности Николая {‘Стансы'(‘Смотрю впередъ я безъ боязни…’), ‘Друзьямъ’ (‘Нтъ, я не льстецъ!..’).}, но и его націоналистической политики,— ему стало казаться (въ 1830 г.), что императоръ исправитъ ‘ошибку’ Петра Великаго, устроивъ ‘контръ-революцію’ (возстановленіемъ націонализма) его ‘революціи’. Но, при всемъ своемъ почитаніи Николая I, онъ далекъ былъ отъ того, чтобы закрывать глаза на вс отрицательныя стороны режима: впрочемъ, онъ готовъ былъ вину за многое сваливать на помощниковъ царя, его приближенныхъ {Посл прочтенія ‘философскихъ писемъ’ Чаадаева, Пушкинъ писалъ ему въ 1836-омъ году, что не можетъ съ нимъ согласиться почти ни въ чемъ: онъ находилъ, что Россія сыграла великую культурную роль, спасая собою западноевропейскую культуру отъ татаръ,— и это было причиной русской отсталости… Онъ говорилъ, что унижать русское православіе за то, что оно взято y Византіи нельзя, такъ какъ Евангеліе остается Евангеліемъ, откуда бы оно ни было взято, и на нравственность русскую жизнь Византіи не оказала вліянія, духовенство русское до церковной реформы при Петр пользовалось общимъ уваженіемъ… Онъ не соглашался сь Чаадаевымъ, что прошлое Россіи ничтожно: ‘Петръ Великій, говорилъ онъ, есть самъ — цлая всемірвая исторія’. И въ николаевской Россіи онъ видлъ ‘что-то величественное’, ‘поражающее’. ‘Хотя лично я сердцемъ привязанъ къ императору, писалъ онъ, но я далекъ отъ восхищенія всмъ тмъ, что меня окружаетъ… Но я клянусь Вамъ честью, что ни за какую цну не хотлъ бы мнять отечество, или имть не ту исторію, которую прожили наши предки’. Онъ соглашался, что не только въ управленіи страной, но и въ жизни русскаго общемтва много дурного (отсутствіе общественнаго мннія, равнодушіе къ долгу, справедливости и истин, циничное презрніе къ мысли и достоинству человка).}…

Любовь ко всмъ людямъ, какъ одно изъ основаній примиренія его сь жизнью.

Ho онъ не отвернулся и отъ своихъ друзей-декабристовъ: въ стихахъ возславляя императора Николая, онъ, въ то же время, написалъ трогательное ‘Посланіе въ Сибирь’ къ друзьямъ-каторжникамъ. Такое равное сочувствіе ко всмъ людямъ и событіямъ, повидимому, не имющимъ между собой ничего общаго, было y Пушкина результатомъ примиренія его съ жизнью. Характернымъ въ этомъ отношеніи является его стихотвореніе на лицейскую годовщину (19 октября 1827 г.), въ немъ онъ привтствуетъ своихъ друзей:
‘Богъ помочь вамъ, друзья мои,
Въ заботахъ жизни, царской службы,
И на пирахъ разгульной дружбы,
И въ сладкихъ таинствахъ любви!
Богъ помочь вамъ, друзья мои,
И въ буряхъ, и въ житейскомъ гор,
Въ краю чужомъ, въ пустынномъ мор
И въ мрачныхъ пропастяхъ земли!
Этотъ широкій привтъ одинаково относится и къ друзьямъ-сановникамъ, и къ друзьямъ-каторжникамъ. Но не вс современники понимали истинное настроеніе поэта, a за его восхваленія императора многіе открыто обвиняли его даже въ ‘искательств’. Эти обвиненія были, конечно, несправедливы: Пушкинъ всегда былъ правдивъ и поступалъ согласно убжденіямъ и чувствамъ своего честнаго сердца.

Пушкинъ и ‘оффиціальная народность’. ‘Клеветникамъ Россіи’.

Къ стихотвореніямъ, въ которыхъ онъ выразилъ свои политическія врованія, откликнувшись на современныя событія, относятся его извстныя оды: ‘Клеветникамъ Россіи’, ‘Бородинская годовщина’. Оба произведенія написаны по поводу возстанія въ Польш, и оба проникнуты такимъ патріотическимъ настроеніемъ, которое свидтельствуетъ и о народной гордости, владвшей тогда его сердцемъ, и о томъ чувств обиды, которое было внушено сознаніемъ, что на Россію враждебно смотритъ западная Европа, сочувствующая полякамъ. Къ польскому вопросу Пушкинъ отнесся съ точки зрнія ‘оффиціальной народности’. На историческую роль Россіи онъ взглянулъ съ точки зрнія славянофиловъ,— онъ увровалъ въ ихъ мечты, что со временемъ въ ‘русское море’ сольются ‘славянскіе ручьи’, т. е. что Россія объединитъ вс славянскія племена. Мирный поэтъ, увлекаясь духомъ милитаризма, моднымъ въ николаевскую эпоху, готовъ былъ преувеличить военное могущество Россіи, грозя войною всей Европ,—
‘Иль намъ съ Европой спорить ново?
Иль русскій отъ побдъ отвыкъ?
—задаетъ онъ вопросъ ‘клеветникамъ Россіи’, т. е. иностраннымъ журналистамъ, осуждавшимъ русскуію политику… Набросавъ картину необъятности россійскихъ предловъ, поэтъ задаетъ вопросъ: неужели—
Стальной щетиною сверкая,
Не встанетъ русская земля?—
Такъ высылайте къ намъ, витіи,
Своихъ озлобленныхъ сыновъ:
Есть мсто имъ въ поляхъ Россіи
Среди нечуждыхъ имъ гробовъ!

‘Бородинская годовщина’.

Въ другомъ стихотвореніи онъ выражаетъ восторгъ по поводу взятія Варшавы. Онъ иронизируеть надъ мнніемъ западноевропейскихъ журналистовъ, будто Россія ‘большой, разслабленный колоссъ’—и торжествующе вопрошаетъ:
‘Вашъ бурный шумъ и хриплый крикъ
Смутили-ль русскаго владыку?
Скажите, кто главой поникъ?
Кому внецъ: мечу, иль крику?
Сильна-ли Русь?—Война и моръ,
И бунтъ, и вншнихъ бурь напоръ
Ее, бснуясь, потрясали —
Смотрите-жъ: все стоитъ она!
A вкругъ нея волненья пали,
И Польши участь ршена.
И въ этомъ стихотвореніи грозитъ онъ западноевропейцамъ гибелью на необозримыхъ поляхъ русскихъ:
‘Тяжко будетъ имъ похмлье,
Дологъ будетъ сонъ гостей
На тсномъ, хладномъ новосель
Подъ злакомъ сверныхъ полей!

Пушкинъ и Шеллингъ

Таковы были ‘стихотворныя отраженія’ новыхъ политическихъ убжденій Пушкина.
Существуетъ мнніе, что и философія Шеллинга коснулась его своими эстетическими теоріями. ‘Московскій Встникъ’, органъ московскихъ шеллингіанцевъ, проводилъ взгляды нмецкаго философа на ‘поэзію’, какъ на ‘божественный даръ’, на поэта — какъ на ‘священнослужителя’, который стоитъ выше толпы, съ ея низменными потребностями, въ его вдохновенной душ — ‘святая святыхъ’, куда онъ можетъ не пускать непосвященныхъ. Поэтъ Веневитиновъ, другъ Пушкина, былъ убжденнымъ сторонникомъ такого взгляда на поэзію.

Взгляды Пушкина на поэзію. ‘Поэтъ’.

Къ стихотвореніямъ Пушкина этого рода относятся слдующія: ‘Поэтъ’ (1827), ‘Чернь’ (1828), ‘Поэту’ (1830).
Въ первомъ стихотвореніи Пушкинъ изображаетъ тотъ моменть, когда поэтомъ овдадваетъ вдохновеніе, когда Аполлонъ призываетъ его къ ‘священной жертв’,—тогда тотъ, еще недавно ‘малодушно’ погруженный въ ‘заботы суетнаго свта’ и ‘межъ дтей ничтожныгь міра’ быть можетъ, самый ничтожный,— преображается: ему душно въ мелочной людской толп —
‘Тоскуетъ онъ въ забавахъ міра,
Людской чуждается молвы,
Къ ногамъ народнаго кумира
Не клонитъ гордой головы.
‘Дикій и суровый’ бжитъ онъ отъ людей къ природ. Въ этомъ стихотвореніивдохновеніе’ представлено, какъ ‘наитіе свыше’, творчество — какъ священнодйствіе, принесеніе жертвы Аполлону…

Чернь’.

Въ ствхотвореніи ‘Чернь’ изображено отношеніе къ поэту ‘толпы’, холодной, непонимающей..
‘Онъ плъ — a хладный и надменный,
Кругомъ народъ непосвященный
Ему безсмысленно внималъ.
Слушая вольныя псни поэта, ‘чернь’ судила о томъ, какая будетъ ‘польза’ ей отъ тхъ волненій, которыя пробуждались въ ея сердд отъ слушанія этой псни. На эту точку зрвія становятся вс утилитаристы, которые отъ знанія, отъ искусства, отъ всхъ человческихъ трудовъ, отъ генія и чернорабочаго — требуютъ только пользы, ненедленно обнаруживающейся въ осязательныхъ результатахъ. Эстетическое отношеніе къ жизни чуждо такой узкой точки зрнія: ‘печной горшокъ’, въ которомъ варятся щи, оказывается ‘полезне’, a потому и нужне статуи Аполлона Бельведерскаго. Это — точка зрнія крыловскаго птуха, который ячменное зерно предпочитаетъ жемчужному. Отъ поэзіи утилитаристы требуютъ только ‘служенія обществу: поэтъ могъ быть только ‘учителемъ’, или ‘обличителемъ’ своихъ современниковъ. Но пушкинскій поэтъ безотрадно смотритъ на такое ‘служеніе’ обществу — онъ убжденъ, что такого общества не оживитъ гласъ его лиры, не мирному поэту учить и обличать то общество, которое себя учитъ ‘бичами’, ‘темницами и топорами’… Да, къ тому же, у поэта есть другое, боле высокое призваніе: — онъ говоритъ:
‘Во градахъ вашихъ, съ улицъ шумныхъ,
Сметаютъ соръ — полезный трудъ,
Но, позабывъ свое служенье,
Алтарь и жертвоприношенье,
Жрецы-ль y васъ метлу берутъ?..
Не для житейскаго волненья,
Не для корысти, не для битвъ —
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуковъ сладкихъ молитвъ.

‘Поэту’.

Въ третьемъ стмотвореніи Пушкинъ утшаетъ поэта, оскорбленнаго непостоянствомъ и легкомысліемъ толпы:
‘Восторженныхъ похвалъ пройдетъ минутный шумъ,
Услышишь судъ глупца и смхъ толпы холодной.
По мннію Пушкина, поэтъ, тмъ не мене, долженъ остаться ‘твердъ, спокоенъ и угрюмъ’, по его словамъ, поэтъ — царь, онъ долженъ ‘дорогою свободной’ идти туда, куда влечетъ его ‘свободный умъ’, не толп судить его, a потому и судъ ея не долженъ его тревожить.

Самостоятельность Пушкина въ этихъ стихотвореніяхъ.

Вс три произведенія, дйствительно, соприкасаются со взглядами Шеллинга на значеніе поэта,— но большой ошибкой было бы считать эти три произведенія навянными знакомствомъ Пушкина съ нмецкой философіей — 1) противопоставленіе ‘поэта’ и ‘толпы’ встрчается даже въ лицейскихъ стихотвореніяхъ Пушкина, повторяется и въ позднйшихъ {‘Добрый совть’ (1817), ‘Жуковскому’ (1818), ‘Деревня’ (1819), ‘кн. А. М. Горчакову’ (1819), ‘Погасло дневное свтило’ (1820), ‘Чаадаеву’ (1821), ‘Пирующіе студенты’ (1814), ‘Посланіе къ Галичу’ (1815), ‘Посланіе къ Юдину’ (1815), ‘Я говорилъ предъ хладною толпой’ (1822), ‘Свободы сятель пустынный’ (1823).}, 2) вс три произведенія имютъ автобіографическое значеніе,— они вызваны столкновеніемъ Пушкина съ русской критикой, гр. Бенкендорфомъ, дерзавшимъ подавать совты Пушкину, какъ надо исправлять его произведенія,— наконецъ, съ русской публикой, охладвшей къ поэту, 3) въ литератур до ознакомленія съ идеями Шеллинга Пушкинъ встрчалъ уже представленіе поэта, какъ существа, высоко стоящаго надъ толпой. Такъ, подражая Гете (прологъ къ Фаусту), онъ еще въ 1824-омъ году написалъ: ‘Разговоръ книгопродавца съ поэтомъ’,— произведеніе, въ которомъ намчены уже вс идеи названныхъ произведеній {Эпиграфомъ къ стихотворенію ‘Поэть и чернь’ онъ взялъ изъ Горація: ‘Procul este, profani’ — указаніе, свидтельствующее о томъ, что и въ римской лирик онъ подслушалъ мотивы противопоставленія ‘поэта’ и ‘черни’.}. Такимъ образомъ, къ тому времени, когда Пушкинъ познакомился со взглядами Шеллинга на поэта, y него самого сложилось уже сходное представленіе.
Но не слдуетъ забывать того, что вс эти три произведенія не только не исчерпывають взглядовъ Пушкина на поэзію, но даже представляютъ недостаточно врно ихъ сущность: они вс созданы подъ вліяніемъ чувства обиды, чувства горечи отъ столкновенія съ толпой,— оттого въ нихъ такъ много тревоги, вызванной оскорбленнымъ самолюбіемъ. Поэтому не въ нихъ только надо искать выраженіе взглядовъ Пушкина на поэзію.

‘Эхо’.

Гораздо спокойне, a, слдовательно, и правильне высказался онъ въ другихъ произведеніяхъ. Въ стихотвореніи ‘Эхо’ поэзія представлена зеркаломъ, отражающимъ всю жизнь во всхъ ея проявленіяхъ,— грозныхъ и мирныхъ: поэтъ, подобно ‘эхо’, на все откликается въ силу прирожденной ему отзывчивости,— онъ, какъ эхо, не иметъ власти выбирать изъ жизни то, или другое,— онъ долженъ откликаться на все. Такой широкой отзывчивостью, отличалось, какъ разъ, творчество Пушкина. Но безотрадно смотритъ онъ на результаты псни поэта: какъ на эхо, такъ и на эту псню, нтъ отзыва,— только сознаніе полной отчужденности отъ современнаго общества могло вызвать такія строки.

‘Памятникъ’.

Но есть стихотвореніе y Пушкина, въ которомъ онъ опровергаетъ идеи всхъ вышеразобранныхъ произведеній. Здсь Пушкинъ всего ближе подходитъ къ опредленію истинныхъ цлей поэта и боле правильной самооцнк. Это стихотвореніе — ‘Памятникъ’. Поэтъ отмтилъ въ немъ великое культурное значеніе своей гуманной поэзіи.
‘И долго буду тмъ любезенъ я народу,
Что чувства добрыя я лирой пробуждалъ,
Что въ мой жестокій вкъ возславилъ я свободу
И милость къ падшимъ призывалъ!
Это признаніе совершенно противорчитъ тому гнвному отвту, который поэтъ далъ ‘черни’, обратившейся къ нему съ просьбой ‘исправлять сердца собратій’,— явное доказательство, что въ этомъ страстномъ, тревожномъ стихотвореніи (‘Чернь’), отразившемъ минутныя настроенія, поэтъ говорилъ противъ совсти, самъ отрицалъ истинную сущность своего призванія, настоящую цну своихъ заслугъ…
Не будучи поэтомъ ‘дидактическимъ’, не обращая своихъ произведеній въ ‘нравоученія’, Пушкинъ объективно рисовалъ ‘добро’ въ жизни,— и въ этомъ великое значеніе его гуманной поэзіи. Въ стихотвореніи ‘Памятникъ’ нтъ презрнія къ черни, нтъ самовозвеличенія поэта-жреца, нтъ и пониманія поэзіи, какъ ‘художественнаго зеркала’, въ которомъ фатально отражается все,— здсь, въ этомъ стихотвореніи, поэзія — есть любовь къ людямъ, къ падшимъ, къ рабамъ, къ ‘униженнымъ и оскорбленнымъ’… Таково идейное значеніе поэта, но Пушкинъ опредлилъ и художественное значеніе его.

Реализмъ, какъ художественный пріемъ.

Въ цломъ ряд произведеній (сь лицейскаго періода) онъ шелъ опредленно къ реализму творчества и въ стихотвореніи ‘Шалость’ достигъ высшей степени проясненности этого реализма. Изображать жизнь, какъ она есть, не идеализировать ея, не закрывать глазъ на безотрадную дствительность, въ ней умть найти настроенія и идею,— вотъ, завтъ, который оставилъ Пушкинъ русской литератур. Итакъ, любовь ко всмъ проявленіямъ дйствительной жизни,—вотъ, смыслъ всей поэзіи, въ этой ‘любви’ и въ изображеніи ‘дйствительности’ видлъ онъ свое значеніе, какъ художника.

Лирика послдняго періода.

Хотя лирическое творчество Пушкина значительно ослабло въ этотъ второй періодъ его творчества, смнившись творчествомъ эпическимъ, тмъ не мене, и теперь, время отъ времени, выражалъ онъ въ прекрасныхъ лирическихъ произведеніяхъ жизнь своей души.

Элегіи. а) любовныя.

Такъ, въ цломъ ряд прочувствованныхъ ‘элегій’ онъ помянулъ свои прежнія увлеченія (напр. ‘Воспоминанія’): — Ризничъ (‘Элегія’ — ‘Подъ небомъ голубымъ’, ‘Заклинанье’, ‘Для береговъ отчизны дальней’),— гр. Воронцовою (‘Ангелъ’, ‘Талисманъ’, ‘Разставаніе’),— А. П. Кернъ (‘Когда твои младыя лта’). Немало лирическихъ стихотвореній посвятилъ онъ и чувствамъ новой любви, овладвавшей его увлекающимся сердцемъ (напр… ‘Нтъ, нтъ не долженъ я’). Таковы стихотворенія, посвященныя А. А. Олениной (‘Примты’, ‘Въ Альбомъ’, ‘Я васъ любилъ’, ‘Ты и вы’),— Е. И. Ушаковой (‘Когда бывало’! ‘Вы избалованы природой’, ‘Въ отдаленіи отъ васъ’, ‘Я васъ узналъ’),— H. H. Гончаровой (‘Мадонна’, ‘Красавица’, ‘Когда въ объятія мои’).
Изъ этихъ стихотвореній особенной красотой отличаіотся т, которыя посвящены памяти Ризничъ и стихотвореніе: ‘Я васъ любилъ’. Въ этомъ произведеніи Пушкинъ возвысился до такои чистоты чувства, что любимой женщин высказалъ пожеланіе быть любимой другимъ ‘такъ искренно и нжно’, какъ любилъ ее онъ. Любовь, чувство самое эгоистическое по существу своему, y рдкихъ людей можетъ подниматься на такія высоты самоотреченія, когда любящій человкъ любимому существу желаетъ счастья путемъ самопожертвованія.

b) взглядъ на жизнь.

Большая группа произведеній посвящена изображенію тхъ настроеній поэта, которыя были слдствіемъ — или воспоминаній о его прошломъ, или печальныхъ столкновеній съ дйствительностью въ нсколькихъ стихотвореніяхъ, глубокихъ по иде, выразилъ онъ свои взгляды на жизнь.

‘Воспоминанія въ Царскомъ Сел’.

Въ стихотвореніи ‘Воспоминанія въ Царскомъ Сел’ Пушкинъ съ горечью поминаетъ свою прошлую жизнь, полную ошибокъ… Постивъ въ 1829 году Царское Село, припомнивъ свою юность, онъ, какъ ‘блудный сынъ’, какъ —
‘…отрокъ Библіи, безумный расточитель,
До капли истощивъ раскаянья фіалъ,
Увидвъ, наконецъ, родимую обитель,
Главой поникъ и зарыдалъ!’

‘Въ начал жизни’…

Вся жизнь пронеслась въ его воспоминаніи, припомнилъ онъ, какъ ‘много расточилъ сокровищъ сердечныхъ’ за ‘недоступныя мечты’, какъ долго ‘блуждалъ’ онъ въ жизни, ‘раскаяньемъ горя, предчувствуя бды!’. Въ другомъ стихотвореніи: ‘Въ начал жизни школу помню я…’ — онъ вспоминалъ, что съ юныхъ лтъ въ его творчеств перебивались два противорчивыхъ состоянія — одно возвышенное, духовное,— другое чувственное, плотское. Поэтъ разсказываетъ, что изображенія двухъ языческихъ боговъ были ему дороги:
‘Одинъ (Дельфійскій идолъ) — ликъ младой,
Былъ гнвенъ, полонъ гордости ужасной,
И весь дышалъ онъ силой неземной.
Другой — женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеалъ,
Волшебный демонъ — лживый и прекрасный’.
Обращаясь отъ прошлаго къ настоящему, поэтъ чувствовалъ, что много было имъ прожито, юность и мечты улетли (19 окт. 1831 г.) —
Мы возмужали, рокъ судилъ
И намъ житейски испытанья
И смерти духъ средь насъ ходилъ,
И назначалъ свои закланья.

’19 октабря 1836 г.’.

Въ другомъ стихотвореніи, тоже посвященномъ лицейской годовщин (19 октября 1836 г.) онъ говоритъ:
‘Была пора: нашъ праздникъ молодой
Сіялъ, шумлъ и розами внчался…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Теперь не то: разгульный праздникъ нашъ
Съ приходомъ лтъ, какъ мы, перебсился.
Онъ присмирлъ, утихъ, остепенился…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И рже смхъ средь псенъ раздается,
И чаще мы вздыхаемъ и молчимъ’.
Но это спокойствіе души не приводитъ поэта къ холодному равнодушію, озаренное чувствомъ тихой грусти, оно полно всепрощенія къ людямъ и всей жизни, полно любви ко всему міру, къ его законамъ, смняющимъ день ночью, жизнь — смертью, старость — юностью. Еще устами Ленскаго высказалъ онъ такой взглядъ на жизнь:
‘Все благо! бднія и сна
Приходитъ часъ опредленный.
…Благословенъ и день заботъ,
Благословевъ и тьмы приходъ.

Брожу-ли я вдоль улицъ шумныхъ’.

Въ ‘Стансахъ’: ‘Брожу-ли я вдоль улицъ шумныхъ’ — Пушкинъ прекрасно выразилъ это чувство примиренія съ жизнью. Безъ злобы, безъ тни эгоизма смотритъ поэтъ на жизнь, быстро летящую мимо него,— онъ привыкъ спокойно думать о смерти и, лаская младенца, онъ думаетъ о будущемъ человк, который, въ лиц этого младенца, смнитъ его въ жизни. И онъ безъ зависти смотритъ на него, любовно уступаетъ ему мсто, убжденный, что всему свое время и свои права…
‘Мн время тлть, теб — цвсти!’—говорилъ онъ… Любовью къ жизни, къ молодости, къ природ звучатъ заключительныя слова его ‘Стансовъ’,—
‘…И пусть y гробового входа
Младая будетъ жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вчною сіять’…
Онъ знаетъ, что молодость, по существу своему, эгоистична, что природа равнодушна,— и все это не мшаетъ его любящему сердцу даже изъ могилы тянуться къ жизни {Совершенно такія же чувства выражены въ стихотвореніи ‘Опять на родин’. Видя, какъ молодая поросль молодыхъ сосенъ эгоистично закрыла собой старыя деревья, Пушкинъ, безъ чувства горечи, шлетъ привтъ этому молодому лску: ‘Здравствуй, племя молодое, незнакомое’, и любовно представляетъ себ своихъ внуковъ, которые смнятъ его на земл, заслонятъ собою…}.

‘Безумныхъ лтъ угасшее веселье’.

Примиряясь со смертью, онъ не отворачивался отъ жизни: въ своей ‘Элегіи’ (‘Безумныхъ лтъ…’) онъ выразилъ свои отношенія къ жизни: прошлое ему было тяжело, какъ ‘смутное похмлье’,— настоящее было безотрадно:
‘Мой путь унылъ. Сулитъ мн трудъ и горе
Грядущаго волнуемое море’.
Но всетаки жизнь была для него счастьемъ:
‘…Но не хочу, о други, умирать!
Я жить хочу, чтобъ мыслить и страдать’.

Борьба и страданіе въ поэзіи Пушкина.

Въ юности Пушквну смыслъ жизни представлялся въ ‘наслажденіи’, потомъ смыслъ жизни сосредоточился въ ‘борьб’, теперь смыслъ жизни увидалъ онъ въ ‘страданіяхъ’, которыя будятъ ‘мысль’, подымаютъ энергію, очищаютъ душу, наполняя ее сочувствіемъ къ такимъ же страдальцамъ. Аскетъ любитъ ‘страданія’ съ эгоистической точки зрнія: спасеніе души и гордое сознаніе своей силы,— вотъ основы этой любви, гуманный человкъ любитъ страданья, потому что только они учатъ его сочувствовать ближнему, — мудрый любитъ страданья потому, что, благодаря имъ, человкъ постигаетъ цну счастья.

Свобода въ поэзіи Пушкина.

Главнымъ условіемъ счастья въ глазахъ Пушкина была ‘свобода’: съ дтскихъ лтъ до могилы боролся онъ за независимость своей личности: онъ отстаивалъ ее отъ своихъ родителей, гувернеровъ, лицейскихъ педагоговъ, увлеченный своими друзьями-декабристами, онъ отстаивалъ политическую свободу родины, онъ боролся за художественную свободу вмст съ арзамассцами, a потомъ самостоятельно и единолично почти противъ всей русской критики, не понявшей его ‘Бориса Годунова’ и послдующихъ произведеній. Въ 1836-омъ году, незадолго до смерти, изнемогая отъ гнета тхъ зависимостей служебныхъ, общественныхъ и семейныхъ, которыя давили его свободолюбивую душу, онъ попытался выяснить, какая ‘независимость’ теперь казалась ему самой разумной, самой необходимой.

‘Изъ VI Пиндемонте’.

Въ стихотвореніи ‘Изъ VI Пиндемонте’ онъ говоритъ, что не въ политическихъ правахъ, не въ форм правленія — счастье личности человческой.
‘Иныя, лучшія мн дороги права,
Иная, лучшая, мн дорога свобода.
Зависть отъ властей, зависть отъ народа —
Не все ли намъ равно? Богъ съ ними!.. Никому
Отчета не давать, себ лишь самому
Служить и угождать, для власти, для ливреи
Не гнуть ни совсти, ни помысловъ, ни шеи.
По прихоти своей скитаться здсь и тамъ,
Дивясь божественнымъ природы красотамъ,
И предъ созданьями искусствъ и вдохновенья
Безмолвно утопать въ восторгахъ умиленья —
Вотъ счастье! вотъ права!’
Стихотвореніе это очень важно для пониманія тревожныхъ настроеній Пушкина въ послдній годъ его жизни, но оно отнюдь не характерно для его общаго міросозерцавія.
Уже въ Михайловскій періодъ творчества Пушкинъ испробовалъ впервые свои силы надъ изображеніемъ чувствъ и міросозерцаній другихъ народовъ, восточныхъ и западныхъ.

Вліяніе древне-русской церковной поэзіи.

Мы видли уже, какъ увлекался Пушкинъ эстетической и идейной стороной церковной поэзіи: онъ въ это время зачитывался Евангеліемъ, Библіей и Псалмами царя Давида, легендами, житіями святыхъ. Благодаря этому, онъ постигъ душу русскихъ людей XVII- го вка, сумлъ сродниться съ ихъ міросозерцаніемъ и въ своемъ творчеств откликнулся на т религіозно-поэтическія настроенія, которыми жила древняя Русь {Къ удачнымъ произведеніямъ послдняго періода, навяннымъ поэзіей Св. Писанія относится отрывокъ: ‘Юдиь’, переложеніе великопостной молитвы Ефрема Сирина (‘Отцы-пустынники’) указываетъ, что и поэзія святоотеческихъ твореній была ему доступна и понятна.}.
Хотя этотъ интересъ къ церковной поэзіи не умиралъ y насъ въ теченіе ХIII-го вка (Ломоносовъ, Державинъ, Дмитріевъ и мн. др.),— но только въ лиц Пушкина онъ выразился особенно полно и ясно.
И въ свтской письменности древней Руси онъ сумлъ найти для себя интересное чтеніе: ‘Слово о П. Игорев’ онъ зналъ наизусть, по лтописямъ сумлъ опредлить религіозно-поэтическіе мотивы родной старины, и потому на Пушкина можно смотрть, какъ на перваго русскаго поэта, близко подошедшаго къ основнымъ настроеніямъ древне-русской письменности.

Античный міръ въ поэзіи Пушкина.

Многія лирическія произведенія этого періода представляютъ собой переводы произведеній древне-греческихъ лириковъ: Анакреона, Аенея, Ксенофона, Іона, Горація, Катулла. Высокое значеніе Пушкина, какъ цнителя античнаго міра, выяснено русской критикой {Черняевъ П., ‘А. С. Пушкинъ, какъ любитель античнаго міра’ К. 1899. Любомудровъ, ‘Античный міръ въ поэзіи Пушкина’. М. 1899.}.
Ни одинъ изъ русскихъ поэтовъ до Пушкина не проникалъ такъ глубоко въ настроенія классической поэзіи. Начавъ cъ псевдоклассицизма (posie lgre), который изъ настроеній античнаго міра сумлъ усвоить почти только одно — эпикуреизмъ, Пушкинъ перешелъ къ ‘неоклассицизму’ и въ своихъ ‘переводахъ’, особенно въ ‘подражаніяхъ’, сумлъ подняться до истинно-античнаго міровоззрнія на жизнь, природу и искусство. Въ этомъ отношеніи, на него можно смотрть, какъ на итогъ русскаго классицизма, прояснявшагося въ теченіе XVIII вка.

Восточная и западная поэзія въ творчеств Пушкина.

Встрчаются среди лирическихъ произведеній этого періода также произведенія, которыя врно выражаютъ мотивы восточной поэзіи (‘Не пой, красавица, при мн’, ‘Отрывокъ’, ‘Изъ Гафиза’, ‘Стамбулъ гяуры нынче славятъ’, ‘Подражаніе арабскому), — испанской (‘Я здсь, Инезилья’, ‘Предъ испанкой благородной…’, ‘Альфонсъ’, ‘Родрикъ’),— итальянской (‘Ты знаешь край’, ,,Подражаніе Данте’, ‘Подражаніе итальянскому’),— англійской (‘Пью за здравіе Лери’, ‘Шотландская псня’) и польской (‘Конрадъ Валленродъ’, ‘Воевода’, ‘Будрысъ’).
Этотъ интересъ къ поэзіи другихъ народовъ, это стремленіе постигнуть ихъ ‘духъ’, ихъ ‘психологію’, уловить couleur locale было той данью, которую Пушкинъ заплатилъ романтиззіу. На этой ж почв романтическихъ требованій развился его интересъ къ исторіи (couleur historique) и къ народной русской поэзіи.

Русская природа въ творчеств Пушкина. Народная поэзія въ творчеств Пушкина.

Большая группа лирическихъ и мелкихъ эпическихъ произведеній посвященій, изображенію русской природы (‘Зимняя дорога’, ‘Зима, что длать намъ въ деревн’, ‘Зимнее утро’, ‘Бсы’, ‘Осень’, ‘Опять на родин’), сценамъ изъ русской простонародной жизни (‘Утопленникъ’, ‘Въ пол чистомъ серебрится’, ‘Сказка о рыбак и рыбк’), событіямъ русской исторіи (‘Пиръ Петра Великаго’, ‘Опричникъ’). По прежнему интересовался Пушкинъ и народной псней. Цлый рядъ ‘подражаній’, имъ сочиненныхъ, указываетъ, до какой степени сроднился онъ съ народнымъ творчествомъ, его пріемами, духомъ и міросозерцаніемъ народа. Къ этимъ ‘подражаніямъ’ относятся слдующія произведенія — ‘Кормомъ, стойлами, надзоромъ’, ‘Начало сказки’, (‘Какъ весенней теплою порою’, ‘Сватъ Иванъ, какъ пить мы станемъ’, ‘Одинъ то былъ y отца, y матери единый сынъ’, ‘Другъ мой милый, красно солнышко мое’)…

Вс. Миллеръ о ‘народничеств’ Пушкина.

Извстный ученый этнографъ Вс. Миллеръ говоритъ: ‘яркимъ примромъ удивительнаго процесса полнаго усвоенія народнаго духа и склада являются два отрывка — подражанія народнымъ стихамъ, сохранившіяся въ рукописяхъ Пушкина — начало сказки о медвдиц и нсколько стиховъ о вылет первой весенней пчелки.
‘Передъ нами, какъ будто, запись подлинной народной псни, но, всматриваясь въ нее пристальне, мы замчаемъ, что это попытка къ художественному воспроизведенію, руководимая замысломъ сохранить весь колоритъ народности, незлобивый юморъ, мткія характеристики, типическій стихъ,— попытка, дающая, какъ справедливо выразился Анненковъ, ‘впечатлніе деревенской псни, проптой великимъ мастеромъ’. Сказка задумана изъ русскаго животнаго міра и начиваетъ разсказъ о событіи, случившемся въ лсномъ царств — въ семь медвдя-боярина. Нашъ бурый Мишка всегда пользовался народвой симпатіей и своими свойствами — неуклюжестью, лакомствомъ, человкоподобными позами — служилъ мишенью народному юмору. Въ сказк Пушкина медвдь представленъ ‘бояриномъ лснымъ’ въ моментъ горя: умерла y вего сударушка-медвдиха, и зври собираются къ нему выразить свое сочувствіе. Это предоставляетъ Пушкину возможность набросать краткія въ народномъ дух характеристики зврей: онъ зналъ, что ‘животный міръ, извстный русскому крестьянину — и зври, и рыбы, и даже наскомыя — даетъ обильную пищу его наблюдательности, вызываетъ въ его воображеніи сравненіе съ міромъ людей и возбуждаетъ тотъ благодушный юморъ, въ которомъ чувствуется симпатія ко всему живому. Онъ могъ знать извстную нын во многихъ записяхъ ‘старинку о птицахъ и звряхъ, содержащую характеристику боле 30 представителей животнаго царства’.
‘Въ сказк о медвдиц мы видимъ скоре такое же художественное собраніе въ одинъ фокусъ народныхъ красокъ, запечатлвшихся въ богатой памяти поэта, какъ въ его знаменитомъ пролог къ ‘Руслану и Людмил’ — этомъ дивномъ калейдоскоп русскихъ сказочныхъ мотивовъ’.

Обработка народныхъ сказокъ въ стихи.

Къ этому же періоду относятся обработки народныхъ сказокъ въ стихи: 1) о рыбак и рыбк, 2) о цар Салтан, 3) о поп и работнпк его Балд 4) о мертвой царевн и — 5) о золотомъ птушк. Кром того, изъ записанныхъ имъ нсколькихъ сказокъ (вроятно, еще въ Михайловскій періодъ) онъ далъ Жуковскому свою запись ‘сказки о цар Беренде’ — и Далю ‘о Георгіи Храбромъ и сромъ волк’. Очевидно, Пушкинъ не только самъ интересовался, но старался веиманіе и другихъ привлечь къ народному творчеству.

Оригинальность стихотворныхъ размровъ въ ‘народныхъ’ произведеніяхъ Пушкина.

Вс. Миллеръ указываетъ на разнообразіе и оригиналъность стихотворныхъ размровъ, которыми пользовался Пушкинъ для своихъ ‘сказокъ’: напримръ, для сказки о Цар Салтан онъ облюбовалъ совершенно особый размръ, которымъ раньше ничего не писалъ, причемъ трудно себ представить размръ, ближе соотвтствующій отрывистому слогу народныхъ сказокъ {Этимъ размромъ поздне воспользовался Ершовъ для своего ‘Конька-Горбунка’.}. Въ ‘Сказк о поп и его работник Балд’ Пушкинъ удачно подражаетъ той рубленой, но снабженной римами, проз, которую мы читаемъ на сгаринныхъ лубочныхъ картинкахъ. Наконецъ, въ знаменитой сказк: ‘О рыбак и рыбк’ поэтъ отказывается отъ римы и ведетъ разсказъ южно-славянскимъ стихомъ, съ которымъ познакомился онъ въ сербскихъ псняхъ изъ сборника Караджича и которымъ вполн соотвтствуетъ спокойному эпическому ходу повствованія.

Происхожденіе нкоторыхъ ‘народныхъ’ произведеній Пушкина.

Не вс ‘сказки’, обработанныя Пушкинымъ, чисто-русскаго происхожденія: такъ, ‘сказка о рыбак и рыбк’, ‘сказка о мертвой царевн’ — сказки нмецкія по происхожденію. Нужно было знать и понимать русскую народную поэзію такъ, какъ Пушкинъ, чтобы изъ чужого-заимствованнаго создать чисто-русское и даже простонародное. То же онъ сдлалъ поздне и съ сюжетомъ, взятымъ изъ нмецкой сентиментальной оперы: ‘Das Donauweibchen’, переработавъ его на русскій ладъ въ своей ‘Русалк’.

Работа Пушкина надъ своимъ языкомъ.

Сближеніе съ творчествомъ и жизнью народа заставили Пушкина обратить особое вниманіе на свой, не только литературный, но и разговорный языкъ. Въ письмахъ его это сказалось лучше всего: съ каждымъ годомъ его рчь длается проще, народне: онъ, словно, щеголяетъ простонародными выраженіями, знаніемъ пословицъ… Къ этому онъ шелъ сознательно и упорно. ‘Сказка сказкой, однажды сказалъ онъ, a языкъ нашъ — самъ по себ, и ему нигд нельзя дать этого русскаго раздолья, какъ въ сказк. A вакъ это сдлать?… Надо бы сдлать, чтобы выучиться говорить по русски и не въ сказк.. Да нтъ трудно, нельзя еще! A что за роскошь, что за смыслъ, какой толкъ въ каждой поговорк нашей! Что за золото! A не дается въ руки, нтъ!’.

Эпическія произведенія Пушкина въ этотъ періодъ.

Къ важнйшимъ эпическимъ произведеніямъ этого періода относятся поэмы: ‘Полтава’ (1828), ‘Галубъ’ (1829), ‘Мдный всадникъ’ (1833), романы и повсти — окончаніе ‘Евгенія Онгина’ (съ -ой главы), ‘Арапъ Петра Великаго’ (1827), ‘Повсти Блкина’ (1830), ‘Дубровскій’ (1832), ‘Капитанская дочка’ (1833).

‘Полтава’.

Поэма ‘Полтава’ явилась результатомъ интересовъ Пушквна къ Петру Великому и малороссійскимъ преданіямъ, съ которыми познакомился онъ во время пребыванія своего въ имніи Раевскихъ въ ‘Каменк’. Самъ Пушкинъ и его друзья большое художественное значеніе придавали этому произведенію, усматривая въ немъ много литературныхъ достоинствъ.
Въ поэм нтъ единства содержанія,— здсь развертываются дв темы: 1) любовь, связавшая Мазепу съ Маріей, и — 2) столкновеніе Петра съ Карломъ. Об темы связаны только личностью Мазепы.

Мазепа.

Мазепа, въ отношеніяхъ къ Маріи и къ Петру, представленъ эгоистомъ, который ради своихъ личныхъ радостей и личнаго счастья, готовъ жертвовать другими. Въ этомъ отношеніи, и Марія, и Петръ оттняютъ собою этотъ эгоизмъ Мазепы,— Марія — своей самоотверженной любовью, Петръ — своимъ пониманіемъ общаго блага и неизмннымъ служеніемъ этому благу. И потомство расплатилось съ хищнымъ эгоизмомъ Мазепы,— его проклинаютъ въ церквахъ, тогда какъ трогательный образъ загубленной имъ двушки сдлался предметомъ народныхъ псенъ, a въ честь Петра воздвигся монументъ.

Отношенія Пушкина къ своему герою.

Въ обрисовк характера Мазепы Пушкинъ не пожаллъ мрачныхъ красокъ. ‘Однакожъ, какой отвратительный предметъ!— восклицаетъ онъ, всматриваясь въ образъ своего героя: ни одного добраго, благосклоннаго чувства! ни одной утшительной черты! Соблазнъ, вражда, измна, лукавство, малодушіе, свирпость!’ У Пушкина это единственный образъ, для котораго поэтъ не нашелъ ни одной симпатичной черты. Объясняется это, быть можетъ, тмъ, что онъ долго не всматривался въ дуiу Мазепы, a написалъ ее подъ вліяніенъ ‘думъ’ Рылева {‘Войнаровскій’, ‘Мазепа’, ‘Палй’ и др.},— тамъ Мазепа представленъ безпросвтнымъ злодемъ-титаномъ. И это увлекло Пушкина. ‘Сильные характеры и глубокая трагическая тнь, набросанныя на вс эти ужасы,— вотъ, что увлекло меня — говоритъ Пушкинъ. ‘Полтаву’ написалъ я въ нсколько дней, дале не могъ бы ею заниматься и бросилъ бы все!’ Послднія слова очень характерны,— они свидтельствуютъ о томъ, что долго въ героевъ ‘Полтавы’ Пушкинъ не вдумывался, не изучалъ ихъ, что написаны они ‘порывомъ’, вроятно, подъ вліяніемъ Рылева. Если бы поэтъ самъ подошелъ къ этому образу, онъ, конечно, избжалъ бы слишкомъ неопредленныхъ и, въ то же время, сплошь темныхъ красокъ въ описаніи Мазепы. Поэтъ не обрисовалъ бы героя такими общими чертами:
…онъ не вдаетъ святыни,
…онъ не помнитъ благостыни,
…онъ не любитъ ничего!
…Кровь готовъ онъ лить, какъ воду,
…презираетъ онъ свободу,
…нтъ отчизны для него’.
Повторяя характеристики, сдланныя Рылевымъ, Пушкинъ называетъ Мазепу ‘неукротимымъ’, ‘старикомъ надменнымъ’, ‘дерзкимъ хищникомъ’, ‘губителемъ’, ‘Іудой’, ‘злодемъ’, ‘скрытнымъ’, съ душой ‘коварной’, ‘мятежной’, ‘ненасытной’… Слдуя за Рылевымъ, онъ разсказываетъ о ‘черныхъ думахъ’ Мазепы, объ его ‘злой вол’, объ ‘угрызеньяхъ его зминой совсти’, объ его терзаньяхъ какой-то страшной пустотой, о томъ ‘кипучемъ яд’, который переполвяетъ его сердце. Въ описаніи наружности Мазепы Пушкинъ не щадитъ такихъ же красокъ: y Мазепы ‘блестящій’, ‘впалый взоръ’, онъ ‘суровъ’, ‘блденъ’, ‘угрюмъ’, онъ ‘молча скрежеталъ’, y него ‘коварныя сдивы’, онъ ‘сверкаетъ очами’. Стремительность его неукротимаго духа и y Рылева, и y Пушкина выражается въ томъ, что Мазепа постоянно то ‘мчится’, то ‘несется’ на кон. Однимъ словомъ, въ лиц Мазепы Пушкинъ изобразилъ довольно шаблоннаго романтическаго злодя, только прекрасная сцена разговора его съ Маріей смягчаетъ этотъ напыщенный и неестественный образъ.

Петръ.

Неизмримо выше, въ художественномъ отношеніи, обрисованъ образъ Петра, выношенный въ душ поэта, давно имъ любимый, имъ изученный и понятый… Чтобы обрисовать Петра, ему не пришлось обременять его образъ громкими эпитетами, — онъ нарисовалъ только два момента: въ его настроеніяхъ — 1) на пол полтавской битвы — и 2) пирующимъ посл побды. Въ первомъ случа передъ нами замчательное описаніе вншняго облика императора. Это описаніе реально, правдиво,— и, въ то же время, оно полно божественной красоты. Десятки эпитетовъ, которыми Пушкинъ надлилъ Мазепу, желая представить его титаномъ зла, блднютъ передъ слдующими немногими строками:
‘…Его глаза
Сіяютъ. Ликъ его ужасенъ.
Движенья быстры.
Онъ прекрасенъ.
Онъ весь — какъ Божія гроза…
‘…И онъ промчался яредъ полкми
Могущъ и радостенъ, какъ бой!
Онъ поле пожиралъ очами…
Въ этихъ словахъ Пушкину удалось представить Потра ‘полубогомъ’, создать ему апоеозъ, не прибгая къ искусственвымъ романтическимъ эффектамъ.
Другой моментъ въ настроеніяхъ Петра — ликованіе его по поводу побды:
‘Пируетъ Петръ.
И гордъ, и ясенъ,
И славы полонъ взоръ его,
И царскій пиръ его прекрасенъ.
Это — торжество великаго человка, празднующаго не свою личную удачу, a новую эру въ историческихъ судьбахъ своего народа. Оттого такимъ величіемъ и спокойствіемъ полна его радость. Здсь нтъ мста мелкому тщеславію, эгоизму, злорадству. Оттого въ своемъ шатр онъ угощаетъ не только своихъ вождей, но и чужихъ—
‘И славныхъ плнниковъ ласкаетъ
И за учителей своихъ
Заздравный кубокъ поднимаетъ.

Петръ, Карлъ и Мазепа.

Передъ этимъ величіемъ государя, постигшаго духъ своего народа и прозрвшаго его великія задачи, жалкими кажутся эгоистическое тщеславіе и честолюбіе Карла и Мазепы… И судьба покарала ихъ за то, что они служили, прежде всего, себ, своимъ желаніямъ… Изъ царскаго шатра, въ которомъ царитъ чисто-олиипійское величіе и радость, поэтъ ведетъ насъ въ ‘глушь степей нагихъ’: тамъ —
‘Король и гетманъ мчатся оба.
Бгутъ. Судьба связала ихъ.
Они бгутъ, ‘поникнувъ головою’, бгутъ навстрчу смерти и невдомымъ могиламъ въ чужомъ краю…

Смыслъ поэмы.

Весь смыслъ поэмы раскрывается въ эпилог:
‘Прошло сто лтъ — и что жъ осталось
Отъ сильныхъ, гордыхъ сихъ мужей,
Столь полныхъ волею страстей?
Ихъ поколнье миновалось —
И съ нихъ исчезъ кровавый слдъ
Насилій, бдствій и побдъ.
Остатки разоренной сни,
Три углубленныя въ земл
И мхомъ поросшія ступени
Гласятъ о шведскомъ корол.
Такова судьба великихъ людей, которые въ исторіи преслдуютъ свои маленькія, личныя цли. Между тмъ—
‘Въ гражданств сверной державы,
Въ ея воинственной судьб,
Лишь ты воздвигъ, герой Полтавы,
Огромный памятникъ себ! —
это награда отъ благодарнаго потомства великому слуг своего народа.

Развнчиваніе личности въ поэм.

Такимъ образомъ, ‘Полтава’, какъ ‘Цыгане’, какъ ‘Евгеній Онгинъ’, какъ, отчасти, ‘Борисъ Годуновъ’ — есть развнчиваніе ‘лвчности’. Мы видли и въ жизни самого Пушкина это освобожденіе отъ эгоизма.

Художественныя красоты поэмы.

Поэма ‘Полтава’, имющая большіе недочеты въ ‘построеніи’, отличается обиліемъ отдльныхъ сценъ и картинъ, написанныхъ геніально. Таковы, напримръ, сцены: разговоръ Мазепы съ Маріей, Орлика и Кочубея, появленіе сумасшедшей Маріи, описаніе украинской ночи и полтавской битвы.

Происхожденіе поэмы.

Какъ указано было, поэма отразила на себ — 1) давно зрвшій y Пушкина интересъ къ личности Петра — и 2) вліяніе ‘думъ’ Рылева: въ нихъ Рылевъ раньше Пушкина началъ ходить вокругъ того художественнаго замысла, который воплощенъ ‘въ Полтав’: въ ‘думахъ’ его выведены почти вс лица, которыя повторяются потомъ въ Полтав, кром того, нкоторыя отдльныя картины, даже стихи Рылева повторены въ ‘Полтав’ (черты характера Мазепы, картина привала утомленныхъ бглецовъ Карла и Мазепы, пророческія виднія Мазепы, анаематствованіе въ церкви, казнь Кочубея, появленіе Маріи, y Пушкина развившіяся въ цлыя картины, прощанье съ родной землей) — все это, заимствованное Пушкинымъ, имъ перерабатывается и достигаетъ высокой степени совершенства,— 3) многіе факты изъ жизни Мазепы взяты Пушкинымъ изъ его ‘жизнеописанія’, приложеннаго къ ‘дум’ Рылева — ‘Войнаровскій’, и принадлежащаго перу Корниловича.

‘Галубъ’.

Неоконченная поэма ‘Галубъ’ интересна тмъ замысломъ, который положенъ въ ея основаніе.
Въ семью дикаго Галуба возвращается сынъ его Тазитъ, отданный отцомъ на воспитаніе отшельнику, повидимому, тайному христіанину. Тазитъ, просвтленный свтомъ христіанства, тяготится суровой жизнью родного аула: онъ оторванъ отъ интересовъ своей дикой родни, онъ не понимаетъ идеаловъ отца,— не ршается онъ ограбить беззащитнаго купца-армянина, рабу отца онъ даетъ возможность убжать изъ неволи, изъ сожалнія не ршается мстить убійц брата, приводя въ свое оправданіе, что:
‘Убійца былъ
Одинъ, израневъ, безоруженъ!
Отецъ прогоняетъ взъ дома Тазита, проклинаетъ его, считая сына недостойнымъ носить имя чеченца.
Изъ сохранившагося въ бумагахъ Пушкина плана поэмы видно, что Тазитъ долженъ былъ отказаться не только отъ родного дома, но и отъ любимой двушки, онъ сближается съ монахомъ, длается миссіонеромъ.
Отрывокъ этой поэмы отличается необыкновенными красотами: описаніе похоронъ горца поразительно своей простой красотой, суровый образъ старика-Галуба отличается цльностью и полнотой.

Идея поэмы.

Идея поэмы — великое культурное значеніе христіанства, свидтельствуетъ о томъ интерес, съ которымъ Пушкинъ относился къ исторіи христіанской религіи. О великомъ цивилизующемъ ея значеніи въ начал ХІХ-го столтія говорилось немало и на запад (Шатобріанъ ‘Le gnie de christianisme’, Ламеннэ, Шеллингъ), и y насъ (напр., Чаадаевъ) {См. выше стр. 61.}.

‘Мдный всадникъ’.

Въ поэм ‘Мдный Всадникъ’, какъ въ ‘Полтав’, опять ставится вопросъ о томъ, что выше — счастье личное, или благо государственное. Опять въ лиц Петра представленъ великій дятель, служившій только благу родины. Для его вщаго взора, провидящаго будущее, ясна была необходимость ‘въ Европу прорубить окно’ и, ‘ставъ ногою твердою y моря’, создать Петербургъ, колыбель новой исторической жизни. Великое дло Петра потребовало много жертвъ y совремевниковъ. Большинство этихъ жертвъ было неизбжно и необходимо, такъ какъ безъ нихъ никогда не можетъ обойтись ни одно великое событіе. Но и тогда, когда событіе еще только совершалось, и тогда, когда уже развертывались вс великіе положительные результаты его — могли обнаруживаться, рядомъ съ нимъ, такія отрицательныя частности этого событія, отъ которыхъ попутно страдали отдльныя личности. Эти страданія могли быть и безполезны для общаго блага! Но передъ необъятнымъ благомъ всего народа, въ глазахъ историка, мало цны имютъ эти случайныя несчастья, даже гибель отдльныхъ личностей. Это жестоко, но это неизбжно. Весь трагизмъ этой суровой безсмысленной необходимости прочувствованъ Пушкинымъ и выраженъ имъ въ его поэм: ‘Мдный всадникъ’.

Евгеній — жертва исторической необходимости.

Мазепа въ ‘Полтав’ является эгоистомъ, приносящимъ все въ жертву своимъ суетнымъ желаніямъ,— онъ и погибаетъ вслдствіе этого. Герой поэмы ‘Мдный Всадникъ’, мечтающій только о личномъ благополучіи, не насилуетъ ничьей жизни, не вторгается въ исторію, — онъ только дрожитъ надъ своимъ маленькимъ счастьемъ. Но судьб было угодно погубить это счастье,— и онъ погибъ, какъ случайная жертва великаго дла Петра,— погибъ отъ наводненія, которымъ особенно подверженъ Петербургъ вслдствіе своего неудачнаго географическаго положенія. Передъ нами одна изъ ‘безсмысленностей’ исторіи, одна изъ тхъ ненужныхъ, безполезныхъ капель крови, которыхъ много разбрызгано по пути ея медленнаго величаваго шествія. Неумолимая и желзная, она идетъ впередъ, незная состраданія, не считая своихъ жертвъ. И каждая такая жертва, особенно ненужная и безполезная, внушаетъ къ себ только безмрную жалость. Пушкинъ прочувствовалъ это и написалъ глубоко-трогательную исторію одной такой жертвы: наводненіе разбиваетъ мечты Евгенія,— его возлюбленная погибаетъ, и онъ сходитъ съ ума.
Но Пушкинъ не ограничился этимъ: онъ къ этой грустной исторіи прибавилъ еще одну черту: жертва не сразу подчиняется судьб,— она ропщетъ: во имя своихъ личныхъ, эгоистическхъ чувствъ, Евгеній дерзаетъ святотатственно порицать того Петра, который былъ, въ его глазахъ, главнымъ виновникомъ его несчастья. И этотъ жалкій вызовъ сумасшедшаго Евгенія, брошенный гиганту на бронзовомъ кон, лишаетъ несчастнаго значительной доли нашего сочувствія: безропотное страданіе внушаетъ къ себ неизмримо больше сочувствія. И жалкій муравей, возставшій противъ исполина, жестоко наказанъ,— всадникъ, съ разгнваннымъ ликомъ, на бронзовомъ кон, преслдуетъ его по пятамъ…

Евгеній — представитель захудалаго дворянства.

Любопытно что Пушкинъ усложнилъ образъ Евгенія еще нсколькими чертами: передъ нами не только человкъ, потерявшій ‘по вин Петра’ свое личное счастье,— онъ, кром того, принципіальный врагъ Петра за то, что тотъ унизилъ своими реформами русское дворянство. Евгеній, по происхожденію, принадлежалъ къ захудалой дворянской фамиліи, считавшей въ прошломъ въ своихъ рядахъ немало славныхъ именъ. Петръ своею ‘табелью о рангахъ’ далъ дорогу ‘новымъ людямъ’, и привилегіи происхождевія потеряли свою цну. Въ любопытномъ отрывк: ‘Родословная моего героя’, относящемся къ поэм, Пушкинъ прямо выражаетъ сожалніе по поводу постепеннаго паденія русской родовой, но обднвшей аристократіи. Самъ Пушкинъ принадлежалъ къ ней, самъ гордился своей генеалогіей, и тяготился униженнымъ состояніемъ своего рода. Отсюда, изъ этихъ настроеній, вышли нкоторыя произведенія его, въ которыхъ онъ высмиваетъ ‘высшій свтъ’, въ значительной своей части состоящій изъ ‘новыхъ людей’, выдвивувшихся только въ XVIII-омъ вк.

Евгеній — славянофилъ.

Но, кром такихъ ‘сословныхъ’ причинъ вражды Евгенія къ Петру, Пушкинъ представилъ его и еще націоналистомъ-славянофиломъ, который въ великомъ преобразовател усмотрлъ ‘насильника’ надъ русской національностью. Собственно, въ дошедшемъ до васъ неоконченномъ текст поэмы нтъ указанія на это ‘славянофильство’ Евгенія, но кн. Вяземскій, въ чтеніи самого Пушкина, слышалъ монологъ Евгенія (въ 30 стиховъ), въ которомъ осуждался Петръ за его крайнее западничество и энергически звучала ненависть къ европейской цивилизаціи.
Во всякомъ случа, въ художественномъ отношеніи, поэма проиграла бы, если бы Пушкинъ подчеркнулъ сословную вражду Евгенія къ Петру и включилъ бы еще его славянофильство: ослабился бы трагизмъ судьбы Евгенія и померкла бы основная идея поэмы.

Петръ въ поэм.

Петръ Великій, какъ въ ‘Полтав’, представлевъ ‘полубогомъ’: его самого въ поэм нтъ, но онъ присутствуетъ, какъ воспоминаніе, какъ ясный историческій образъ, связанный съ Невой и Петербургомъ.
‘На берегу пустынныхъ волнъ
Стоялъ онъ, думъ великихъ полнъ,
И вдаль глядлъ…
Черезъ сто лтъ онъ присутствуетъ здсь-же въ вид мднаго исполина:
‘Ужасенъ онъ въ окрестной мгл!
Какая дума на чел!
Какая сила въ немъ сокрыта!
А въ семъ кон какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И гд опустишь ты копыта?..
О, мощный властелинъ судьбы!
Не такъ ли ты надъ самой бездной,
На высот, уздой желзной
Россію вздернулъ на дыбы.
И затмъ, этотъ же бронзовый гигантъ, въ вид ужаснаго призрака, чтобы покарать дерзкаго пигмея-Евгенія за его эгоизмъ и мелкую злобу, несется за нимъ ночью по улицамъ столицы.
‘И озаренъ луною блдной,
Простерши руку въ вышин,
За нимъ несется Всадникъ Мдный
На звонко-скачущемъ кон…

Происхожденіе поэмы.

Поэма богата прекрасными картинами — къ такимъ надо отнести, напримръ, картину Невы до основанія Петербурга и Неву при Пушкин, описаніе наводненія… Написана поэма подъ впечатлніемъ тхъ разсказовъ, которые услышалъ Пушкинъ отъ очевидцевъ наводненія, и вычиталъ въ тогдашнихъ журналахъ и газетахъ. Картина Невы до основанія Петербурга заимствована изъ сочиненія Батюшкова, ‘Прогулка въ академію художествъ’. Образъ оживленной статуи Петра, говорятъ, взятъ Пушкинымъ изъ ходячаго тогда разсказа о сн кн. Голицына: въ 1812-омъ году ему привидлось, будто статуя Петра скакала по улицамъ Петербурга и имла бесду съ императоромъ Александромъ.

Сравненіе этихъ поэмъ съ прежними.

Вс эти три разобранныя поэмы неизмримо богаче, въ идейномъ отношеніи раннихъ юношескихъ поэмъ,— тамъ интересъ автора сосредоточенъ на характер героевъ, на описаніяхъ своеобразной природы юга,— здсь все вниманіе устремлено на выясненіи глубокихъ историческихъ идей: поэта интересуетъ великая культурная цивилизующая роль христіанства (‘Галубъ’), его захватываетъ вопросъ о моральныхъ обязанностяхъ личности въ исторіи (‘Полтава’), объ ирраціональномъ элемент въ исторіи, выражающемся въ безполезности случайныхъ жертвъ. (‘Мдный Всадникъ’).

Историческія повсти.

Историческія повсти Пушкина: ‘Арапъ Петра Великаго’ и ‘Капитанская дочка’ — об вышли изъ историческихъ интересовъ Пушкина къ Петру и Пугачеву. Какъ извстно, онъ занимался въ архивахъ сначала исторіей Петра, потомъ перешелъ къ Пугачеву. Результатомъ его увлеченія исторической работои была ‘Исторія Пугачевскаго бунта’, дв названныя повсти и, отчасти, такія произведенія, какъ ‘Полтава’, ‘Мдный Всадникъ’, ‘Пиръ Петра Великаго’.

Вліяніе Вальтеръ-Скотта.

Историческія повсти Пушкина отразили на себ вліяніе, популярныхъ тогда y насъ, романовъ Вальтеръ Скотта. Но это вліяніе сводилось только къ тому, что, слдуя за англійскимъ писателемъ, Пушкинъ испробовалъ свои силы надъ новымъ для него литературнымъ жанромъ —‘историческимъ романомъ’. Въ манер письма онъ остался самостоятельнымъ и въ своихъ двухъ опытахъ явилъ образцы реалистическаго историческаго романа, что было диковинкой и для Запада, гд этотъ жанръ оставался еще романтическимъ (погоня за яркими картинами, за интересными героями, приподнятость стиля) — y насъ такимъ романистомъ-романтикомъ былъ старшій современникъ Пушкина — Бестужевъ-Марлинскій.

Е.А Котляревскій объ историческихъ повстяхъ Пушкина. Историческая повсть на запад.

Н. А. Котляревскій говоритъ о повстяхъ Пушкина слдующее: ‘Оба памятника стоятъ совершенно одиноко въ нашей литератур тхъ годовъ. Мы не найдемъ имъ предшественниковъ ни y насъ въ Россіи, ни даже на Запад. Все, что до Пушкина писано въ этомъ род на русскомъ язык, ничтожно и не возвышается надъ уровнемъ литературной посредственности: все, что писано на Запад — при всхъ красотахъ выполненія — не достигаетъ той художественной простоты, той ясности въ замысл и той жизненной правдивости въ рчахъ и поступкахъ дйствующихъ лицъ, которая такъ поражаетъ васъ въ историческихь романахъ Пушкина… Не сравнимъ мы съ ними ни сентиментальныхъ нмецкихъ романовъ Лафонтена, или Мейснера, въ которыхъ много чувствительности и мало правды, ни французскихъ романовъ типа Гюго, Виньи, или Дюма — геніально-колоритныхъ и патетическихъ, но всегда сбивающихся на сказку, ни, наковец, романовъ англійскихъ — даже такихъ, какъ романы Вальтеръ Скотта, или Бульвера, въ которыхъ воображенія неизмримо больше, чмъ въ Пушкинскихъ разсказахъ, но въ которыхъ, опять-таки, нтъ и психологической правды въ душевныхъ движеніяхъ, настолько сильной, чтобъ обратить историческую личность въ нашего собесдника и насъ — въ его современниковъ. A именно всми этими качествами и блещутъ историческія повсти Пушкина… Прошедшее становится для насъ дйствительностью, и, почти безъ усилія фантазіи, мы начинаемъ себя чувствовать людьми иного вка, потому что видимъ предъ собой живыхъ людей и живую обстановку, въ которыхъ соблюдены вс условія реальной дйствительности. Пушкинъ обладалъ этимъ даромъ заставлять читателя жить прошлою жизнью, и только одинъ изъ всхъ нашихъ писателеи имлъ эту власть надъ временемъ, пока ‘Война и Миръ’ не указала намъ въ лиц графа Л. Толстого его законнаго наслдника’.

Историческая повсть въ Россіи до Пушкина.

Итакъ, русская историческая повсть до Пушкина была сентиментальная, или романтическая. Къ этимъ двумъ основнымъ настроеніямъ въ начал XIX в. стали примшивать элементъ мнимо-народный. Онъ проявляется во всхъ этихъ произведеніяхъ, всегда въ одинаковыхъ видахъ: ‘прославленіе православія и самодержавія, перечень разныхъ добродтелей, свойственныхъ русскимъ, исчисленіе и, вмст съ тмъ, извиненіе кое-какихъ пороковъ, археологическая реставрація обстановки, костюма и, по мр силъ, самой рчи, иногда экскурсіи въ область миологіи и народныхъ преданій — вотъ, самые распространенные мотивы и пріемы, при помощи которыхъ авторъ стремился придать своему разсказу историческій и народный характеръ’. Романы Загоскина, Лажечникова, Марлинскаго, Мосальскаго, Вельтмана, Зотова, Кукольника,— вотъ, представители такого вида творчства. Одиноко среди нихъ стоять повсти Пушкина, какъ ‘Борисъ Годуновъ’ — среди тогдашнихъ русскихъ трагедій, крикливыхъ, въ патріотическомъ дух…

Арапъ Петра Великаго’.

Въ повсти ‘Арапъ Петра Великаго’ Пушкинъ обрисовалъ просто и правдиво русское общество петровскаго времени.

Русское общество въ повсти. Петръ Великій. Арапъ-Ибрагимъ.

На фон широко-нарисованной картины тогдашнихъ нравовъ и обычаевъ высшаго свта, онъ нарисовалъ типы людей стариннаго склада, враждебно настроенныхъ къ нововведеніямъ Петра (бояринъ Ржевскій) — и типы людей, въ той или другой мр, усвоившихъ новые взгляды (Ибрагимъ, Корсаковъ). Не безъ юмора, но безъ всякой карикатурности, нарисовалъ Пушкинъ въ своей повсти рядъ характерныхъ сценокъ изъ тогдашней жизни (семейный бытъ русской знати, придворная ассамблея и т. д.). Центральное мсто въ повсти занимаетъ Петръ Великій, представленный въ обстановк частной, интимной жизни. Пушкинъ представилъ его благожелательнымъ по отношенію къ своему крестнику арапу-Ибрагиму, изобразилъ благодушнымъ хозяиномъ на придворномъ балу, сердечнымъ, простымъ и грубоватымъ въ обращеніи. Такимъ образомъ, идеализаціи въ обрисовк его Пушкинъ себ не позволилъ,— нарисовалъ его просто и правдиво. Гораздо блдне вышелъ y Пушкина арапъ-Ибрагимъ, который, судя по заглавію повсти, долженъ былъ занимать здсь первое мсто. Онъ представленъ сначала въ кругу парижской аристократіи, любовникомъ свтской дамы, затмъ онъ возвращается въ Россію и, по желанію Петра, длается женихомъ Ржевской. Повсть осталась неоконченной, и потому характеръ главнаго героя остался непрояснившимся: намчевы лишь вскользь простота и благородство его души, способность къ сильной страсти, но, въ то же время, ничмъ не доказана сила его воли,— слишкомъ легко подчиняется онъ Петру. Повидимому, въ Ибрагим Пушкинъ хотлъ представить человка, преданнаго Петру ‘безъ лести’, рядового сотрудвика и исполнителя его воли, который, ‘не мудрствуя лукаво’, повинуясь долгу и личной привязанности, идетъ вслдъ за нимъ. За эту простоту, трудолюбіе и исполнительность Петръ, повидимому, и любилъ своего арапа.

Капитанская дочка’.

Если разобранная повсть вышла изъ интересовъ Пушкина къ Петру и къ его эпох, то ‘Капитанская Дочка’ есть результатъ его увлеченія ‘пугачевщиной’. Созданію повсти предшествовали архивныя занятія поэта, выпускъ въ свтъ капитальнаго историческаго изслдованія ‘Исторія пугачевскаго бунта’ и поздка въ Оренбургскій край — въ т мста, гд развернулась одна изъ самыхъ кровавыхъ страницъ русской исторіи.

Русская жизнь и люди въ повсти.

Исходя изъ центральнаго пункта своей работы — ‘пугачевщины’, Пушкинъ въ своей повсти до такой степени расширилъ предлы своей картины, что бунтъ Пугачева явился только эпизодомъ на фон свободно и широко-нарисованной русской жизни ХIII-го вка — той провинціальной, которая мирно текла въ тогдашнихъ ‘дворянскихъ гнздахъ’, и на окрайнахъ русской земли, въ захолустныхъ ‘фортеціяхъ’ Оренбургскаго края. Мимоходомъ рисуетъ поэтъ уголокъ придворной жизни и военной среды. Онъ выводитъ много лицъ, самыхъ разнообразныхъ, но всегда характерныхъ и исторически-врныхъ: передъ нами, кром главныхъ героевъ, выведены и русскіе помщики-дворяне, и гарнизонные офицеры, и бунтующіе крестьяне, и мятежные казаки, и Пугачевъ, и императрица Екатерина, и незабвенный Савельичъ, мелькаютъ и мастерски-очерченные типы француза Бопре, оренбургскаго коменданта Рейндорна, армейскаго кавалериста Зурина и многихъ другихъ. Вся эта масса лицъ и событій, крупныхъ и мелкихъ, трагическихъ и комическихъ, включена въ рамки ‘семейной хроники’. Петръ Андреевичъ Гриневъ, герой романа, словно въ назиданіе своимъ дтямъ, просто и безхитростно повствуетъ имъ исторію своей жизни, воспитанія, службы, женитьбы… Тонъ этого повствованія выдержанъ Пушкинымъ отъ начала до конца,— онъ умло скрываетъ себя за своимъ героемъ, и, благодаря этому, въ результат, создаетъ произведеніе, объективное въ высшей степени.

Первая глава — ‘дворянское гнздо’ XVIII в.

Въ первой глав романа представлена жизнь въ ‘дворянскомъ гнзд’ конца XVIII-го вка, характеризуется та обстановка, та среда, которая тогда воспитывала рядовыхъ служилыхъ дворянъ, на своихъ плечахъ вынесшихъ всю русскую исторію ХІII-го столтія. Вся эта глава разсказана съ легкою примсью юмора,— Гриневъ вспоминаетъ свое дтство, нсколько подсмиваясь надъ собой и надъ своимъ воспитаніемъ, но, въ то же время, эта первая глава проникнута сочувствіемъ и любовью къ изображаемому въ ней быту.

Вторая глава — Оренбургскій край.

Вторая глава изображаетъ первыя впечатлнія того края, съ которымъ судьба связала молодого Гринева. Картина бурана въ степи, встрча съ таинственнымъ вожатымъ и пророческій сонъ Гринева являются прелюдіей съ тмъ впечатлніямъ, которыя здсь его ожидали. ‘Сонъ Гринева имлъ значеніе эпизода, прекрасно дополняющаго картину бурана и сцену перваго появленія Пугачева, который сливался въ представленіи молодого Гринева, вмст съ вьюгой и ея мглой, въ одно своеобразное и стихійно-грозное цлое’ (Черняевъ). Сцена въ корчм, споръ Савельича изъ-за тулупа и денегъ, встрча героя съ недалекимъ оренбургскимъ губернаторомъ Рейнсдорпомъ — сцены, проникнутыя истиннымъ комизмомъ.

Третья глава — Блогорская крпость.

Обликъ Пугачева, хотя и мелькомъ начерченный въ этой глав, врзывается въ память читателя.
Третья глава знакомитъ насъ съ жизнью Блогорской крпости, съ семьей коменданта крпости — съ его женой и дочерью. Жизнь здсь отличается комичною патріархальностью. Всми несложныни длами крпости правитъ жена коменданта,— она налагаетъ дисциплинарныя наказанія. Самъ капитанъ Мироновъ, предоставивъ административныя и хозяйственныя хлопоты энергичной супруг, занимается спеціально-военнымъ дломъ — обученіемъ строю старыхъ инвалидовъ, составляющихъ весь гарнизонъ ‘фортеціи’.

Четвертая—шестая главы — любовь Гринева.

Четвертая и шестая главы представляютъ собою узелъ романа: молодой Гриневъ сближается съ Машей Мироновой, ихъ взаимная любовь вызываетъ ревность и зависть Швабрина. Между нимъ, и Гриневымъ, на этой почв, разыгрывается ссора, кончающаяся дуэлью. Поправившись отъ ранъ, молодой Гриневъ сватается къ Маш, получаетъ согласіе, но отецъ его, согласія на его бракъ не даетъ. Въ этой глав вполн опредляются вс главные герои повсти, раскрывается горячій и благородный нравъ Гринева, обрисовывается простая, возвышенная и любящая натура Маріи Ивановны, тмъ отвратительне, представляется эгоизмъ Швабрина. Здсь же, въ этой глав, дорисовываются другія второстепенныя лица романа: жена Миронова, Савельичъ, Иванъ Игнатьевичъ.

Шестая—тринадцатая главы — Пугачевщина.

Слдующія, съ шестой по тринадцатую, главы посвящены ‘пугачевщин’, и во всхъ этихъ главахъ фигурируетъ Пугачевъ: онъ представленъ въ роли ‘императора’, обрекающаго на казнь ‘государевыхъ ослушниковъ’, и въ пьяномъ обществ ‘енараловъ’-сообщниковъ, и въ качеств защитника несчастной Маши, и въ роли великодушнаго, признательнаго покровителя Гринева… Въ этихъ главахъ развертывается все содержаніе повсти, здсь сосредоточены вс главныя событія жизни Гринева и Маши Мироновой.

Четырнадцатая глава — развязка романа.

Послдняя четырвадцатая глава содержитъ въ себ развязку романа: судъ надъ Гриневымъ, жизнь Маши въ имніи Гриневыхъ, поздка ея въ Петербургъ, перенесеніе дйствіе изъ захолустной деревенской жизни въ обстановку дворцоваго величія съ императрицей Екатериной въ центр, является величественнымъ аккордомъ, заключающимъ исторію героическихъ страданій героевъ романа.
Скромные, малозамтные герои повсти получаютъ отъ судьбы все заслуженное ими счастье, и высокимъ духомъ примиренія съ жизнью ветъ отъ ихъ простой, правдивой исторіи.

Старикъ Гриневъ.

Старикъ Гриневъ обрисованъ удивительно мастерски: ‘Это — яркій представитель лучшей части нашего помстнаго дворянства, организованнаго и воспитаннаго Петромъ Великимъ въ суровой школ военныхъ походовъ и иныхъ ‘несносныхъ трудовъ и жертвъ, которыми строилась и крпла имперія’. (Черняевъ). Онъ — слуга отечеству и государю,— эту службу онъ понимаетъ, какъ свой дворянскій долгъ, и въ такомъ дух воспитываетъ онъ сына. Человкъ самостоятельный, даже упрямый, честный и негибкій въ жизни, онъ не ужился на военной служб, вышелъ рано въ отставку и повелъ замкнутую жизнь въ своей деревушк. Дйствіе романа застаетъ его уже пожилымъ человкомъ, лтъ за шестьдесятъ, но сохранившимъ всю бодрость духа, всю ясность ума. Человкъ, нсколько суровый, даже деспотическій, онъ, въ то же время, былъ справедливымъ и сдержаннымъ. Къ жен, сыну и къ крпостнымъ относится онъ съ той патріархальной и ‘разумной’ строгостью, которую рекомендовалъ русскимъ людямъ ‘Домострой’,— но его и любили, и уважали. Пушкинъ подчеркиваетъ наличность въ его душ значительной доли ‘аристократизма’: къ крестьянамъ относится онъ, какъ ‘баринъ’,— родословною своей гордится. Эта гордость дворянина, традиціей котораго, изъ вка въ вкъ, была ‘служба’ родной земл, воспитала въ немъ сознаніе долга передъ родиной и государемъ. Отправляя сына на службу, даетъ онъ ему характерный совтъ: ‘служи врно, кому присягаешь, на службу не напрашивайся, отъ службы не отказывайся, не гоняйся за лаской начальника, береги платье съ нова, a честь съ молоду!’ {Старикъ Гриневъ напоминаетъ нсколько кн. Волконскаго (старика), одного изъ героевъ ‘Войны и Мира’.}. Вотъ почему слухъ объ измн сына поражаетъ его больне, чмъ поразила бы всть объ его смерти. ‘Честь — главный двигатель всхъ чувствъ и поступковъ Гринева. Руководствуясь всегда и во всемъ честью, онъ умлъ цнить ее и въ другихъ. Исповдуя культъ чести, какъ врности служебному и сословномy долгу, старый Гриневъ невольно и безсознательно привилъ этотъ культъ своему сыну и тмъ самымъ спасъ его отъ паденія и ошибокъ въ Блогорской крпости и при столкновеніи съ Пугачевымъ. Старикъ, несмотря на свою суровость, отличался и своеобразной добротой. Это видно изъ отношеній его къ Маш, которую онъ, несмотря на предубжденіе, пріютилъ y себя.

Молодой Гриневъ.

Молодой Гриневъ — ‘плоть отъ плоти и кость отъ кости своего отца’. (Черняевъ). Онъ представляетъ собой типъ, во многихъ отношеніяхъ напоминающій своего отца: только суровость старика смняется y него мягкостью сердца, даже чувствительностью… На нашихъ глазахъ, въ два года выростаетъ онъ изъ ребенка, пускающаго змя и подающаго пнки съ варенья — въ самостоятельнаго человка, съ достоинствомъ выходящаго изъ затрудненій очень опасныхъ. ‘Гриневъ былъ однимъ изъ благороднйшихъ представителей дворянства второй половины XVIII вка. Какъ и вс люди его поколнія, онъ началъ жить очень рано и достигъ умственной и нравственной зрлости въ такіе годы, когда люди нашего времени смотрятъ на себя, какъ на школьниковъ’ (Черняевъ).

Ключевскій о Геро повсти.

Любопытна характеристика Гринева, сдланная проф. Ключевскимъ: ‘Среди образовъ XVIII в. не могъ Пушкинъ не отмтить ‘недоросля’, и отмтилъ его безпристрастне и правдиве Фонвизина. У послдняго Митрофанъ сбивается на каррикатуру, обращается въ комическій анекдотъ. Въ исторической дйствительности недоросль — не каррикатура и не акекдотъ, a самое простое и вседневное явленіе, къ тому же нелишенное довольно почтенныхъ качествъ. Это — самый обыкновенный, нормальный русскій дворянинъ средней руки. Высшее дворянство находило себ пріютъ въ гвардіи, y которой была своя политическая исторія въ XVIII в., впрочемъ, боле шумная, чмъ плодотворная. Скромне была судьба нашихъ Митрофановъ. Они всегда учились понемногу,— сквозь слезы при Петр I,— со скукой при Екатерин II, не длали правительствъ, но ршительно сдлали нашу военную исторію ХIII в. Это — армейскіе офицеры, которые протоптали славный путь отъ Кунерсдорфа до Рымника и до Нови. Они, съ русскими солдатами, вынесли на своихъ плечахъ дорогіе лавры Миниховъ, Румянцевыхъ и Суворовыхъ. Пушкинъ отмтилъ два вида недоросля, или, точне, два момента его исторіи: одинъ является въ Петр Андреевич Гринев, невольномъ пріятел Пугачева, другой — въ наивномъ беллетрист и лтописц села Горохина — Иван Петрович Блкин’.
Отъ отца унаслдовалъ Грвневъ взглядъ на смыслъ своей жизни, на свои обязанности,— отъ матери — мягкость ея сердца. Жизнь помогла развиться этимъ добрымъ задаткамъ, полученнымъ еще изъ вліяній родной семьи. Благодаря стараньямъ отца, онъ пріобрлъ дома кое-какія свднія, и скудный запасъ ихъ онъ пополнялъ охотно,— это была одна изъ причинъ его скораго сближенія съ Швабринымъ, который покорилъ его своею образованностью и начитанностью.
Рано обнаруживаетъ онъ умніе жить своимъ умомъ, онъ длалъ промахи, но не совершилъ ничего постыднаго. Обыгранный не совсмъ чисто Зуринымъ, онъ съ негодованіемъ отвергаетъ предложеніе Савельича ‘не платить проигрыша’,— и это негодованіе обнаруживаетъ въ юнош, только что вырвавшемся изъ-подъ родительской опеки, тонкость чувства чести. Онъ доврчивъ и наивенъ, но мужества y него — не заниматьстать,— исторія со Швабринымъ это доказала. Чистота его юношескаго сердца, его отзывчивость на все хорошее, простота и благородство души, завоевали ему любовь Маши Мироновой, золотое сердце которой было скрыто ея скромностью, смиреніемъ, ея провинціальною застнчивостью, даже дикостью. Его юное благородство, храбрость и искренность покоряютъ ему даже жесткое сердце Пугачева,— Гриневъ становится въ человческія отношенія къ нему, и, только благодаря этому, притаившіеся въ душ Пугачева добрые инстинкты открываются.
Поэтъ сумлъ своего ‘простого’ героя и нарисовать ‘просто’ — онъ не идеализировалъ его, не придавалъ ему красивыхъ позъ и не вложилъ ему въ уста патетическихъ рчей. Гриневъ ничего ‘романтическаго’ въ себ не иметъ,— это образъ, написаный кистью художника-реалиста. Эпиграфомъ ко всей повсти Пушкинъ выбралъ изреченіе: ‘береги честь смолоду’, желая этимъ подчеркнуть ту основную черту въ характер Гринева, которую онъ вынесъ изъ воспитанія, полученнаго доиа.

Старики Мироновы.

Во глав, посвященной характеристик Мироновыхъ, Пушкинъ эпиграфомъ беретъ фразу изъ ‘Недоросля’: ‘старинные люди, мой батюшка’,— опредляя этимъ, что Мироновы живутъ въ кругу старозавтныхъ традицій, что даже Гриневы стоятъ гораздо ближе ихъ къ новшествамъ культурной жизни. Гриневы — представители захудалаго, но родовитаго дворянства, Мироновы — бдные, служилые люди, попавшіе въ дворяне, благодаря петровской табели о рангахъ.

Мироновъ.

Старикъ Мироновъ сорокъ лтъ тянетъ солдатскую лямку, онъ участвовалъ во многихъ походахъ — и противъ пруссаковъ (семилтняя война), и противъ турокъ. Онъ плохо знаетъ военные артикулы и, несмотря на всю любовь свою къ военному длу, не можетъ своихъ инвалидовъ научить различать правую ногу отъ лвой, онъ не знаетъ и законовъ военныхъ,— всмъ въ ‘крпости’ распоряжается его властолюбивая супруга, которая даже въ засданіи ‘военнаго совта’ принимаетъ горячее участіе. Но изъ своей многотрудной жизни онъ вынесъ спокойное мужество, врность солдатскому долгу и равнодушіе къ смерти. Въ послднія минуты своей жизни онъ явилъ примръ истиннаго героизма и выказалъ всю красоту своей безхитростной и кроткой, а, вмст съ тмъ, и мужественной, благородной души’. (Черняевъ). Ршившись на борьбу съ Пугачевымъ, онъ зналъ, что идетъ на смерть,— и участь семьи не останавливаетъ его: онъ просто прощается съ подругой жизни, просто благословляетъ дочь. ‘Въ его послднихъ словахъ къ дочери сказывается вся сила его вры и вся искренность его безхитростной, простой, чисторусской морали: ‘Ну, Маша, молись Богу, будь счастлива. Онъ тебя не оставитъ. Коли найдется добрый человкъ — дай вамъ Богъ, любовь да совтъ. Живите такъ, какъ жили мы съ Василисой Егоровной’. Къ солдатамъ своимъ онъ обращается съ рчью простой, чуждой аффектаціи: ‘что же вы, дтушки, стоите? умирать, такъ умирать — дло служнвое!’. Въ немъ много комизма, но въ тхъ случаяхъ, въ которыхъ обнаруживается его величавое, чуждое всякой театральности чисто-русское мужество, онъ вселяетъ къ себ глубокое уваженіе, и вы преклоняетесь передъ нимъ, какъ передъ истиннымъ героемъ, ни мало не уступающимъ тмъ героямъ древней Греціи и древняго Рима, которымъ мы привыкли удивляться со школьной скамьи. (Тамъ же). Иванъ Кузьмичъ — изъ разряда тхъ смирныхъ, незамтныхъ героевъ, которыми такъ интересовался Л. Толстой въ своихъ ‘Севастопольскихъ разсказахъ’ и въ ‘Войн и Мир’. {Тушинъ, Тимохинъ и др.}

Иванъ Игнатьевичъ.

Рядомъ съ Мироновымъ стоитъ близкій ему по духу Иванъ Игнатьевичъ. Въ этомъ кривомъ поручик-старик еще больше комизиа, чмъ въ его начальник,— онъ еще простодушне, еще безхитростне капитана Миронова, но y него такое-же мужественное сердце и довольно здраваго смысла. И Швабринъ, и даже Гриневъ не прочь посмяться надъ этимъ смшнымъ старикомъ, который безропотно исполняетъ вс приказанія капитанши — помогаетъ ей мотать нитки, по ея приказанію, нанизываетъ грибы для сушенія. Ho y него оказывается свои взгляды на жизнь и смерть… Онъ, напримръ, чуждъ предразсудковъ ‘культурнаго общества’ и на дуэль смотритъ съ чисто-народной точки зрнія. Когда Гриневъ его пригласилъ быть секундантомъ онъ сказалъ: ‘помилуйте, Петръ Андревчъ. Что это вы затяли! Вы съ Алексемъ Иванычемъ побранились! Велика бда! Брань на вороту не виснетъ! Онъ васъ побранилъ, a вы его выругайте, онъ васъ — въ рыло, a вы его въ ухо, въ другое, въ третье — и разойдитесь, a мы ужъ васъ помиримъ. A то, доброе-ли дло заколоть своего ближняго, смю спросвть? И добро бы ужъ закололи вы его: Богъ съ нимъ, съ Алексемъ Иванычемъ, я и самъ до него не охотникъ. Ну, a если онъ васъ просверлитъ? На что это будетъ похоже? Кто будетъ въ дуракахъ, смю спростть?’ Онъ осуждаетъ дуэль и съ точки зрнія христіанской, и съ точки зрнія здраваго смысла. Для него это только грхъ и нелпость,— ‘рыцарства’ въ поединк онъ не понимаетъ и даже, вопреки начальнымъ требованіямъ ‘приличія’, не считаетъ нужнымъ скрывать ввренную ему тайну. Умираетъ онъ такъ же просто, повторяя передъ Пугачевымъ слова своего единственнаго авторитета въ жизни — капитана Миронова. Въ эти слова онъ вноситъ только свое добродушіе, сказавъ самозванцу: ‘ты, дядюшка, воръ и самозванецъ!’

Вамилиса Егоровна.

Характервой парой къ Ивану Кузмичу была его жена Василиса Егоровна. Эта словоохотлвиая, прямодушная женщина отличалась властнымъ характеромъ, передъ ней пассовалъ ея, обстрлянный въ бояхъ, супругъ,— но, относясь къ нему немного свысока, она умла уважать въ немъ честнаго друга и честнаго воина. Она до такой степени сжилась съ нимъ, что жизнь y нихъ была общая. ‘Мы ужъ сорокъ лтъ на служб’,— говоритъ она о муж. Вс дла мужа поэтому считаетъ она въ одинаковой степени своими. Она обладаетъ мужественнымъ характеромъ и на военномъ совт является ршительной сторонницей сопротивленія Пугачеву. Она была настоящимъ другомъ своему мужу и въ могилу не хочетъ отпускать его одного. Поэтому она отказывается спасаться бгствомъ изъ крпости: ‘нечего мн подъ старость лтъ разставаться съ тобой да искать одинокой могилы на чужой сторон,— вмст жить, вмст и умирать!’ — говоритъ она. ‘Она была необразована и, по вншности, нсколько грубовата, но въ ея душ таился неисчерпаемый родникъ любви, соединенный съ отвагой и выносливостью человка, закаленнаго въ опасностяхъ и трудахъ боевой и походной жизни. Василиса Егоровна — такой же свтлый и привлекательный типъ стараго вка, какъ Иванъ Кузмичъ, Иванъ Игнатьевичъ, Савельичъ и старикъ Гриневъ съ женою (Черняевъ).

Марія Ивановна Миронова.

Марія Ивановна подстать Грнневу,— не сразу увидишь черты великой души и великаго сердца въ этой простой и незамтной двушк. И постигаютъ ее сразу или люди-сердцевдцы, какой представлена въ роман императрица Екатерина, или инстиктивно чуютъ величіе ея души людн безхитростные: Савельичъ называлъ ее ‘ангеломъ Божьимъ’. Образованія она не получила никакого,— бдность не позволила родителямъ ея дать ей ни свтскаго лоска, ни блестящаго воспитанія: ‘они окружили ее атмосферой честной бдности и несложныхъ, но возвышенныхъ и твердыхъ взглядовъ на жизнь и людей’… Подобно многимъ русскимъ двушкамъ древней Руси, она все воспитаніе получила въ религіи, да въ семь. ‘Церковь сдлала ее христіанкой въ истинномъ смысл этого слова, отчій домъ поддерживалъ и укрпилъ въ ней то настроеніе, которое она вынесла оттуда и прочно привилъ къ ней несложные, но добрые навыки и убжденія, на которыхъ держалась старинная Русь’. Впечатлительная и женственная, она отличается чуткостью сердца и тонкимъ, какимъ-то, смиреннымъ самолюбіемъ. Но, роняя тихія слезы самолюбія во время беззастнчиваго разговора матери объ ея бдности, падая въ обморокъ отъ шума битвы и при вид Пугачева она могла быть ршительна и смла въ своихъ поступкахъ: никакія мученія не заставляютъ ее подчиниться вол Швабрина: безъ колебанія идетъ она въ трудный путь,— ходатайствовать передъ императрицей за своего ни въ чемъ неповиннаго жениха. Замкнутая въ себ и скрытная, она жила внутренней жизнью и, мало говоря, не выдляясь изъ массы людей, сумла выработать въ себ знаніе людей и научилась въ нихъ разбираться (отношеніе ея къ Швабрину). Рисоваться она не умла, всякая аффектація ей чужда. Искренняя и простая, она не любитъ выставлять на показъ своихъ чувствъ. Даже прощалась она съ могилами родителей одна, чтобы дорогой ей человкъ не былъ свидтелемъ ея горя. Насколько сильны надъ ней древне-русскія воззрнія на жизнь, видно, хотя-бы, изъ того, что, узнавъ о нежеланіи родителей Гринева прислать ему благословеніе на свадьбу, она готова подчиниться вол Божьей и отказывается отъ мечты соединить свою сиротскую долю съ судьбой дорогого ей человка. ‘Нтъ, Петръ Андреичъ, говоритъ она, я не выйду за тебя безъ благословенія твоихъ родителей. Безъ ихъ благословенія не будетъ теб счастья. Покоримся вол Божьей. Коли найдешь себ суженую, коли полюбишь другую — Богъ съ тобою, Петръ Андреичъ, a я за васъ обоихъ буду Богу молиться!’. Великодушная безъ мры, двушка готова молиться зa будущую супругу дорогого ей человка, она думаетъ только объ его счастье, ‘безъ ихъ благословенія не будетъ теб счастья’ — говоритъ она. Подобно своимъ родителямъ, подобно кривому поручику, подобно этимъ ‘стариннымъ людямъ’, она не живетъ модными идеалами, вычитанными изъ книгъ. Она осуждаетъ дуэль, видя въ ней проявленіе злого легкомыслія и эгоизма,— для нея не ‘правила чести’, не приличія свтскихъ людей,— a внутренняя, ‘божеская правда’ выше всего на свт. ‘Марья Ивановна прекрасно себ усвоила значеніе Евангельскихъ словъ: ‘будьте кротки, какъ голуби, и мудры, какъ зми’, она всецло была проникнута величавою народною мудростью, сложившеюся подъ вліяніемъ церкви и ея ученія’. Она не кончила своей жизни, какъ Лиза Калитина монастыремъ,— она сдлалась счастливой матерью и преданной женой.

Сравненіе этой героини съ Татьяной.

Образъ Маши Мироновой гораздо полне и чище образа Татьяны Лариной. Кроткое лицо Марьи Ивановны окружено ореоломъ чистоты и поэзіи и, даже можно сказать, святости. Марья Ивановна, съ гораздо большимъ основаніемъ, чмъ Татьяна, можетъ быть названа идеаломъ русской женщины, ибо въ ея натур, въ ея стремленіяхъ, и во всемъ склад ея ума и характера не было ничего нерусскаго, вычитаннаго изъ иностранныхъ книгъ и, вообще, навяннаго иноземными вліяніями. Всми своими помыслами и влеченіями Марья Ивановна связана съ русскимъ бытомъ Только талантъ такого реалиста-художника, какъ Пушкинъ, спасъ образъ героини, этого ‘ангела во плоти’ — отъ фальши. Онъ такъ прикрпилъ ее къ земл, къ сред, къ эпох, что эта идеальная героиня спасена была отъ той идеализаціи, которая многихъ героевъ стараго, до-пушкинскаго романа, обратила въ какихъ-то манекеновъ, живущихъ по правиламъ прописной морали.

Пугачевъ.

Удивительное мастерство обнаружилъ Пушкинъ и въ обрисовк Пугачева. Въ пору романтизма, когда писатели особенно дорожили риторикой и эффектами, Пушкинъ сумлъ въ Пугачев понять и нарисовать не мелодраматическаго героя — а, просто, человка, съ человческими слабостями и достоинствами. Пугачевъ, въ его толкованьи, тмъ интересне для насъ, что къ обрисовк его души Пушкинъ приготовился долголтнимъ изученіемъ историческихъ матеріаловъ, записокъ и устныхъ преданій. Такимъ образомъ, въ характеристик самозванца сказался не только поэтъ-художникъ, инстинктомъ прозрвающій человческую душу, но и добросовстный ученый-историкъ. Благодаря такому соединенію точекъ зрнія, образъ Пугачева получился полный: Пушкинъ не умолчалъ о преступныхъ чертахъ его души (напр., о кровожадности), но сумлъ въ немъ найти широкія черты отваги, удальства и способность отдаваться благороднымъ порывамъ, въ немъ онъ уловилъ и добродушіе, и плутоватый простонародный юморъ. ‘Пушкинскій Пугачевъ представляетъ соединеніе богатырскаго размаха съ плутоватостью яицкаго казака, прошедшаго огонь и воду, съ повадками разбойника… Не уменьшая крупныхъ размровъ Пугачева, Пушкинъ не длалъ изъ него мелидраматическаго злодя, или байрововскаго героя, онъ ни на ммнуту не забывалъ о тхъ историческихъ условіяхъ, которыя породили Пугачева и пугачевщину’. Не широкіе политическіе замыслы, a ‘прыткость, бодрость молодецкая и хмлинушка кабацкая’ — какъ поется въ псне, выдвинули Пугачева. Смлый, отважный, всегда полагающійся на авось, этотъ ‘герой безвременья’, умющій напустить, когда нужно, ужасъ, можетъ хохотать отъ души заразительнымъ, добродушнымъ смхомъ. Г. Черняевъ совершенно справедливо указываетъ, что казнь Мироновыхъ была необходимостью для Пугачева посл того, какъ они всенародно называли его ‘воромъ’ и ‘самозванцемъ’. Помиловать ихъ посл этого было бы опасною для Пугачева слабостью — онъ уронилъ бы себя въ глазахъ своей кровожадной свиты безвозвратно. Казнь эта была нужна, кром того, и для того, чтобы терроризовать власти.
Простой человческій разговоръ Гринева подкупаетъ его и помогаетъ ему установить откровенныя, почти пріятельскія отношенія. Онъ даже раскрываетъ свои честолюбивые замыслы юнош-Гриневу: ‘Какъ знать! говоритъ онъ. Авось и удастся! Гришка Отрепьевъ вдь поцарствовалъ же надъ Москвой!’ Такимъ образомъ, ему хочется только поцарствовать,— онъ знаетъ, что судьба Гришекъ Отрепьевыхъ непрочна, но путь къ ней интересенъ,— a Пугачевъ, въ изображеніи Пушкина — именно незаурядная личность: онъ поэтъ-мечтатель,— ‘съ какимъ то дикимъ вдохновеніемъ’ разсказываетъ онъ Гриневу сказку о томъ, что воронъ живетъ триста лтъ, потому что питается падалью, a орелъ — недолго, но за то пьетъ живую кровь… И Пугачевъ готовъ жить недолго, да бурно, мятежно,— эту жнзнь онъ предпочитаетъ спокойной, трудовой… Пушкинъ сумлъ подслушать поэтическія настроенія не только въ душ Пугачева, но и y его дикихъ сообщниковъ: они — такіе же ‘орлы’-авантюристы, знаютъ, что часъ расплаты не за горами. На Гринева производитъ сильное впечатлніе разбойничья псня: ‘не шуми, мати, зеленая дубравушка’, которую пли товарищи Пугачева: невозможно разсказать, говоритъ онъ устами Гринева, какое дйствіе произвела на меня эта простонародная псня про вислицу, распваемая людьми, обреченными вислиц. Ихъ грозныя лица, стройные голоса, унылое выраженіе, которое придавали они словамъ, и безъ того выразительнымъ,— все потрясало меня какимъ-то піитическимъ ужасомъ! Поэтъ сумлъ въ этой сцен раскрыть всю психологію разбойничества, проникнуть въ духъ той поэзіи, которая создана была этимъ широкимъ размахомъ личности, вырвавшейся на свободу! {См. мою Исторію русской словесности вып. I, ч. I. Пушкинъ очень интересовался разбойничествомъ,— онъ началъ съ собиранія псенъ о Стеньк Разин, a затмъ перешелъ къ Пугачеву. Баллада его ‘Женихъ’ тоже относится къ этой групп.}

Хлопуша.

Удался Пушкину и другой типъ ‘разбойника’ — Хлопуши, сообщника Пугачева. Это — образецъ ‘древнерусскаго разбойника-богатыря, имвшаго, своего рода, рыцарскіе взгляды на свою профессію’. Съ презрніемъ онъ относится къ мелкому преступнику Блобородову: ‘Конечно, говоритъ онъ, и я гршенъ, и эта рука повинна въ пролитой христіанской крови. Но я губилъ супротивника, a не гостя, на вольномъ перепутьи, да въ темномъ лсу,— не дома, сидя за печкою, кистенемъ и обухомъ, a не бабьимъ наговоромъ’. ‘Въ этомъ отвт открывается весь Хлопуша, съ его суровою и дикою храбростью, съ его отвращеніемъ къ коварству, наушничеству и къ изворотамъ, и съ его своеобразными понятіями о разбойничьемъ благородств’.

Швабринъ.

Если въ обоихъ разбойникахъ сумлъ Пушкинъ найти что-то подкупающее, то въ лиц Швабрина не нашелъ онъ ни одной привлекательной черты. Злой, хитрый, даже коварный интриганъ, для котораго нтъ ничего святого въ жизни, онъ не отличается и храбростью и, оттого не видя смысла въ жизни, онъ трусливо цпляется за эту жизнь. Его умъ, и образованіе не спасаютъ въ немъ ‘человка’ — и образъ его въ повсти заклеймленъ позоромъ. Онъ презираетъ вру ддовъ и отцовъ, ему чужды понятія о чести и долг,— понятія, которыми жили Гриневы,— но этого хорошаго-стараго онъ не замняетъ хорошимъ-новымъ. Это какая-то ‘пустота’ — отрицательная величина, первый русскій ‘нигилистъ’, выросшій на русской почв благодаря плохо-понятому французскому скептицизму.
Писатель не разсказалъ намъ его прошлаго,— въ дйствіе вводитъ онъ Швабрина, словно для контраста съ Гриневымъ,— въ его сердц, какъ разъ, нтъ ничего свтлаго,— нтъ понятія обязанностей по отношенію къ отечеству и ближнимъ, y него нтъ чести, не только дворянской, но и человческой. Онъ трусливъ, мелоченъ, мстителенъ и даже, единственно-смягчающее этотъ образъ, чувство — любовь къ Маш рисуетъ его сердце съ самой отрицательной стороны.

Императрица Екатерина.

Небольшую роль играетъ въ повсти императрица Екатерина,— но въ этомъ эскиз геніально намчены ея характерныя черты. Во время перваго свиданья съ Машей ‘незнакомая дама’ поражаетъ насъ какимъ-то ‘царственнымъ’ благодушіемъ, затмъ оно смняется вниманіемъ, въ которомъ сквозитъ сердечность. Это милостивое отношеніе къ Маш смняется вспышкой сдержаннаго гнва и, наконецъ, въ послднемъ свиданьи Екатерина предстаетъ передъ Машей въ ореол холоднаго блеска,— монархиней, награждающей добродтель. Каждый взъ этихъ душевныхъ моментовъ удивительно врно передаетъ историческія черты императрицы — и это умніе говоритъ просто, хотя и безъ той сердечвой теплоты, которая носитъ характеръ фамильярности, и эта способность отдаться гнву, но не безобразному, незнающему предловъ,— и это умніе очаровать величіемъ своей царственной улыбки, награждающей и прощающей,— все это, дйствительно, нсколько художественныхъ портретовъ Екатерины.

Савельичъ.

Въ лиц Савельича Пушкинъ изобразилъ типъ крпостного слуги, который легко носитъ ярмо своего рабства, такъ какъ онъ прожилъ всю свою жизнь въ патріархальной семь Гриневыхъ, гд, очевидно, омерзительгыя сторогы крпостнтчества не проявляли себя рзко, гд возможны были добрыя, задушевныя отношенія между господами и крестьянами. Мы видли уже, что старикъ Гриневъ управлялъ домомъ, семьей и имньемъ почти по рецепту Домостроя, онъ былъ ‘домовладыкой’, но не былъ ‘палачемъ’ — въ его глазахъ рабы были ‘домочадцами’ (чадо, дитя), т. е. почти родными… Къ нимъ онъ отвосился строго, но справедливо. Только такія патріархальныя отношенія скрашивали въ нкоторыхъ ‘дворянскихъ гнздахъ’ жизнь крпостныхъ, и русская литература оставила намъ немало указаній на существованіе, даже въ крпостное право, такихъ своеобразныхъ, хотя и грубоватыхъ, но всетаки человческихъ отношеній. Особенно посчастливилось въ нашей литератур типу стараго слуги, душой и тломъ преданному своему барину. Отрицательно относясь къ крпоствому праву, Пушкинъ не могъ вычеркивать изъ жизни такихъ явленій, какъ его нянюшка Арина Родіоновна,— онъ облюбовалъ этотъ типъ и изобразилъ его въ нян Татьяны, въ Савельич…
‘Внутренній міръ Савельича простъ и несложенъ, но онъ озаренъ свтомъ безпристрастной и чистой души. Бдная деревенская церковь, родное село, да барская усадьба — вотъ, что воспитало Савельича, вотъ, чмъ онъ жилъ весь ‘свой’ вкъ. Не мудрствуя лукаво, не разсуждая о томъ, имютъ-ли помщики нравственное право владть крпостными, онъ по-христіански несъ выпавшій на его долю жребій. Онъ родился и умеръ рабомъ, но не былъ рабомъ лнивымъ и лукавымъ, онъ служилъ своимъ господамъ ‘не за страхъ, a за совсть’, и не тяготился своимъ подневольнымъ положеніемъ. Въ немъ нтъ и тни холопства,— онъ независимо держится и по отношенію къ своему воспитаннику, и даже къ старому барину (письмо его изъ крпости). Очевидво, онъ не чувствуетъ гнета крпостничества, и считаетъ себя членомъ семьи, съ которою сроднился до того, что и радости, и горести этой семьи — наполняютъ всю его одинокую, самоотверженную жизнь’. (Черняевъ) Онъ — врный рабъ, который свято исполняетъ свой долгъ дядьки дворявскаго недоросля. Недалекій и безтолковый, онъ не понимаетъ, что обязанности дядьки мняются съ годами питомца, и это ставитъ не разъ его, и его питомца въ комическія положенія. Но этотъ комизмъ забывается, когда мы видимъ Савельича, готоваго жертвовать своей жизнью за барчука (Пугачеву предлагаетъ свою голову взамнъ барской). Мораль y Савельича своеобразная: понятія о ‘чести’ y него свои. Узнавъ о проигрыш питомца, онъ совтуетъ ему не платить долга. ‘Скажи, говоритъ онъ, что родители теб и тратить-то, окромя какъ на орхи, запретили’. Онъ уговариваетъ своего барина поцловать руку Пугачева: ‘не упрямься! шепчетъ онъ. Плюнь! да поцлуй y злод… тьфу! y него руку!’ Упрямый и ворчливый, онъ добродушенъ и уступчивъ, и, если своей суетливостью и излишнимъ вниманіемъ ставилъ Гринева не разъ въ смшныя положенія, тмъ не мене, ему его баринъ за многое былъ обязанъ во время тхъ передрягъ, которыя выпали на его долю.

Литературная исторія повсти.

Наброски ‘Капитанской дочки’, сохранившіеся въ бумагахъ Пушкина, свдтельствуютъ о томъ, какъ много думалъ онъ о своемъ произведеніи. Сначала онъ предполагалъ героемъ повсти сдлать историческое лицо — Шванчича, — офицера, передавшагося Пугачеву и потомъ прощенному императрицей. Этотъ Шванчичъ — прототипъ Швабрина. Въ этомъ первоначальномъ наброск еще нтъ ни Гриневыхъ, ни Мироновыхъ, ни Савельича. Затмъ во второй редакціи повсти Пушкинъ героемъ длаетъ Башарина, молодого дворянина, отразившаго на себ нкоторыя черты Гринева, — онъ, впрочемъ, тоже является измнникомъ. Въ этомъ наброск есть уже намеки на любовь героя, бытовая сторона тогдашней русской жизни тоже намчается ясне. Башаринъ — тоже историческое лицо, о которомъ упоминается въ ‘Исторіи пугачевскаго бунта’. Впослдствіи Пушкинъ замнилъ его Буланинымъ и, наконецъ, Гриневымъ,— фамиліей тоже исторической.

Вліяніе на повсть Исторіи’.

Связь съ ‘Исторіей Пугачевскаго бунта’ въ повсти вообще очень замтна: описаніе блогорской крпости, ея гарнизона съ исторической точки зрнія врно, жалкое, но героическое сопротивленіе, оказанное Пугачеву офицерами, врными императриц, тоже срисовано съ дйствительности, детали расправы съ ними Пугачева, пониманіе Пугачева, — все основывается на фактическомъ матеріал ‘Исторіи’.

Литературныя вліянія на повсть.

Кром такихъ историческихъ вліяній, на ‘Капитанскую дочку’ были вліянія и литературныя. Съ карамзинскихъ повстей: ‘Бдная Лиза’ и ‘Флоръ Силинъ’ въ русскую литературу вошло обыкновеніе рисовать малозамтныхъ героевъ, въ ихъ сердцахъ русскіе литераторы любили отмчать неожиданныя, на первый взглядъ, черты тонкихъ и высокихъ чувствъ. Во многихъ тогдашнихъ журналахъ вплоть до Пушкина помщались не только сентиментальныя повстушки на такія темы, но даже въ отдл ‘сообщеній’ изъ разныхъ городовъ разсказывались различные подобные случаи героизма и добродтели мужиковъ, солдатъ, мелкихъ чиновниковъ и пр.,—словомъ, людей такихъ, съ которыми псевдоклассицизмъ никогда не связывалъ героизма. Дйствительный случай съ двушкой, которая пришла изъ Сибири въ Петербургъ подавать императору Александру I прошеніе о помилованіи ея ссыльнаго отца поддержалъ эту литературную ‘моду’. Этотъ подвигъ скромной провинціальной двушки разсказывался съ подробностями во многихъ тогдашнихъ журналахъ — онъ же вдохновилъ извстнаго французскаго писателя Ксавье-де-Местра на сочиненіе повсти: ‘La jeune Sibirienne’ и H. Полевого: ‘Параша-Сибирячка’. И дйствительный подвигъ Параши, и разсказъ Ксавье-де-Местра, и модеыя тогда повсти о смиренныхъ людяхъ, оказавшихся героями, несомннно, отразились на ‘Капитанской дочк’. Только сентиментальность, и даже ‘мелодраматичность’ всхъ этихъ произведеній, Пушкинъ сумлъ замнить спокойнымъ реализмомъ.

Бытовые романы Пушкина.

Къ ‘бытовымъ’ романамъ Пушкина надо отнести повсть ‘Дубровскій’, написанную еще до ‘Капитанской дочки’ въ 1832 году и ‘Повсти Блкина’.

‘Дубровскій’.

Въ повсти ‘Дубровскій’ Пушкинъ изобразилъ современную ему Россію: жизнь дворянъ въ ихъ помстьяхъ, недостатки тогдашней администраціи, нкоторыя черты крпостничества.

Троекуровъ.

Яркими красками обрисовалъ писатель старика-Троекурова, богача-помщика, въ душ котораго благородное странно перемшалось съ отвратительнымъ: крпостное право, богатство, и произволъ администраціи сдлали его деспотомъ-самодуромъ, который, ради прихоти, или изъ оскорбленнаго самолюбія, можетъ принести въ жертву и дружбу, и любовь къ дочери. Привольная жизнь Троекурова въ его имніи, его развлеченія, отношенія къ мелкимъ дворянамъ и уздной администраціи,— все это представлено въ повсти мастерски.

Старикъ-Дубровскій. Молодой-Дубровскій.

Не мене удачно изобразилъ Пушкинъ и старика-Дубровскаго: это — излюбленный писателемъ типъ — представитель захудалаго дворянства, y котораго отъ блестящаго прошлаго ихъ рода осталась только родословная, маленькое помстье и тонкое чувство чести, даже тщеславія… Пушкинъ самъ былъ не чуждъ этихъ чувствъ и не разъ ихъ изображалъ (‘Родословная моего героя’, Гриневъ-старикъ.). Мене удачными оказались молодые герои. Дубровскій-сынъ, благородный юноша, подобно отцу, воодушевленный высокимъ уваженіемъ къ дворянской чести, длается ‘романтическимъ разбойникомъ’ въ дух моднаго тогда романическаго героя Ринальдо-Ринальдини, грабитъ только богатыхъ, не прочь иногда наградить добродтель и наказать порокъ, — лицо, съ современной точки зрнія — нестественное. Его чистая и высокая привязанность къ Маш Троекуровой заставляетъ его отказаться отъ мести ея отцу, эта привязанность заставляетъ его отказаться и отъ личнаго счастья. Подобный типъ благороднаго разбойника-рыцаря,— очень популяренъ въ тогдашнихъ романахъ, переводныхъ и русскихъ. Впрочемъ, намъ людямъ ХХ-го вка, опасно говорить о неестественности такихъ типовъ, воспитанные на романической литератур, люди пушкинскаго времени были и въ жизни ‘романтиками’, какъ бывали и байронистами-Онгиными… Тмъ боле это возможно, что предлогомъ къ написанію повсти былъ дйствительный случай: другь Пушкина разсказывалъ ему объ одномъ дворянин, который сдлался разбйникомъ посл того, какъ его сосдъ не по праву завладлъ его имніемъ.

Маша Троекурова.

Маша Троекурова — образъ, блдно очерченный. Это — мечтательница, любительница романовъ, тихое и кроткое существо, которое безсильно и противъ самодурства отца, и противъ любви Дубровскаго, она придерживается искони-русскаго почитанія святости брака, хотя бы противъ воли заключеннаго.
Гораздо живе обрисованы второстепенные типы: гости Троекурова, чины уздной полиціи, мужики… Вс эти типы представляютъ собой яркій и сложный фонъ, разработавный искусно. Въ ‘Евгеніи Онгин’, напримръ, дйствуютъ только герои,— здсь же дйствуетъ масса, при томъ простонародвая,— это было новинкой для русской литературы того времени.

‘Повсти Блкина’.

‘Повсти Блкина’ представляютъ собою соединеніе различныхъ разсказовъ, различныхъ по настроенію и даже по стилю, очевидно, написанныхъ въ разное время. Пушкинъ соединилъ ихъ подъ общимъ названіемъ ‘Повсти Блкнна’, не желая, какъ извстно, подписывать своей фамиліи. Слишкомъ обострены были его отношенія къ тогдашей русской критик.

‘Выстрлъ’.

Повсть ‘Выстрлъ’, начинающая собою ‘Повсти Блкина’ — самая слабая по иде и по выполненію. Дйствіе повсти развертывается въ военной сред. Герой ея — Сильвіо, какой ‘таинственный незнакомецъ’, разочарованный, съ чертами байронизма, питающій долголтнюю месть въ сердц, оказывается, на дл очень чувствительнымъ, благороднымъ человкомъ, прощающимъ врага изъ сожалнія къ его жен.

‘Метель’.

Въ повсти ‘Метель’ разсказанъ курьезный случай о томъ, какъ дворянская двица по ошибк обвнчалась съ чужимъ, ей незнакомымъ юношей, и какъ она, только на четвертый годъ, встртила своего мужа. Въ повсти выведенъ сентиментально-романтическій герой Владимиръ и такая же героиня Марья Гавриловна. Чисто-русскимъ въ роман является выраженное въ немъ уваженіе къ святости обряда бракосочетанія: и героиня, и ея мужъ, незнакомые другъ съ другомъ, въ теченіе четырехъ лтъ считаютъ себя связанными той клятвой, которую они произнесли y алтаря.

‘Гробовщикъ’.

Повсть ‘Гробовщикъ’ — веселая шутка, съ примсью фантастики, во вкус модныхъ тогда повстей. Съ тонкимъ, почти гоголевскимъ юморомъ, охарактеризованъ герой повсти и его сосдъ, нмецъ Шульцъ. Единственный разъ, въ этой повсти, Пушкинъ заглянулъ въ жизнь русскаго ремесленника.

‘Станціонный Смотритель’.

Повсть ‘Станціонный Смотритель’ представляетъ собою трогательную исторію изъ жизни ‘маленькихъ людей’. Съ теплымъ сочувствіемъ разсказываетъ Пушкинъ о тяжелой жизни станціонныхъ смотрителей, о гор, постигшемъ его героя, когда его любимая дочь Дуня покинула его скромный домикъ, увлекшись прозжимъ. Старикъ спился съ горя и умеръ. Сочувствіе къ ‘униженнымъ и оскорбленнымъ’, которое впослдствіи нашло y насъ выразителя въ лиц Достоевскаго, впервые художественно выражено было Пушкинымъ. И до него сентиментальные писатели, врод Карамзина, изображали страдающихъ героевъ, стараясь вызывать къ нимъ состраданіе,— но эта ‘надуманность’ ихъ произведеній, этотъ сентиментализмъ, выражающійся въ навязываніи читателю своихъ чувствъ, слащавый тонъ,— все это длаетъ ихъ произведенія нехудожественными въ глазахъ современнаго читателя. Пушкинъ, великій писатель-реалистъ, т же чувства состраданія къ униженнымъ и оскорбленнымъ, возбуждаетъ y читателя объективнымъ и правдивымъ изображеніемъ жизни. Ta же идея, но другая манера письма.

‘Барышня-крестьянка’.

Повсть ‘Барышня-крестьянка’ вводитъ насъ въ жизнь современныхъ Пушкину ‘дворянскихъ гнздъ’. Передъ нами нехитрая любовь молодого барина Алекся Берестова и сосдней барышни — Лизы Муромской. Оба героя настроены на романическій ладъ, но это не мшаетъ имъ быть очень жизнерадостными. Русская деревня, помщичья жизнь обрисованы здсь добродушно и любовно,— въ повсти нтъ такихъ выпуклыхъ и мрачныхъ картинъ этой жизни, какъ въ ‘Дубровскомъ’.

Исторія села Горохина’.

‘Исторія села Горохина’ представляетъ собою остроумную шалость Пушкина: онъ высмялъ въ своемъ разсказ манеру письма нкоторыхъ историковъ. Вроятне всего, онъ мтилъ на сочиненіе Полевого: ‘Исторія русскаго народа’. Разсказъ ведется отъ имени Блкина. Это добродушный, недалекій человкъ, съ самыми поверхностными знаніями, но обуреваемый зудомъ писательства. Онъ не можетъ отличить существеннаго отъ несущественнаго и о самыхъ пустыхъ и мелкихъ событіяхъ и лицахъ деревенской жизни повствуетъ съ паосомъ. Жизнь деревни, съ комической стороны, представленa Пушкинымъ очень удачно. Живыя лица крестьянъ, въ своеобразномъ освщеніи Блкина, проходятъ передъ нами.

Драмы Пушкина.

Къ послднему періоду творчества Пушкина относится сочиненіе имъ небольшихъ драмъ, или, врне, драматическихъ сценъ. Большинство ихъ написаны въ 1830-омъ году въ сел Болдин, гд Пушкинъ жилъ во время холеры и откуда выбраться долго не могъ вслдствіе карантиновъ. ‘Скупой Рыцарь’, ‘Моцартъ и Сальери’, ‘Каменный Гость’, ‘Пиръ во время чумы’ — вс относятся къ 1830-му году. Ране въ 1826-омъ году была написана имъ ‘сцена изъ ‘Фауста’, и поздне — въ 1832-омъ года ‘Русалка’. Вс эти драмы, въ сущности, очень похожи, по композиціи, на ‘Бориса Годунова’, представляютъ собою отдльные психологическіе моменты, но не даютъ картины развитія страсти.
Передъ нами выведены характеры, воплощающіе общечеловческія страсти. На нсколькихъ страницахъ, въ двухъ-трехъ монологахъ, Пушкинъ рисуетъ удивительно сложные характеры. Въ этомъ — ихъ психологическій интересъ,— но эта способность великаго поэта въ немногихъ словахъ сказать многое лишаетъ его драмы всякаго сценическаго интереса.

‘Скупой Рыцарь’.

‘Скупой Рыцарь’ представляетъ собою, по глубин психологическаго анализа, по яркости образа, по ширин художественнаго замысла, всесторонне исчерпывающаго во всхъ подробностяхъ общечеловческій типъ скупца, истинно-шекспировское произведеніе.

Герой-психопатъ.

Въ изумительномъ, по сил и содержательности, монолог ‘Скупого Рыцаря’ Пушкинъ сумлъ изобразить, пожалуй, даже не типъ скупца, a типъ психопата, покореннаго ‘маніей величія’, ‘маніей преслдованія’, подчиненнаго ‘навязчивой иде’ (ide fixe) и переступившаго уже за предлы нормальнаго взгляда на жизнь. Это — мономанъ, который наслаждается ‘поэзіей зла’. Онъ понииаетъ прелесть убійства: ‘есть люди, говоритъ онъ,—
‘Въ убійств находящіе пріятность,—
Когда я ключъ въ замокъ влагаю, то же
Я чувствую, что чувствовать должны
Они, вонзая въ жертву ножъ: пріятно…
И страшно вмст…

Манія величія. Ide fixe.

Его ‘манія величія’ выражается въ томъ, что онъ, владлецъ несмтныхъ богатствъ, воображаетъ себя владыкой міра, онъ ‘царствуетъ’, полагая, что ему покорны и любовь, и добродтель, и поэзія, и злодйство… Но это — бредъ сумасшедшаго человка, который началъ съ собиранія денегъ, быть можетъ, съ мечтами устроить свое бытіе блестящимъ, и кончилъ тмъ, что деньги, средство для такого бытія, сдлалъ цлью. Онъ — не владыка, деньги — ‘не слуги и не друзья’ его, a господа, и онъ служитъ имъ, по словамъ его сына, ‘какъ алжирскій рабъ, какъ песъ цпной’. Его ‘ide fixe’ — наполнять свои сундуки: теперь передъ нимъ вся забота, вся цль жизни — наполнить ‘седьмой сундукъ, еще неполный’. Онъ обожаетъ свое золото психопатическою страстью (‘Какъ молодой повса…’). Онъ знаетъ исторію своихъ монетъ и съ наслажденіемъ преступника-психопата вслушивается въ ужасныя ихъ повствованія.

Манія преслдованія.

Онъ страдаетъ ‘маніей преслдованія’, такъ какъ ему кажется, что его сынъ, жизнерадостный и беззаботный Альберъ, y котораго атласные карманы не держатъ золота — хочетъ завладть его деньгами. Онъ готовъ клеветать на него герцогу, онъ готовъ думать, что Альберъ мечтаетъ объ его смерти, что онъ готовъ его обокрасть… Страдая маніей преслдованія, онъ вритъ истин своихъ подозрній — исчадію бреда. Трогательной чертой, смягчающей искаженный, нечеловческій обликъ старика, является проблескъ и въ его черствой душ прежняго рыцарскаго благородства, и потому на слова Альбера: ‘баронъ, вы лжете!’ — отвчаетъ вызовомъ.

‘Поэзія золота’.

Пушкину въ монолог помшаннаго скупца удалось изобразить мрачную ‘поэзію золота’. Оно — могущественное зло, оно ведетъ за собой сумасшествіе, преступленія, оно пропитано слезами и кровью, оно несетъ униженіе и рабство тмъ, y кого оно отсутствуетъ,— но оно не щадитъ и того, къ кому оно льется ркой. Скупой рыцарь говоритъ о тхъ лишеніяхъ, о тхъ страданіяхъ, которыхъ оно ему стоило: благороднаго рыцаря, слугу отечества и ближайшаго друга герцога оно превратило въ мрачнаго преступника, помшаннаго, клеветника и палача. Золото отнимаетъ y него жизнь. Передъ лицомъ герцога оно отомстило ему за его ужасную страсть, и онъ умираетъ рабомъ, съ крикомъ: ‘ключи мои! Ключи!’.

Альберъ.

Совершенною противоположностью старику-рыцарю представленъ его сынъ — Альберъ. Это — жизнерадостный, добродушный юноша, полный любви къ развлеченьямъ и утхамъ земной жизни. Онъ честенъ и благороденъ,— ни одна черная мысль не грызетъ его сердца. Онъ говоритъ свое amen, на пожеланія Соломона скоре получить наслдство, съ беззаботной шуткой, не вдумываясь въ смыслъ того, что онъ сказалъ. Альберъ полонъ рыцарскихъ понятій о чести,— слушая клевету отца, онъ не протестуетъ, когда тотъ говоритъ объ намреніяхъ сына убить его, но онъ не выдерживаетъ позорящихъ обвиненій въ попытк обокрасть отца.

Происхожденіе драмы.

Литературное происхожденіе драмы неясно. Во многихъ литературахъ удалось найти твпы ‘скупцовъ’, но никому изъ изслдователей не удалось доказать, что Пушкинъ зналъ именно эти произведенія. Если допускать литературныя вліянія на образъ скупого рыцаря, то, всего вроятне, можно эти вліянія отыскать въ сочиненіяхъ Байрона,— ихъ, по крайней мр, Пушкинъ читалъ наврно. Въ ‘Донъ-Жуан’ Байрона есть нсколько строфъ, посвященныхъ психологическому анализу скупости и отчасти ‘поэзіи золота’.

‘Моцартъ и Сальери’. Типъ героя.

Въ другой драм: ‘Моцартъ и Сальери’ Пушкинъ въ лиц героя — Сальери вывелъ образъ, нсколько напоминающій стараго барона. Сальери — тоже мономанъ, для котораго музыка — все въ жизни, ей служитъ онъ съ дтства, надъ ней онъ дрожитъ, какъ баронъ надъ своимъ золотомъ, онъ наслаждается ею такъ же, какъ баронъ своимъ золотомъ — тайкомъ, ‘про себя’ — онъ творитъ и сжигаетъ свои произведенія. Какъ для скупого барона каждый дублонъ полонъ смысла, полонъ краснорчивыхъ разсказовъ,—такъ для Сальери каждый музыкальный звукъ есть предметъ изученія, каждый звукъ полонъ значенія: ‘музыку’ онъ ‘разъялъ, какъ трупъ, поврилъ алгеброй гармонію’…

Сравненіе Сальери съ скупымъ рыцаремь.

Наконецъ, онъ достигъ счастья: достигъ совершенства, и слава ему улыбнулась — по его словамъ, онъ былъ счастливъ и ‘наслаждался мирно своимъ трудомъ, успхомъ, славой’… И на пути ему вдругъ всталъ Моцартъ. Такъ мирно наслаждается своимъ накопленнымъ золотокъ скупецъ-баронъ, и такой же разладъ въ его радость вноситъ мысль о наслдник,— жизнерадостномъ, легкомысленномъ юнош, къ которому перейдутъ его богатства… Скупой баронъ не пощадитъ никого, кто посягнулъ бы на его золото,— онъ даже сына готовъ погубить, только спасая свои сокровища,— такъ и Сальери убиваетъ своего друга, генія Моцарта, за то, что тотъ овладваетъ тайной музыкальнаго творчества,— овладваетъ безъ труда, безъ заботъ, благодаря геніальности своей натуры.
Онъ легко овладваетъ тмъ, къ чему всю жизнь стремился Сальери и чмъ онъ еще не овладлъ. Сальери упорно шелъ къ своей цли: онъ, какъ старый баронъ, выстрадалъ свое богатство безсонными ночами, дневными заботами, обузданными страстями: вотъ почему Сальери смущается видомъ беззаботнаго, жизнерадостнаго Моцарта, ‘гуляки празднаго’, который безъ всякаго ‘благоговнія’ относится къ музык,— его видъ доставляетъ Сальери т же муки, которыя терзаютъ сердце стараго барона, возмущеннаго мыслью о томъ, какъ въ его святилище ворвется его наслдникъ:
‘Безумецъ, расточитель молодой,
Развратниковъ разгульныхъ собесдникъ!
Оттого Сальери видитъ въ Моцарт такого-же ‘богохульника’, какъ баронъ — въ Альбер.
Съ ужасомъ баронъ думаетъ о томъ, какъ, посл его смерти, Альберъ —
‘Сундуки со смхомъ отопретъ,—
И потекутъ сокровища мои
Въ атласные дырявые карманы.
Онъ разобьетъ священные сосуды,
Онъ грязь елеемъ царскимъ напоитъ…’
За такое-же легкое отношеніе къ ‘святости’ музыкв Сальери возненавидлъ Моцарта. Онъ убиваетъ его потому, что видитъ въ этомъ свой долгъ, онъ поступаетъ, какъ фанатикъ, который убвиаетъ святотатца, осквернившаго святыню. Этотъ фанатикъ — есть уже мономанія, сумасшествіе. Таковъ Сальери въ изображеніи Пушкина.
Но онъ, кром того, и завистникъ,— онъ ‘глубоко, мучительно завидуетъ’ этому генію, который доказалъ ему его бездарность. Такъ завидуетъ скупой баронъ тому игроку, которому улыбнулось счастье, и онъ грудами загребаетъ золото — въ то время, когда ему, скупцу-страдальцу, приходится только ‘по горсти бдной’ приносить свою дань ‘богу золота’. Положеніе Сальери тмъ трагичне, что онъ — другъ Моцарта, что онъ преклоняется передъ нимъ, какъ передъ геніемъ,— въ немъ, слдовательно, не умерли еще человческія чувства, какъ въ душ скупого барона, въ душ котораго даже родственныя чувства погасли. И вотъ, чтобы заглушить эти человческія чувства, Сальери старается уврить себя, что онъ ‘долженъ’ убить Моцарта потому, что этотъ необъятный геній тмъ больше горя принесетъ людямъ, чмъ больше будетъ развертываться.
‘Нтъ! не могу противиться я дол
Судьб моей: я избранъ, чтобъ его
Остановить — не то, мы вс погибли,
Мы вс, жрецы, служители музыки!
Что пользы, если Моцартъ будетъ живъ
И новой высоты еще достигнетъ?
Подыметъ-ли онъ тмъ искусство? Нтъ!—
Оно падетъ опять, какъ онъ исчезнетъ,
Наслдника намъ не оставитъ онъ!
Что пользы въ немъ?Какъ нкій херувимъ,
Онъ нсколько занесъ намъ псенъ райскихъ
Чтобъ, возмутивъ безкрылое желанье
Въ насъ, чадахъ праха, посл умереть!’

Сложность душевной борьбы Сальери.

Такимъ образомъ, образъ Сальери гораздо сложне, чмъ образъ стараго барона: въ его душ — мономанія (преклоненіе передъ музыкой), манія величія (онъ готовъ былъ считать сбя ‘геніемъ’) усложняются борьбой оскорбленнаго самолюбія (сознаніе своего ничтожества), чувствомъ обиды на несправедливость въ нему небесъ (онъ, труженикъ, ниже ‘празднаго гуляки’), чувствами зависти и дружбы къ Моцарту и восхищеніемъ передъ его геніемъ (‘Ты Моцартъ — богъ!’). Изъ этой путаницы психологической онъ выходитъ путемъ софизмовъ, прикрывающихъ его преступленіе.

Моцартъ.

Какъ въ ‘Скупомъ Рыцар’, рядомъ съ барономъ, выведенъ его сынъ Альберъ, человкъ здоровый, нормальный,— такъ и въ драм ‘Моцартъ и Сальери’ Моцартъ — образъ человка, въ которомъ все уравновшено — и плоть, и духъ, у котораго ясный и простой взглядъ на міръ. Какъ ‘поэтъ’ Пушкина, онъ можетъ затеряться въ толп, можетъ оказаться ничтожне всхъ ‘ничтожныхъ земли’, и можетъ, въ моментъ вдохновенія, уйти въ міръ идеаловъ, міръ грезъ и звуковъ…

Литературная исторія драмы.

Литературная исторія этой драмы не выяснена. Вроятно, опера Моцарта ‘Донъ-Жуанъ’, поставленная около 30 года на петербургской сцен, возбудила интересъ Пушкина къ біографіи Моцарта, объ этомъ интерес свидтельствуют записки Смирновой. Знакомство съ жизнью Моцарта привело Пушкина къ образу Сальери,— и онъ драматизировалъ попавшій въ біографію Моцарта любопытный слухъ объ его насильственной сиерти.

‘Каменный Гость’. Донъ-Жуанъ.

Драма ‘Каменный Гость’ отличается отъ обихъ разобранныхъ піесъ. Героемъ ея является жизнерадостный Донъ-Жуанъ,— это олицетвореніе беззаботной юности. Юноша, полный любви къ жизни, онъ подкупаетъ читателя своею молодостью, своимъ безстрашіемъ, искренностью и способностью увлекаться. Черты Альбера и Моцарта въ этомъ образ нашли развитіе и углубленіе. Донъ-Жуанъ никого не боится (‘Я никого въ Мадрит не боюсь!’ — восклицаетъ онъ безъ всякаго хвастовства). Онъ, весь яркое воплощеніе жизни, не боится смерти,— ей онъ глядитъ прямо въ глаза…
‘Что значитъ смерть? За сладкій мигъ свиданья
Безропотно отдамъ и жизнь!’
И онъ доказываетъ справедливость этихъ словъ: онъ знаетъ, что придетъ на его свиданье статуя коиандора, и онъ, всетаки, идетъ на это свиданье, идетъ на встрчу стату, безстрашно протягиваетъ ей руку и погибаетъ, призывая имя той женщнны, которая въ тотъ моментъ владла его сердцемъ!
Самъ легко относясь къ своей жизни, онъ не церемонится и съ жизнью другихъ и свой путь со смхомъ усыпаетъ тлами убитыхъ.

Отношеніе къ женщинамъ. ‘Поэзія любви’.

Въ отношеніяхъ къ женщинамъ Донъ-Жуанъ всегда искрененъ, онъ увлекается постоянно, и всякое новое увлеченіе кажется ему настоящей любовью. Въ своей небольшой піес Пушкинъ обрисовалъ два только увлеченія,— и въ обоихъ его герой рисуется во весь ростъ: его пламенныя рчи, полныя искренней страсти, его безумная отвага, полное отсутствіе думъ о прошломъ (‘Недолго насъ покойницы тревожатъ’), и о будущемъ — таковъ этотъ обаятельный юноша, служащій ‘поэзіи любви’ съ такимъ же самозабвеніемъ, съ какимъ скупой рыцарь служитъ ‘поэзіи золота’, Сальери — ‘поэзіи музыки’. Въ противоположность обоимъ этимъ мрачнымъ героямъ, Донъ-Жуанъ всегда счастливъ: когда ему общано свиданье, онъ счастливъ, какъ ребенокъ: ‘Я счастливъ! Я пть готовъ, я радъ весь міръ обнять! — восклицаетъ это обаятельное дитя, опасное своимъ дтскимъ эгоизмомъ, своей беззаботностью…

Отношеніе къ Донъ-Жуану.

Ему подъ-пару Лаура, которая хочетъ жить только настоящимъ, которая о будущемъ думать не хочетъ,— для нея Донъ-Жуанъ — ‘врный другъ, втреный любовникъ’, она ни въ чемъ не упрекаетъ его, такъ какъ сама наслаждается только настоящимъ. Но не такъ относятся въ этому ‘ребенку’ люди, серьезно смотрящіе на жизнь, люди, знающіе муки прошлаго и страхъ предъ будущимъ: устами Донъ-Карлоса они называютъ его ‘безбожникомъ’ и ‘мерзавцемъ’. Въ этихъ словахъ осуждается Донъ-Жуанъ за отсутствіе ‘принциповъ’, за непризнаваніе ‘законовъ’ божескихъ и человческихъ, за незнаніе тхъ самоограниченій, которыми люди, живущіе въ обществ, связали себя, ограждаясь другъ отъ друга.
Еще другой взглядъ высказывается въ піес о Донъ-Жуан устами Донны Анны,— она повторяетъ ‘ходячее мнніе’ о немъ: онъ ‘хитеръ’, онъ — ‘демонъ’, онъ — ‘безбожный развратитель’. Это мнніе — сужденіе толпы, которая не всмотрлась въ сердце Донъ-Жуана.

Couleur locale.

Пушкинъ дйствіе своей пьесы пріурочилъ къ Испаніи, стран, которая создала вчный типъ Донъ-Жуана. Онъ сумлъ въ монолог Лауры:
‘Приди… Открой балконъ. Какъ небо тихо!
Недвижимъ теплый воздухъ…
Ночь лимономъ
И лавромъ пахнетъ!..’

‘Любовь’ въ этой драм.

— нарисовать дивный пейзажъ южной ночи. Пушкинъ сумлъ и ‘любовь’ изобразить въ этой піес своеобразную, непохожую на увлеченія дикарки Земфиры, на страсть Заремы, на мечтательную любовь Татьяны, на чистую преданность Маши Мироновой… Пушкинъ сознательно изобразилъ этотъ ‘couleur locale’ во вкус романтиковъ,— его не удовлетворялъ ‘Донъ-Жуанъ’ Мольера, въ которомъ ‘любовь’ героя потеряла, по его мннію, вс испанскія черты. Образъ Донъ-Жуана ему нарисовать было нетрудно, потому что и въ немъ, какъ въ Альбер и въ Моцарт, онъ могъ чувствовать кое-какія свои собственныя черты.

Литературная исторія драмы.

Происхожденіе драмы необходимо связать съ интересомъ Пушкина къ опер Моцарта ‘Донъ-Жуанъ’, съ большимъ успхомъ шедшей въ 30-хъ годахъ въ Петербург. Существуетъ мнніе, что даже содержаніе драмы во многихъ деталяхъ соприкасается съ либретто оперы (соч. абб. де-Понте).

‘Пиръ во время чумы’.

‘Пиръ во время чумы’ представляетъ собою вольный переводъ трагедіи Вильсона: ‘The city of the plague’. Общество молодежи собирается пировать на улицахъ зачумленнаго города, молодежь потеряла надежду на спасенье и хочетъ послднія минуты земной жизни провести радостно, среди гробовъ и стоновъ умирающихъ, съ бокаломъ вина въ рукахъ, глядя въ глаза безобразной смерти. Пушкинъ въ свой переводъ ввелъ удивительно-сильный ‘гимнъ’ въ честь чумы, котораго нтъ въ оригинал.

‘Русалка’.

Драма ‘Русалка’, написанная въ 1832-омъ году, стоитъ особнякомъ отъ всхъ разобранныхъ. Это — любопытная попытка создать русскую драму, опирающуюся на народныя псни, на народные обряды и чисто-народный бытъ.
Особенно типичнымъ нарисованъ въ драм старикъ-мельникъ. Это — мужикъ ‘себ на ум’, грубоватый и падкій на золото, онъ на жизнь смотритъ практически до цинизма. Но горе дочери и его сломило,— онъ сходитъ съ ума посл ея самоубійства. Образъ князя и дочери мельника обрисованы не такъ ярко, не такъ выпукло… Прекрасна картина свадебнаго пиршества: здсь много движенія, много жизни. Чисто-русскими чертами обрисованы вс здсь дйствующія лица.

Литературная исторія драмы.

Литературная исторія драмы ‘Русалка’ выяснена акад. Ждановымъ. Это — руссификація нмецкой оперы ‘Das Donauweibchen’ Генслера, которая въ русскомъ перевод, подъ названіемъ ‘Русалка’, шла съ успхомъ на петербургской сцен. Интересъ Пушкина къ литературно-народной поэзіи выразился въ созданіи этой піесы.

Пушкинъ, какъ личность. Его откровенность. Впечатлительность. ‘Многогранность’ его души. Исторія его міросозерцанія.

Пушкинъ замчателенъ не только какъ писатель, но и какъ человкъ, какъ ‘личность’… Въ своихъ произведеніяхъ онъ выразилъ вс свои нравственныя черты, вс настроенія, всю исторію своего міровоззрнія. Среди русскихъ писателей нтъ другого писателя, боле откровеннаго и искренняго, чмъ Пушкинъ. Быть можетъ, только Левъ Толстой, и то отчасти, походитъ на него. Эта откровенность и искренность сдлали то, что въ распоряженіи біографа оказывается масса наблюденій относительно Пушкина,— наблюденій, въ которыхъ много противорчивыхъ показаній. Отличаясь необыкновенной впечатлительностью, всегда ‘преданный минут’ (слова самого Пушкина), онъ слишкомъ подчинялся всевозможнымъ воздйствіямъ извн, обладая широкой, всеобъемлющей душой, онъ въ ней находилъ отзвукъ на вс эти впечатлнія. Его лирика и письма лучше всего рисуютъ намъ съ этой стороны нашего великаго писателя: онъ заразъ могъ жить самыми разнообразными интересами, хорошо себя чувствовать въ обществ различныхъ друзей. Такая широкая отзывчивость и ‘многогранность’ его души спасли его отъ односторонности: оттого въ жизни, и въ творчеств онъ такъ существенно отличается отъ такихъ, напримръ, одностороннихъ писателей, какъ Жуковскій, Лермонтовъ, Байронъ и под. Но эти-же особенности его долго мшали ему выработать опредленность идеаловъ,— нравственныхъ, политическихъ, религіозныхъ и эстетическихъ. Лишь ко второй половин его жизни (въ сел Михайловскомъ) опредляются его взгляды на жизнь и творчество. Во всякомъ случа, исторія ‘скитаній его мысли’ очень поучительна: путем ошибокъ, исправленій, страданій онъ достигъ высокаго просвтлнія своей души. Этому ‘просвтлнію’ помогла основная черта пушкинской души — ‘любовь къ людямъ’ — черта, которая красной нитью проходитъ въ его поэзіи съ лицейскихъ стихотвореній до послдняго періода.

Любовь къ людямъ.

Пушкинъ могъ быть несправедливъ, могъ придирчиво относиться къ людямъ, могъ сердиться на обидчиковъ, но это все были вспышки его страстной натуры,— къ людямъ вообще, къ человчеству онъ относился всегда только съ глубокимъ чувствомъ гуманности. Онъ могъ дко и обидно ругаться въ своихъ эпиграммахъ, но онъ никогда съ такимъ враждебнымъ равнодушіемъ не относился къ людямъ, какъ Лермонтовъ,— онъ не брался учить ихъ, какъ Гоголь,— онъ просто любилъ людей, любилъ жизнь,— и эта любовь была великою воспитывающею силою, которая привела самого Пушкина къ примиренію съ жизнью, къ признанію, что надо прощать въ ней зло за наличность добра.

Ширина этого чувства.

Его любовь чужда эгоизма. Оттнки ея не поддаются учету: и къ друзьямъ, и къ женщинамъ, и къ молодежи, и къ природ, и къ Богу, и къ императору Николаю, и къ декабристамъ онъ сумлъ отнестись любовно. Пвецъ земли,— онъ полюбилъ и тотъ міровой порядокъ, который управляетъ земной жизнью.
‘Все благо. Правъ судьбы законъ’.

Любовь къ жизни.

Эта жизнь развернулась передъ нимъ полная страданій, но онъ все-таки хочетъ жить, ‘чтобъ мыслить и страдать’. И въ то же время онъ смерти смотритъ прямо въ глаза: лаская младенца, онъ спокойно думаетъ, что долженъ уступить мсто на земл подростающему поколнію.
‘Мн время тлть, теб цвсти!..’ — говоритъ онъ младенцу. Равнодушіе природы къ жизни и смерти — и молодежи къ старости не наполняетъ его ненавистью,— онъ чуждъ даже зависти. Въ этомъ — великая философія Пушкина, выросшая изъ его чувства ‘любви’. Оттого Пушкинъ успокаиваетъ такъ, какъ ни одинъ другой поэтъ.

Любовь къ свобод. Любовь къ правд.

Другой чертой его души было неумирающее въ ней стремленіе къ ‘свобод’. Онъ съ дтства отстаивалъ свою ‘личность’ отъ посягательства воспитателей, друзей, свта и правительства. Въ этомъ отношеніи онъ былъ неуступчивъ, и до могилы оставался ‘неуимчивымъ’. За эту ‘свободу’ онъ положилъ свою жизнь, такъ какъ жилъ въ обществ, которое давило его личность предразсудками, злобой, политическимъ гнетомъ… Это стремленіе къ свобод, освященное любовью, вызвало съ его лиры немало вдохновенныхъ звуковъ: въ ‘жестокій вкъ’ онъ ‘славилъ свободу’ и будилъ ‘чувства добрыя’ въ своихъ слушателяхъ. Онъ былъ пвецъ ‘правды’,— художественной (реализмъ) и жизнееной: онъ самъ былъ всегда правдивъ передъ собой и передъ слушателями. Во имя этой правды онъ казнилъ Алеко, Онгина, Годувова, Мазепу, Швабрина,— и превознесъ Татьяну, Машу Миронову.
Если онъ сказалъ, что въ жизни —
‘Тьмы низкихъ истинъ намъ дороже
Насъ возвышающій обманъ’. (‘Герой’).
То онъ говорилъ только о ‘возвышающемъ’ обман, т. е. томъ, который подымаетъ человка въ область ‘идеаловъ’, ведетъ въ область красоты и истины — область, которой на земл, пожалуй, и не отыщешь.
Пвецъ ‘правды’, онъ потому ршительно возсталъ противъ всякой ‘ложной мудрости’, сказавъ:
‘Да здравствуютъ музы, да здравствуетъ разумъ!
Ты, солнце святое, гори!
Какъ эта лампада блднетъ
Предъ яснымъ восходонъ зари,
Такъ ложная мудрость мерцаетъ и тлетъ
Предъ солнцемъ, безсмертнымъ ума.
Да здравствуетъ солнце, да скроется тьма!’
(‘Вакхич. псня’)

Свободомысліе Пушкина.

Пушкинъ не могъ сдлаться ‘фанатикомъ’: его стремленіе къ свобод личности, мшало ему поработиться какой-нибудь одной иде, исканіе ‘правды’ заставляло избгать всякой односторонности. Оттого онъ не сдлался ни декабристомъ, ни крайнимъ монархистомъ, оттого онъ въ религіозномъ отношеніи не былъ церковникомъ, и, всегда любя Бога, могъ въ юности вольно отзываться о лицахъ св. Писанія, въ художественномъ отношеніи онъ былъ также ‘свободомыслящимъ’, сдлавшись эклектикомъ, который отозвался на вс литературныя направленія, вс ихъ перебралъ, и многимъ отъ всхъ воспользовался. Это ‘свободомысліе’ (въ широкомъ значеніи этого слова) сдлало его жизнь особенно тяжелой въ эпоху николаевской Россіи, съ ея формализмомъ.

Значеніе Пушкина.

Значеніе Пушкина заключается въ томъ, что онъ —
1) подвелъ итоги всей предшествовавшей ему русской литератур,— вс литературныя направленія ХІІІ-го вка нашли откликъ въ его творчеств.
2) Онъ первый изъ русскихъ писателей сумлъ опредлить поэтическую цнность древнерусской письменности и народнаго творчества. Въ этомъ отношеніи, глубоко справедливо изреченіе Герцена, что ‘Петръ Великій бросилъ вызовъ Россіи, и она отвтила ему Пушкинымъ’.
3) Россія въ Пушкин раскрыла вс свои душевныя силы, въ немъ нашла равновсіе въ борьб двухъ противорчивыхъ настроеній. Древняя Русь отвернулась отъ плоти (аскетизмъ) и христіанство поняла, какъ умерщвленіе плоти, восемнадцатый вкъ, жившій послдними отзвуками Возрожденія, отвернулся отъ христіанства въ сторону плоти, въ сторону ‘свтскаго житія’, увлекся преклоненіемъ предъ земной жизнью. Пушкинъ помирилъ плоть и духь въ великомъ чувств любви въ жизни, къ земл, къ ближнимъ… Онъ — поэтъ земли, поэтъ любви, сумвшій опредлить духъ въ плоти. Такимъ образомъ, въ исторіи русскаго самосознанія онъ воплощаетъ собою моментъ истинно-христіанскаго пониманія жизни — христіанства, очищеннаго отъ византійскихъ средневковыхъ искаженій. Реформа Петра заставила русскій народъ жить въ теченіе ХIII-го вка интенсивной жизнью и придти къ самоопредленію. Пушкинъ и былъ результатомъ этого самоопредленія.
4) Но Пушкинъ не только подвелъ итоги прошлой литературной жизни,— онъ намтилъ и все содержаніе послдующей. Поэтому изреченіе Герцена можно измнить такъ: ‘Пушкинъ бросилъ Россіи вызовъ, и она отвтила ему Гоголемъ, Тургеневымъ, Гончаровымъ, Л. Толстымъ, Достоевскимъ и другими великими и малыми писателями ХІХ-го вка’.
5) Онъ сумлъ поэзію сдлать врнымъ зеркаломъ своей личной и русской общественной жизни.
6) Онъ нашелъ поэзію въ проз, прочувствовалъ ‘поэзію дйствительности’. Этимъ онъ необъятно расширилъ предлы русской литературы.
7) Проникнувъ въ духъ русской народвости, не только въ народной поэзіи, но и въ разныхъ слояхъ (дворяне, крестьяне) прошлой и современной ему жизни,— онъ создалъ національную, оригинальную русскую литературу, до него въ ХIII-мъ вк она почти сплошь была заимствованной, или подражательной,— она только пробивалась къ націовальности.
8) Съ нимъ связана реформа русскаго поэтическаго языка и художественныхъ пріемовъ. Будучи художникомъ-эклектикомъ,— онъ никогда надолго не подчинялся одной опредленной литературной школ: отъ классиковъ онъ взялъ изящество и чувство мры, отъ романтиковъ — интересъ къ духу различныхъ народовъ и эпохъ, умніе соблюдать couleur locale, historique и ethnographique, любовь къ старин, къ народной поэзіи, свободу творчества, художественный реализмъ. Въ исторіи европейскаго романтизма онъ занимаетъ почетное мсто (его ‘Борисъ Годуновъ’ предшествуетъ ‘Кромвелю’ Гюго).
9) У насъ онъ былъ первымъ пвцомъ ‘свободной личности’, не уединенной въ ‘прекраснодушіе’ Жуковскаго, a стоящей лицомъ къ лицу съ жизнью своего времени.
10) Онъ внесъ ‘идейность’ въ русскую литературу. Онъ увидлъ ясно въ жизни добро и зло. Реалистъ, по манер письма, онъ былъ идеалистомъ въ выбор сюжетовъ и обрисовк героевъ: изъ дйствительности настоящей и прошедшей онъ выбиралъ всегда наиболе красивое, или хорошее,— даже въ ‘зл’ онъ умлъ находить искры добра. Въ его безмрной благожелательности къ ‘земл’ тонутъ его немногочисленныя обличееія ‘зла’, выраженныя въ сатирахъ и эпиграммахъ.
11) ‘Идейность’ его произведеній была не только моральнаго характера, онъ, человкъ 20-ыхъ годовъ, сумлъ заглянуть въ т интересы, которыми русское общество стало интересоваться поздне. Тавъ, онъ первый изъ нашихъ писателей отвтилъ на нкоторые вопросы соціальвой жизни (отношеніе человка къ обществу, свобода личности, ‘идейное преступленіе’), онъ первый изъ русскихъ литераторовъ далъ образы героевъ-психопатовъ. Въ этомъ отношеніи онъ берется разршать труднйшія задачи новйшей русской литературы (Достоевскій). Не зная философіи Гегеля, онъ самъ пришелъ въ своемъ творчеств къ проповди ‘примиренія’, оправданія ‘дйствительности’. Независимо отъ Шеллинга, онъ подошелъ къ пониманію его эстетики (взглядъ на поэзію). Все это указываетъ на геніальную прозорливость Пушкина. Онъ былъ ‘великимъ сыномъ’ не только своей родины, но и своего вка.

Николай Васильевичъ Гоголь.

(1809—1852 г.).

Біографія Гоголя. Мать.

Николай Васильевичъ Готоль родился 19-го марта 1809 г. въ достаточной малороссійской помщичьей семь. Раннее дтство его протекло въ небольшомъ имніи отца Полтавской губерніи — Васильевк, или Яновщин. Отецъ будущаго писателя былъ человкъ добрый и сердечный, надленный живымъ умомъ. Онъ былъ талантливый разсказчикъ, самъ былъ не чуждъ литературныхъ занятій,— хорошій знатокъ малороссійской жизни и народной поэзіи, онъ сочинилъ нсколько веселыхъ бытовыхъ комедій-шутокъ {Посл его смерти была напечатана его комедія: ‘Простакъ’, кром того, сочинилъ онъ еще комедію: ‘Собака-овца’,—но она до насъ не дошла.}. Онъ вообще интересовался театральнымъ дломъ: былъ самъ хорошимъ актеромъ и режиссеромъ въ домашнемъ театр своего сосда и далекаго родственника (по жен) — богача-магната Трощинскаго, екатерининскаго вельможи, который доживалъ свои пышные дни въ деревн. Благодаря широкому гостепріимству, Трощинскій былъ постоянно окруженъ толпой сосдей, родственниковъ, друзей и прихлебателей. Сюда, въ деревню, угасающій вельможа занесъ привычки блестящаго двора Екатерины: постоянныя увеселенія, музыка, театръ, гулянья создали изъ его дворца мсто утонченныхъ развлеченій. Для захолустныхъ помщиковъ-сосдей его имніе было ‘Аинами’ — мстомъ, гд развивались ихъ умственные интересы и эстетическіе вкусы. Подъ живымъ впечатлніемъ театральныхъ развлеченій въ этихъ ‘Аинахъ’, и отецъ Гоголя взялся за сочиненіе своихъ пьесъ изъ народной малороссійской жизни. Мать Н. В. Гоголя была женщина очень добрая — ‘золотого сердца’, впечатлительная до болзненности и очень религіозная, она сумла эту черту своей души рано привить и своему сыну. Такимъ образомъ, отъ отца унаслдовалъ онъ наклонность къ сочинительству, отъ матери — тотъ религіозный складъ міровоззрнія, который, съ годаии, все замтне развивался въ немъ, покоряя вс другія черты его многосторонней, сложной души {Впрочемъ, религіозность матери отличалась тмъ своеобразнымъ характеромъ, который такъ типиченъ былъ для міросозерцанія людей древней Руси,— безотраднымъ аскетизмомъ вяло отъ этой религіи. Власть надъ міромъ наивно длилась между Богомъ и дьяволомъ, и человкъ длался какой-то игрушкой въ ихъ рукахъ: ‘воля Бога’ направляла жизнь человка на ‘неисповдимые пути’, и личная воля человка парализовалась такимъ пониманіемъ жизни, награда, или наказаніе за гробомъ,— вотъ исходъ человческаго бытія. Гоголь на всю жизнь запомнилъ разсказъ матери о страшномъ суд: ‘одинъ разъ я просилъ васъ разсказать мн о страшномъ суд, и вы мн, ребенку, такъ хорошо, такъ понятно, такъ трогательно разсказали о тхъ благахъ, которыя ожидаютъ людей за добродтельную жизнь, и такъ разительно, такъ страшно описали вчныя муки гршныхъ, что это потрясло и разбудило во мн всю чувствительность, это заронило и произвело впослдствіи во мн самыя высокія мысли!’ Очевидно, религіозные идеалы древней Руси не были вытравлены изъ русскаго самосознанія XVII-ымъ и XVIII-омъ столтіями,— они дожили въ сердцахъ русскихъ людей (особенно въ провинціи) до XIX в. и создали такихъ людей, какъ мать Гоголя, дали матеріалъ для нкоторыхъ типовъ Островскаго, для тургеневской Лизы Калитиной.}. Весело и беззаботно текли дтскіе годы Гоголя въ мирной, счастливой семейной обстановк. Впечатлительный и живой мальчикъ всматривался жадно въ жизнь окружавшихъ его людей — дворянъ-помщиковъ и крестьянъ, a также въ картины своеобразной малороссійской природы. Онъ рано полюбилъ родные малороссійскіе обычаи, псни, даже пляски… Въ дом Трощинскаго онъ съ дтства полюбилъ театръ. Вроятно, и самый обликъ Трощинскаго заинтересовалъ его.

Вліяніе малороссійской природы и народности. Гоголь въ дтств. Интересъ къ старин.

И природа, и народъ, воспитавшіе Гоголя, отличаются своеобразными чертами. ‘Есть какая-то затаенная грусть въ малороссійской природ, говоритъ Н. А. Котляревскій, въ ней нтъ ни строгости, ни энергическаго величія природы сверной, ни жгучей, страстной красоты настоящаго юга, ея красота, по преимуществу, томная, мечтательная, какъ греза, безъ ясныхъ очертаній и сильнаго движенія. Народъ, живущій издавна среди этой природы, одаренъ и соотвтствующими чертами характера — идиллическимъ настроеніемъ души, переходящимъ иногда въ волевую слабость, грустною мечтательностью, которая всегда споритъ съ весельемъ, и живой, но не грандіозной фантазіей. Природа надлила малорусскій народъ, кром того, особымъ даромъ — юморомъ, столь типичнымъ для всхъ, даже скромныхъ, представителей этой національности. Трудно опредлить точно, въ чемъ этотъ даръ заключается, иногда это просто комическая жилка, способность оттнить въ предмет, или въ вопрос его смшную сторону, чтобы позабавиться — такъ, для невинной потхи, иногда — это своеобразный взглядъ на вещи, ищущій въ насмшк противовса грусти и ограждающій себя смхомъ отъ слишкомъ печальныхъ выводовъ и размышленій’. Ужъ въ ребенк-Гогол ясно казались типичныя племенныя черты малоросса: съ наклонностью отдаться иногда чувствамъ сентиментальной мечтательности, онъ соединялъ способность порою смотрть на жизнь съ точки зрнія юмориста. И сентиментальность, и юморъ свидтельствуютъ о томъ, что человкъ, надленный этими качествами, живетъ, обыкновенно, своей собственной жизнью, можеть среди людей жить уединенно въ ‘своемъ мір’. Таковъ былъ Гоголь уже въ дтств: скрытность, умніе маскировать свои настроенія — черты, ему тоже присущія, вытекали изъ основныхъ особенностей его души. Съ дтства привыкъ Гоголь интересоваться не только настоящимъ, но и прошлымъ Малороссіи, оно было полно поэзіии жизни: Малороссія имла свою бурную исторію, и разсказы о томъ, что было пережито родиной — съ дтства занимали и увлекали его. ‘Эхъ, старина, старина!—восклицаетъ Гоголь, что за радость, что за разгулье падетъ на сердце, когда услышишь про то, что давно-давно, и года ему и мсяца нтъ, дялось на свт!’ Интересъ Гоголя къ исторіи Малороссіи отчасти объясняется тмъ, что предки его играли нкоторую роль въ ея прошломъ.
Такимъ образомъ, воспитаніе Гоголя очень отличалось отъ того, которое получилъ Пушкинъ,— тотъ воспитывался на французскій ладъ, въ кругу интернаціональныхъ интересовъ и идей и лишь поздне самъ подошелъ къ народу русскому — Гоголю пришлось въ жизни поступить наоборотъ: выросши на впечатлніяхъ чисто-національныхъ онъ лишь потомъ пытался, отчасти подъ вліяніемъ Пушкина, войти въ кругъ общечеловческих идей.
Десяти лтъ отъ роду Гоголь былъ отданъ въ полтавскую гимназію, a затмъ, черезъ два года, его отдали въ Нжинскій институтъ.

Гоголь въ лице.

Школа эта (съ 1821—1828) для талантливаго мальчика не была въ тягость, здсь натуры его не ломали,— онъ росъ здсь свободно, и долго, не выдаваясь ничмъ, незамченный никмъ, свободно развивалъ свои дарованія въ кругу товарищей. Науками занимался Гоголь немного, зато въ послдніе годы пребыванія въ лице весь свой досугъ отдавалъ литературнымъ занятіямъ, рисованью и развлеченіямъ театральнымъ {Онъ выступалъ съ большимъ успхомъ въ роляхъ ‘старухъ’. Лучшая его роль была роль Простаковой.}. Кром того, интересы дома онъ перенесъ въ школу и сумлъ здсь вокругъ себя создать цлый кружокъ молодыхъ любителей литературы и театра. Особенно сошелся онъ съ A. C. Данилевскимъ, сосдомъ по имнію, съ Высоцкимъ и братьями Прокоповичами. Друзья Гоголя слдили за всми новинками русской литературы, завели даже свою особую библіотеку, издавали журналъ, подъ названіемъ ‘Звзда’, и устроили въ лице театръ, который привлекалъ даже жителей г. Нжина. Такимъ образомъ, совершенно справедливо указаніе на то, что если жизнь въ Нжин мало дала положительныхъ знаній Гоголю, то все же содйствовала его общемy развитію. Какъ общество товарищей въ Царскосельскомъ лице и могло Пушкину развить его душевныя силы, создавъ среду, для этого благопріятную, такъ и для Гоголя жизнь въ кругу сочувствующей ему молод помогла расширить его кругозоръ, развить и углубить его поэтическіе и вообще художественные интересы. Если онъ мало учился, зато онъ много читалъ. Кром того, найдя въ товарищахъ ‘публику’, которая съ удовольствіемъ поощряла его остроумные выходки, онъ далъ теперь полную свободу своей наблюдательности и своему прирожденному юмору. Въ его уцлвшихъ школьныхъ опытахъ-сатирахъ и памфлетахъ — сохранились слды его критическаго, лукаво-смшливаго отношенія и къ лицейскому начальству, и къ жителямъ города Нжина, и къ хохламъ-мужикамъ, чмъ-нибудь привлекавшимъ его глазъ.

Меланхолія Гоголя и ея причины. ‘Исканія правды’. Гоголь — ‘загадочная натура’.

Но уже на школьной скамь зналъ Гоголь и томительвыя, тоскливыя настроенія той грусти, которая навсегда сдлалась спутникомъ этого, самаго веселаго, русскаго писателя. Источникъ этой юношеской грусти скрывался въ томъ серьезномъ отношеніи къ труднымъ вопросамъ жизни, которые уже съ юношескихъ лтъ стали волновать его душу. Живой, веселый и насмшливый въ кругу друзей,— Гоголь наедин съ собою длался инымъ. Въ раннихъ его письмахъ, писанныхъ изъ лицея, обрисовывается онъ, какъ ‘искатель правды’, какъ моралистъ, съ строгимъ взглядомъ на жизнь. Эти полудтскія, полуюношескія ‘исканія правды’ выражены въ его письмахъ такимъ дланнымъ, неестественнымъ стилемъ, что можно усумниться, дйствительно ли эти вопросы серьезно мучили сердце юноши, не были ли однимъ только кокетничаньемъ съ самимъ собой и съ высокими чувствами… Но такое ‘исканіе правды’ не угасало y Гоголя съ годами,— напротивъ, все глубже вростало въ его душу. Это обстоятельство заставляетъ серьезно относиться къ его дтскимъ ‘тревогамъ’, признать ихъ искренность и серьезность. Незадолго до окончанія курса въ лице писалъ онъ своей матери письмо въ которомъ представляетъ себя ‘загадочной натурой’, говоритъ о томъ, сколько горя онъ вынесъ въ жизни, какъ хорошо знаетъ онъ оборотную сторону жизни. Все это было преувеличеніемъ, такъ какъ дйствительнаго горя Гоголь въ т годы еще не зналъ, но онъ въ своемъ сердц, очевидно, выстрадалъ много воображаемаго горя,— и это свидтельствуетъ о необыкновенной сложности и, дйствительно, загадочности его сердца. Онъ сумлъ отъ людей скрыть трагедію своей души и лишь передъ самимъ собою, да передъ матерью старался представить эту трагедію мучительне и выразительне. ‘Преувеличивать Гоголь любилъ и поздне: ему всегда казалось, что жизнь на него смотритъ гораздо боле страшными глазами, чмъ это было на самомъ дл, но эти раннія жалобы на одиночество, на неловкое, трудное, страдательное положеніе среди людей — показатели, хотя и неопредленнаго, но всетаки весьма вдумчиваго отношенія юноши къ тому, мимо чего мы, обыкновенно, въ юности проходимъ, то есть къ общему смыслу жизни, который для большинства теряется за раздробленными впечатлніями отдльныхъ минутъ и частныхъ будничныхъ столкновеній’ (Котляревскій).

Честолюбіе’ Гоголя. Мечты о ‘служеніи родин’.

Уже на школьной скамь Гоголь развилъ въ себ чувство честолюбія. Онъ понялъ очень скоро, что головой стоить выше своихъ товарищей, привычка высмивать чужія слабости могла только содйствовать развитію въ немъ этого самомннія. Все это сказалось очень курьезно въ тхъ поученіяхъ, которыя онъ въ своихъ письмахъ расточалъ своей матери, это выразилось и въ тхъ тщеславныхъ мысляхъ, что онъ, особенное существо, иметъ какую-то особую миссію — служить великую службу отечеству {Нкоторые біогрaфы Гоголя объясняють эти мечты также и тмъ обстоятельствомъ, что Гоголь въ лице увлекался изученіемъ ‘естественнаго права’. Талантливый учитель его Блоусовъ сумлъ развить въ немъ жажду общественной дятельности, которая и представлялась юнош, какъ борьба на право, борьба съ неправосудіемъ и съ тми людьми, которые своими пороками вносили его въ жизнь.}. Это самомнніе Гоголя, съ другой стороны, унижало, въ его глазахъ, всхъ окружавшихъ его. ‘Какъ тяжело быть зарыту вмст съ созданіями низкой неизвстности въ безмолвіе мертвое!’ — писалъ онъ другу. Ты знаешь всхъ нашихъ существователей,— всхъ, населившихъ Нжинъ!— восклицаетъ онъ дале.— Они задавили корою своей земности, ничтожнаго самодовольствія, высокое назначеніе человка. И между этими сyществователями я долженъ пресмыкаться! Изъ нихъ не исключаются и дорогіе наставники наши!’ Если въ этихъ словахъ и высказывается недовольство пошлостью жизни, то это недовольство слишкомъ замтно переходитъ въ самомнніе… Не подозрвая, въ чемъ будетъ заключаться его настоящее дло служенія родин, онъ съ увренностью говоритъ о томъ, что совершитъ ‘трудъ важный, благородный, на пользу отечества, для счастья гражданъ, для блага жизни подобныхъ’… ‘И дотол нершительный, неувренный въ себ, продолжаетъ онъ, я вспыхиваю огнемъ гордаго самосознанія — чрезъ годъ вступаю я въ службу государственную!’ Онъ не мечталъ совсмь о карьер писателя,— ему казалось, что чиновничество тамъ, въ Петербург,— поприще, на которомъ легко сразу облагодтельствовать отечество. Если мы припомнимъ, что это время было эпохой крайней централизаціи власти,— мы поймемъ, почему Петербургъ провинціаламъ той поры казался мстомъ, откуда можно управлять всей Россіей {Въ романагь Гоголя (‘Мертвыя души’), Гончарова ‘Обломовъ’ и ‘Обыкновенная Исторія’ выведены юноши, такъ же смотрящіе на Петербургъ.}. Быть можетъ, эти мечты выдвинуться на служебномъ поприщ нашли для своего развитія благопріятную почву въ дтскихъ впечатлніяхъ отъ величественнаго образа Трошинскаго.
‘Уже ставлю мысленно себя въ Петербург,— мечталъ въ одномъ письм Гоголь,— въ той веселой комнатк, окнами на Неву, такъ какъ я всегда думалъ найти себ такое мсто. Не знаю, сбудутся ли мои предположенія, буду ли я точно жить въ этакомъ райскомъ мст, или неумолимое веретено судьбы зашвырнетъ меня съ толпою самодовольной черни (мысль ужасная!) въ самую глушь ничтожности, отведетъ мн черную квартиру неизвстности въ мір!’

Лицейскія сочиненія Гоголя. ‘Ганцъ Кюхельгартенъ’. Автобіографическое значеніе.

Изъ произведеній Гоголя, написанныхъ имъ во время пребыванія въ лице, сохранились немногія — большинство извстно лишь по названію. Кром мелкихъ сатирическихъ произведеній, осмивающихъ товарищей, учителей, или жителей Нжина (‘Нчто о Нжин, или дуракамъ законъ не писанъ’), къ этому юношескому періоду его творчества относятся произведееія боле крупныя, отразившія характерныя черты его юношескихъ настроевій. Изъ этихъ произведеній мы узнаемъ, что, въ бытность свою въ лице, Гоголь находился подъ вліяніемъ Жуковскаго и Марлинскаго,— т. е. отдалъ дань всмъ видамъ русскаго романтизма. Къ произведеніямъ въ дух Жуковскаго относится его большая идиллія ‘Ганцъ Кюхельгартенъ’,— которую онъ самъ цнилъ такъ высоко, что счелъ возможнымъ отдать въ печать. Этому произведенію біографы Гоголя съ полнымъ правомъ придаютъ автобіографическое значеніе, въ геро ея, ‘прекраснодушномъ юнош’, усматривая отраженіе настроеній юноши-Гоголя, тоскующаго въ тсныхъ рамкахъ семьи и жизни узднаго города. Къ романтической групп произведеній относится несохравившаяся трагедія ‘Разбойники’, вроятно, подражаніе драм Шиллера, историческая повсть, въ дух произведеній Марлинскаго — ‘Братья Твердиславичи’, романъ ‘Гетманъ’ — произведеніе, отличающееся фантастичностью, патетическимъ стилемъ и романтическими эффектами. Сюда же должны быть отнесены и отрывки повсти изъ народной жизни: ‘Страшный кабанъ’. Это произведеніе, развивающее фантастическое народное преданіе, напомиваетъ собою, по типу своему, многія повсти, вошедшія впослдствіи въ составъ ‘Вечеровъ на хутор близъ Диканьки’.

Гоголь-романтикъ.

Вс перечисленныя произведенія и нкоторые мелкіе безымянные отрывки доказываютъ, насколько сильно былъ Гоголь захваченъ романтизмомъ: вс виды этого направленія {См. мою книгу ‘Исторія русской слов.’, ч. II, главу о романтизм.} его захватили,— зналъ онъ и идеалистическія настроенія ‘прекрасгой души’, увлекался онъ, подобно многимъ романтикамъ (напр. Марлинскому), и образами крупныхъ героевъ, превышающихъ своей душой размры обыкновеннаго человка (‘Разбойники’, ‘Гетманъ’). Наконецъ, слдуя романтикамъ, съ наслажденіемъ почерпалъ онъ сюжеты для своихъ произведеній изъ исторіи и области народныхъ преданій, особенно суеврныхъ разсказовъ, извлекая оттуда фантастическое, сверхъестественное…

Гоголь въ Петербург. Первыя разочарованія. Поздка Гоголя за границу.

Въ 1828 году Гоголь пріхалъ въ ‘завтный’ Петербургь, куда его такъ тянуло съ дтства. ‘Здсь дйствительность сразу рядомъ тяжкихъ ударовъ умряетъ горячій пылъ его юношескихъ мечтаній: ‘вмсто квартиры съ окнами на Неву, какъ мечталъ Гоголь, приходится довольствоваться скромнымъ помщеніенъ въ верхнемъ этаж густонаселеннаго дома въ одной изъ весьма прозаическихъ улицъ’ (Шенрокъ). Дороговизна столичной жизни его ошеломила, рекомендательныя письма Трощинскаго не принесли ему той пользы, на которую разсчитывали онъ и его мать. Ювош, избалованному довольствомъ домашней жизни и лаской нжно-любящей матери, пришлось узнать лишенія: всю зиму принужденъ онъ былъ ‘отхватать’ въ лтней шинели и отказать себ въ удовольствіи посщать театръ. Его, наивнаго провинціала, поразилъ холодъ и эгоизмъ столичныхъ обывателей {Ср. разочарованія Тентетникова, Обломова и Адуева въ Петербург.}. ‘Скажу вамъ,— пишетъ онъ матери,— что Петербургъ мн показался вовсе не такимъ, какъ я думалъ. Я его воображалъ гораздо красиве, великолпне, и слухи, которые распускали другіе о немъ, также лживы. Жить здсь несравненно дороже, нежели думали. Это заставляетъ меня жить, какъ въ пустын: я принужденъ отказаться отъ лучшаго своего удовольствія — видть театръ’. Не понравились ему и люди петербургскіе: они не имли ничего типическаго {Это замічаніе Гоголя очень любопытно: очевидно, онъ еще юношей научился отыскивать типичныя черты y людей, отмчать y нихъ наиболе яркія черты. Очевидно, въ провинціи онъ имлъ больше матеріала для наблюденія.}, иностранцы, живущіе здсь, слишкомъ обрусли,— русскіе ‘объиностранились’. ‘Тишина (въ Петербург),— разсказываетъ онъ,— необыкновенная, никакой духъ не блеститъ въ народ,— все служащіе, да должностные, вс толкуютъ о своихъ департаментахъ, да коллегіяхъ,— все погрязло въ трудахъ, въ которыхъ безплодно издерживается жизнь ихъ’. Очевидно, и чиновничья карьера, въ глазахъ Гоголя, потеряла теперь весь ореолъ ‘великаго служенія родин’ и обратилась въ ‘безплодное’, срое существованіе. Это было новое разочарованіе для молодого энтузіаста. Съ лихорадочной поспшностью ищетъ онъ себ новаго поприща дятельности, и ненадолго останавливается на мысли поступить въ актеры. Онъ даже рискнулъ подвергнуться испытанію, ‘но его чтеніе, выразительное, совершенно естественное и чуждое всякой ложной аффектаціи, произвело неблагопріятное впечатлніе на тогдашнихъ театральныхъ аристарховъ. Гоголь зaмтилъ это самъ, и посл испытанія не явился за отвтомъ (Шенрокъ). Затмъ онъ ршился испробовать счастья на поприщ литературномъ и выпустилъ на свой счетъ въ свтъ свою идиллію ‘Ганцъ Кюхельгартенъ’, скрывъ свою фамилію подъ псевдонимомъ ‘В. Алова’ {Въ предисловіи, отъ имени какихъ-то несуществовавшихъ издателей, Гоголя имлъ нескромность заявить, что они (издатели) ‘гордятся тмъ, что, по возможности, споспшествовали свту ознакомиться съ созданіемъ юнаго таланта’.}. Произведеніе было встрчено критикой очень враждебно, и юный авторъ уничтожилъ свое первое ‘дтище’, отобравъ изъ магазиновъ нераспроданные экземпляры. И напечатаніе этой слабой поэмы, и сожженіе ея,— все очень характерно для пониманія Гоголя: съ этой стороны, видно и самомнніе его, выразившееся въ переоцнк своего таланта,— съ другой стороны, болзненное самолюбіе, не терпящее осужденія. Онъ надялся, что ‘Ганцъ Кюхельгартенъ’ сразу выдвинетъ его въ ряды замтныхъ писателей,— этому произведенію онъ, очевидно, придавалъ очень большое значеніе. Понятно поэтому, что неудача ‘Ганса’ сильно потрясла его, онъ даже внезапно ршился покинуть Россію и ухать за границу. Это ршеніе было такъ неожиданно для него самого и его родственниковъ, что впослдствіи, затрудняясь самъ дать себ ясный отчетъ въ своемъ поступк, онъ ршился даже оправдать его вымышленными фактами. Впрочемъ, въ томъ характерномъ письм къ матери, въ которомъ онъ объяснилъ ей свое бгство изъ Россіи необходимостью спасти себя отъ какой-то безнадежной любви, слышатся искреннія страданія юнаго безпокойнаго сердца, все еще не примиряющагося съ мелочной, прозаическою жизнью обыкновевныхъ ‘существователей’. Неудачи своихъ первыхъ шаговъ на житейскомъ поприщ религіозный юноша объясняетъ даже проявленіемъ мудрой воли Божьей. ‘Я чувствую налегшую на меня справедливымъ наказаніемъ тяжкую десницу Всемогущаго!’ — писалъ онъ матери. Волей Бога объяснялъ онъ и свою неожиданную поздку на чужбину: ‘Онъ указалъ мн путь въ зеемлю чуждую, чтобы я тамъ воспиталъ свои страсти въ тишин, въ уединеніи, въ шум вчнаго труда и дятельности, чтобы я самъ по нсколькимъ ступенямъ поднялся на высшую, откуда бы былъ въ состояніи разсевать благо и работать на пользу міра’. Онъ опять повторяетъ, что не хочетъ ‘пресмыкаться’ въ жизни. Онъ утшаетъ свою мать, говоритъ, что ему нужно ‘передлать себя’, переродиться, оживиться новою жизнью, ‘расцвсть силою души въ вчномъ труд и дятельности’, чтобы найти не личное счастье, a возможность посвятить свою жизнь для счастья и блага себ подобныхъ’. Мы видли уже, что съ этими же ‘мечтами’ носился Гоголь еще въ бытность свою въ Нжин.

Гоголь заграницей. Идеалы древней Руси и міросозерцаніе Гоголя.

Гоголь заграницей выжилъ только мсяцъ,— онъ соскучился по родин, изъ которой бжалъ, да и тоска попрежнему его мучила здсь: его юную душу попрежнему мучилъ разладъ. Въ письм изъ-заграницы онъ пространно исповдуется передъ матерью. Онъ стуетъ, что Богъ, ‘создавъ такое единственное, или, по крайней мр, рдкое въ мір сердце, какъ его, создавъ такую душу, пламенющую жаркою любовью ко всему высокому и прекрасному, облекъ ее въ такую грубую оболочку. Это бореніе тла и духа, такъ мучительно выразившееся въ юной душ Гоголя,— было главнымъ содержаніемъ духовной жизни древней Руси, многихъ оно вело тогда къ аскетизму, подвижничеству, отреченію отъ земли. Это роковое наслдство досталось въ удлъ Гоголю. Юношей, еще мало вдающимъ жизнь, онъ узналъ уже т духовныя страданія, которыми жили и питали свою душу подвижники древией Руси. Подобно имъ, Гоголь-юноша больше всего интересуется своей душой, копается въ ней, бичуетъ себя за ея недостатки. Онъ спрашиваетъ Бога, зачмъ Онъ допустилъ въ его душ такую страшную смсь противорчій, упрямства, дерзкой самонадянности и самаго униженнаго смиренія…

Гоголь на служб. ‘Вечера на хутор близъ Диканьки’.

Душевная борьба помшала ему заинтересоваться заграничной жизнью, и потому никакихъ особыхъ впечатлній его поздка ему не принесла. Вернувшись въ Петербургъ въ первыхъ мсяцахъ 1830 года, онъ поступилъ на службу въ департаментъ удловъ. Эта казенная служба слишкомъ отличалась отъ того ‘служенія’ родин, о которомъ мечталъ Гоголь,— естественно, что онъ не чувствовалъ себя удовлетвореннымъ. Даже жалованья чиновничьяго ему не хватало на существованіе. Приходилось давать частные уроки, заниматься гувернерствомъ и заказной литературной работой. Въ поискахъ средствъ къ существованію, Гоголь остановился на счастливой мысли пустить въ литературный оборотъ свои знанія малороссійской жизни. Онъ замтилъ, что петербургская читающая публика, подъ вліяніемъ господствующихъ въ тогдашней литератур романтическихъ вкусовъ, обнаружила интересъ къ знакомству съ жизнью различныхъ народовъ (‘couleur locale’),— она узнала кавказскихъ горцевъ по Марлинскому, Пушкину и Лермонтову, крымскихъ татаръ и бессарабскихъ цыганъ — по Пушкину. Немного познакомилась она съ Малороссіей по произведенію Пушкина: ‘Полтава’. Гоголю суждено было полне и глубже ознакомить ее съ поэтической стороной жизни Украйны. Въ поискахъ ‘хлба’, принялся онъ за сочиненіе своихъ ‘Вечеровъ на хутор близъ Диканьки’ — и, неожиданно для себя, завоевалъ этими веселыми поэтическими разсказами не только ‘хлбъ’, но и ‘славу’… Этимъ разсказамъ онъ никогда не придавалъ большого значенія, такъ какъ его мучительная душевная борьба въ нихъ не отразилась,— ему дороже былъ его неудачный ‘Гансъ Кюхельгартенъ’ — произведеніе, въ которое онъ вложилъ всю свою душу.

Работа Гоголя надъ повстями.

Впрочемъ, если онъ самъ мало интересовался своими бытовыми разсказами, онъ писалъ ихъ очень добросовстно: онъ не довольствовался своими знаніями Малороссіи, своей богатой фантазіей,— для своихъ разсказовъ онъ старательно собиралъ факты и матеріалы, мать его, друзья и знакомые, оставшіеся на родин, доставляли ему въ столицу свднія, пополняющія его знанія малороссійской жизни {Какъ образецъ подобныхъ просьбъ, можно привести отрывокъ изъ письма Гоголя къ матери: ‘Вы много знаете обычаи и нравы малороссіянъ нашихъ и потому вы не откажитесь сообщить мн ихъ въ нашей переписк. Это мн очень, очень нужно… Я ожидаю отъ васъ описанія полнаго наряда сельскаго дьячка, отъ верхняго платья до самыхъ сапоговъ, съ поименованіемъ, какъ это все называлось y самыхъ закоренлыхъ, самыхъ древнихъ, самыхъ наимене перемнившихся малороссіянъ. Еще обстоятельное описаніе свадьбы, не упуская ни малйшихъ подробностей… Еще нсколько словъ о колядкахъ, о Иван Купал, о русалкахъ. Если есть, кром того, какіе-либо духи, или домовые, то о нихъ подробне, съ ихъ названіями и длами. Множество носится между простымъ народомъ поврій, страшныхъ сказаній, преданій, разныхъ анекдотовъ и пр’. Въ этомъ интерес къ народной жизни сказалась одна изъ характерныхъ особенностей романтизма — погоня за couleur ethnographique. Интересуютъ его и древнія монеты, рдкости, старопечатныя книги, онъ проситъ высылать ему стародавнія рукописи про времена гетманщины. Этотъ интересъ къ старин — тоже черта романтиковъ, увлекавшихся сознательнымъ желаніемъ врно воспроизводить couleur historique.}. Эти матеріалы, дйствительно, сослужили Гоголю большую службу,— они придали его веселымъ разсказамъ ту этнографическую полноту и содержательность, которыя отмчены были сразу русской крвтикой.

Гоголь въ апоге славы. Вліяніе Пушкина на а) литературное развитіе Гоголя,

Высокую художественность гоголевскихъ разсказовъ оцнили выдающіеся русскіе писатели того времени: Жуковскій, Пушкинъ, Плетневъ, Дельвигь. Они сблизились съ нимъ и ввели его въ кругъ тогдашнихъ русскихъ литераторовъ. Попалъ Гоголь и въ салонъ фрейлины Смирновой, гд собирались лучшіе русскіе умы того времени и выдающіеся иностранные дипломаты. Пушкинъ былъ душой этого салона. Подружился онъ съ Віельгорскими. Въ 1832 году Гоголь здилъ на родину и по дорог остановился въ Москв, здсь онъ сошелся съ Погодинымъ, Шевыревымъ, семьей Аксаковыхъ. ‘Посл долгихъ неудачъ Гоголь вдругъ испыталъ какое-то фантастическое, волшебное счастье: онъ сразу почувствовалъ себя перенесеннымъ въ высшія сферы литературнаго міра (Шенрокъ). Несомннно, подъ впечатлніемъ удачи, Гоголь забылъ надолго свои душевныя страданія, къ тому же онъ всецло подпалъ подъ вліяніе Пушкина {Въ ‘Запискахъ Смирновой’ не разъ разсказывается, съ какимъ благоговніемъ слушалъ Гоголь все, что говорилъ Пушкинъ. Многія изъ его замчаній и сужденій Гоголь немедленио записывалъ въ записную книжку.}, который съ любовью занялся литературнымъ и умственнымъ развитіемъ талантливаго ‘самородка’. Онъ указывалъ Гоголю, что надо прочесть, объяснялъ Гоголю характерныя черты его таланта и ршительно повелъ его на путь художественнаго реализма. ‘Изображеніе отрицательныхъ сторонъ русской дйствительности’ — вотъ дорога, которую указалъ Гоголю Пушкинъ.

b) философское, с) политическое. Блестящій періодъ творчества Гоголя.

Въ уравновшенной душ нашего великаго поэта не было мста для той борьбы, которая мучила Гоголя: мы видли, что Пушкинъ сумлъ и въ жвзни, и въ творчеств примирить плоть и духъ. Неизвстно, открывалъ ли Гоголь передъ Пушкинымъ тайники своей души но, несомннно, если бы онъ это и сдлалъ, онъ не встртилъ бы сочувствія себ со стороны ‘пвца земли’. Вроятно, оказалъ вліяніе Пушкинъ и на политическое міровоззрніе Гоголя. ‘Націоналистъ’ по убжденіяяъ, врящій въ Россію и примирившійся съ русской дйствительносгью, Пушкинъ такіе же взгляды привилъ Гоголю. Сдлать это тмъ боле было легко, что Гоголь самъ шелъ къ такому міросозерцанію. И вотъ, взгляды ‘оффиціальной народности’, отчасти ‘славянофильство’ были прочно усвоены Гоголемъ. Вра въ незыблемость ‘православія, самодержавія и народности’ вошла въ его міросозерцаніе. Впрочемъ, подобно Пушкину, онъ не примкнулъ цликомъ ни къ правительству, ни къ славянофиламъ, не сдлался пропагандистомъ ихъ взглядовъ, по крайней мр, въ первый періодъ своей жизни. Нсколько въ сторон остался Гоголь отъ философскихъ и политическихъ настроеній эпохи. Подъ вліяніемъ своихъ новыхъ петербургскихъ друзей-писателей, онъ съ головой окунулся въ литературную жвзнь, онъ сталъ теперь серьезне смотрть на занятія литературой, издавъ свои ‘Вечера’ въ свтъ въ 1831 году, подъ псевдонимомъ ‘Рудаго Панька’, онъ въ 1832 году, по совту Пушкина, берется за сочиненіе большой бытовой комедіи изъ русской жизни. Кром того, старательно изучаетъ русскую литературу, старается выяснить себ сущность и цли искусства, занимается исторіей {Мысли, имъ выработанныя въ это время, нашли себ выраженіе въ тхъ статьяхъ, которыя вошли поздне въ составъ его сборника ‘Арабески’.}… Вообще семь лтъ (1829—1836), проведенные имъ въ Петербург въ обществ Пушкина, были блестящей порой его жизни и творчества: въ этотъ періодъ времени развернулся его таланть, — онъ написалъ ‘Вечера на хутор’, въ 1835 году ‘Арабески’, ‘Миргородъ’ (въ этотъ сборникъ вошла и повсть ‘Тарасъ Бульба’), ‘Повсть о томъ, какъ поссорился Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ’, ‘Старосвтскіе помщики’, ‘Записки сумасшедшаго’, ‘Женитьбу’, ‘Ревизора’ (написанъ въ 1835 г., поставленъ на сцену 19 апрля 1836 г.), задумалъ и началъ ‘Мертвыя души’, критическія и теоретическія статьи о русской литератур и искусств,— словомъ, сказалъ почти все, что онъ имлъ сказать, и затмъ только передлывалъ передумывалъ и дополнялъ сказанное или задуманное раньше’ (Котляревскій). Его творческій геній роковымъ образомъ померкъ со смертью Пушкина.

Гоголъ-профессоръ. ‘Ревзоръ’. Отношеніе Гоголя къ своему произведенію.

Въ эти семь лтъ многое перемнилось въ жизни Гоголя,— онъ изъ чиновника сдлался педагогомъ — преподавателемъ исторіи въ Патріотическомъ институт, потомъ даже профессоромъ всеобщей исторіи въ С.-Петербургскомъ уннверситет. Этотъ выборъ карьеры оказался очень неудачнымъ,— къ отвтственнымъ обязанностямъ профессора Гоголь былъ не подготовленъ, одного таланта и блестящаго воображенія было мало тамъ, гд не было знанія,— немудрено поэтому, что годъ его профессорства былъ очень ему тяжелъ. Эта новая неудача была большимъ ударомъ для впечатлительнаго самолюбія писателя. Но она имла и хорошіе результаты,— она приковала Гоголя къ литератур. Онъ испробовалъ нсколько путей, везд терплъ неудачи: оставался одинъ — писательство. Но любопытно, что не своими литературными успхами недоволенъ былъ онъ: друзья-писатели, петербургскіе и московскіе, носили его на рукахъ, публика читала нарасхватъ его произведенія, критика русская, вообще недоброжелательная, тоже заинтересовалась новымъ свтиломъ,— но Гоголю всего этого было мало. Судя по его письмамъ, онъ все еще мечталъ о какомъ-то ‘большомъ дл’ {Онъ съ презрніемъ отзывался о своихъ первыхъ произведеніяхъ, которыя принесли ему славу: ‘да обрекутся они неизвстности,— писалъ онъ о ‘Вечерахъ на хутор’,— покамстъ что-нибудь увсистое, великое, художническое, не изыдетъ изъ меня!’ Съ этимъ ‘великимъ’ онъ хотлъ связать то ‘большое дло’, о которомъ онъ мечталъ. ‘Я вижу ясне и лучше многое, нежели другіе,— писалъ онъ матери въ 1833 году.— Я изслдовалъ человка отъ его колыбели до конца, и отъ этого ничуть не счастливе. У меня болитъ сердце, когда я вижу, какъ заблуждаются люди. Толкуютъ о добродтели, о Бог и, между тмъ, не длаютъ ничего. Хотлъ бы кажется, помочь имъ, но рдкіе, рдкіе изъ нихъ имютъ свтлый, природный умъ, чтобы увидть истину моихъ словъ’. Гоголь даже одно время бросилъ совсмъ писать, мучаясь тмъ, что его великіе замыслы не находятъ себ великаго воплощенія, ‘мелкаго (писать),— говоритъ онъ,— не хочется, великое не выдумывается’.}. Пушкинъ указывалъ ему, что это ‘большое дло’ можно было сдлать литературой, что обличеніе недостатковъ родной русской жизни — тоже дло немаловажное, но, должно быть, ему не удалось разубдить Гоголя. Вотъ почему и ‘Ревизоръ’ {Въ 1-ый разъ поставленъ на сцену 19 апрля 1836 г.}, имвшій большой успхъ и въ то же время вызвавшій озлобленіе въ широкихъ кругахъ русской публики, принесъ Гоголю больше горя, чмъ радости. Произошло это потому, что ‘на сцену Гоголь смотрлъ не какъ авторъ заурядной театральной пьесы, котораго полное торжество заключается въ радушномъ пріем и рукоплесканіяхъ публики, но съ затаеннымъ страхомъ и глубокою скорбью за судьбу своего созданія, въ которое онъ положилъ свою душу, свои лучшія, благороднйшія стремленія’ (Шенрокъ). Театръ ломился, когда давали ‘Ревизора’, но многіе осуждали пьесу за дерзкую критику русской жизни. Гоголь былъ пораженъ тмъ, какое впечатлніе произвела на русское общество его пьеса: ‘Господи Боже!— жаловался онъ.— Ну, если бы одинъ, два ругали, ну, и Богъ съ ними, a то вс, вс!’ Измученный и потрясенный своей ‘неудачей’, Гоголь узжаетъ за границу, чтобы тамъ отдохнуть и успокоиться. Онъ убдился теперь, что та публика, которой онъ съ юности рвался ‘служить’, не понимала его, относилась къ нему враждебно… Къ тому же, и самъ Гоголь разочаровался въ той пьес, которая недостаточно ясно выразила его основную мечту,— онъ хотлъ ‘проповдывать’, ‘морализировать’, когда писалъ своего ‘Ревизора’, a оказался ‘обличителемъ’. Произошло это потому, что ‘великій художникъ,— воспитанникъ Пушкина, побдилъ въ Гогол ‘моралиста’. Увлеченный сюжетомъ ‘Ревизора’, сюжетомъ, который былъ ему подаренъ Пушкинымъ, Гоголь предоставилъ свободу своему юмору,— и, въ результат, получилась сатира, поражавшая въ сердце всю тогдашнюю русскую дйствительность, съ ея централизаціей, съ ея чиновничествомъ и произволомъ {Это понялъ императоръ Николай Павловичъ, присутствовавшій на первомъ представленіи комедіи. ‘Ну, пьеска! — сказалъ онъ — всмъ досталось, a больше всхъ мн!’}. Гоголь не мтилъ такъ глубоко,— онъ ничего не имлъ противъ строя тогдашней русской жизни,— онъ хотлъ лишь изобличить пороки отдльныхъ лицъ, которыя своими личными недостатками вносили дисгармонію въ систему, вообще превосходную, не нуждающуюся въ реформахъ. Говоря словами Капниста онъ стоялъ на той точк зрнія, которая утверждала, что ‘законы святы, да исполнители — лихіе супостаты’, что вся бда не въ порядкахъ, a въ душевныхъ качествахъ отдльныхъ людей. Эта точка зрнія на русскую жизнь проводилась и Карамзипымъ, и Жуковскимъ, и отчасти Пушкинымъ… Жандармъ, появляющійся въ конц комедіи съ извстіемъ, что настоящій ревизоръ пріхалъ и зоветъ къ отвту порочныхъ чиновниковъ, игралъ въ глазахъ Гоголя слишкомъ большую роль,— онъ оправдывалъ строй русской жизни, указывалъ, что порокъ наказывается и въ Россіи. Но эта мораль пьесы оказалась слишкомъ блдна,— ея никто не замтилъ, ея не поняли,— и это было больно Гоголю.

Объясненіе Гоголемъ смысла пьесы. Значеніе смха.

Въ развязк ‘Ревизора’ онъ самъ объяснилъ истинный смыслъ своей комедіи. Въ уста ‘перваго комическаго актера’ вложилъ онъ свои мысли, свои взгляды. ‘Нтъ такого города на Руси, говорилъ Гоголь его устами, гд бы вс чиновники были порочны. Слдовательно, не надо буквально понимать всего изображеннаго, не надо угадывать живыхъ людей въ изображенныхъ герояхъ. Авторъ изобразилъ ‘душевный городъ’ — т. е. человческую душу вообще, и вс ‘чиновники’, и жители этого города — это олицетворенія пороковъ, съ которыми долженъ бороться человкъ,— иначе ждетъ человка страшная кара. ‘Будто не знаете, кто это ревизоръ? Что прикидываться? Ревизоръ этотъ — наша проснувшаяся совсть, которая заставитъ насъ вдругъ и разомъ взглянуть во вс глаза на самихъ себя. Передъ этимъ ревизоромъ ничто не укроется, потому что по Именному Высшему повелнію онъ посланъ’. Совсть — ‘настоящій ревизоръ’ — ‘Хлестаковъ — втреная свтская совсть, продажная, обманчивая совсть, Хлестакова подкупятъ какъ разъ наши же, обитающія въ душ нашея, страсти… Не съ Хлестаковымъ, но съ настоящимъ ревизоромъ оглянемъ себя! Клянусь, душевный городъ нашъ ститъ того, чтобы подумать о немъ, какъ думаетъ добрый государь о своемъ государств. Благородно и строго, какъ онъ изгоняетъ изъ земли своей лихоимцевъ, изгонимъ нашихъ душевныхъ лихоимцевъ! Есть средство, есть бичъ, которымъ можно выгнать ихъ. Смхомъ, мои благородные соотечественники! Смхомъ, котораго такъ боятся вс низкія наши страсти! Смхомъ, который созданъ на то, чтобы смяться надъ всмъ, что позоритъ истинную красоту человка. Возвратимъ смху его настоящее значеніе! Отнимемъ его y тхъ, которые обратили его въ легкомысленное свтское кощунство надъ всмъ, не разбирая ни хорошаго, ни дурного!.. Не возмутимся духомъ, если бы какой-нибудь разсердившійся городничій, или, справедливе, самъ нечистый духъ, шепнулъ его устами: ‘что сметесь? надъ собой сметесь!’ {Смыслъ этой фразы обращенной въ комедіи, словно къ публик, дйствительно, загадочный, разъясняется только этими словами Гоголя.} Гордо скажемъ ему: ‘Да, надъ собой смемся, потому что слышимъ приказанье Высшее быть лучшими другихъ!.. Не пустой я какой-нибудь скоморохъ, созданный для потхи пустыхъ людей, но честный чиновникъ великаго Божьяго государства, и возбудилъ въ васъ смхъ,— не тотъ безпутный, которымъ пересмхаютъ въ свт человкъ человка, который рождается отъ бездльной пустоты празднаго времени, но смхъ, родившійся отъ любви къ человку. Дружно докажемъ всему свту, что въ Русской земл все, что ни есть, отъ мала до велика, стремится служить Тому же, Кому вс должны служить на земл,— несется туда, кверху, къ Верховной вчной красот’.
Понятно, какъ оскорбительно было Гоголю сознать, что никто въ автор ‘Ревизора’ не увидлъ ‘честнаго чиновника великаго Божьяго государства’ — проповдника добра,— a усмотрли или скомороха-шута, потшника толпы, или либерала-обличителя, или просто суроваго и несправедливаго судью-самозванца. Онъ убдился, что его опять не поняли читатели, и онъ сталъ защищать себя отъ многочисленныхъ и разнообразныхъ обвиненій,— особенно, отъ обвиненій въ томъ, что хотлъ унизить Россію {Это онъ сдлалъ не только въ частныхъ беседахъ и письмахъ, но и въ нсколькихъ объяснительныхъ статьяхъ, посвященныхъ ‘Ревизору’: ‘Отрывокъ изъ письма, писаннаго авторомъ посл перваго представленія ‘Ревизора’ къ одному литератору’, въ ‘Предувдомленіи для тхъ, которые хотли бы сыграть, какъ слдуетъ ‘Ревизора’ и въ комедіи ,,Театральный разъздъ посл представленія новой комедіи’ (1842), ‘Развязка Ревизора’.}. ‘Если бы это была правда,— писалъ онъ Прокоповичу,— то хуже (‘Ревизора’) на Руси мн никто не могъ нагадить. Но, слава Богу, это — ложь… Мн страшно вспомнить обо всхъ моихъ мараньяхъ. Они въ род грозныхъ обвинителей являются глазамъ моимъ. Забвенья, долгаго забвенья проситъ душа. И если бы появилась такая моль, которая съла бы вс экземпляры ‘Ревизора’, a съ ними ‘Арабески’, ‘Вечера’ и всю прочую чепуху, и обо мн въ теченіе долгаго времени ни печаталъ, ни изустно не произносилъ никто ни слова, я бы благодарилъ судьбу’. Онъ охладлъ къ ‘Ревизору’, какъ прежде къ ‘Гансу Кюхельгартену’, и успокоенія искалъ, какъ и раньше, въ заграничномъ путешествіи.
‘Пророку нтъ славы въ отчизн’ — писалъ онъ Погодину незадолго до отъзда, выражая въ этихъ словахъ все свое самомнніе и презрніе къ русской ‘черни’. Но его все не оставляла мысль, что онъ совершитъ нчто великое: называя вс свои сочиненія (въ томъ числ и ‘Ревизора’) ‘ученическими’, онъ восклицалъ: ‘пора, пора, наконецъ, заняться дломъ!’.

Гоголь заграницей.

Гоголь заграницей, въ періодъ 1836—1841 гг.— ‘большая загадка, которую, вроятно, не разъяснятъ никакіе біографическіе матеріалы и даже личвыя признанія поэта. Въ этой сложной душ, полно противорчій, совершалось за этотъ періодъ времени то таинственное бореніе, которое художника, въ конц концовъ, обратило въ моралиста и богослова, и въ юморист-бытописател заставило вновь проснуться съ подновленной силой старое романтическое міросозерцаніе. Это было бореніе сначала очень радостное, полное вдохновеннаго восторга, a въ конц совсмъ болзненное, истомившее художника и физически, и нравственно (Котляревскій).
Заграницей онъ искалъ только впечатлній эстетическихъ,— онъ холодно относился къ западно-европейской культур, къ современной жизни Европы, даже къ исторической старин,— чаще всего оставался онъ одинъ съ глазу на глазъ, со своей душой, мятежной и жаждущей. Къ Германіи, Швейцаріи и Парижу отнесся онъ равнодушно, только Италія нравилась ему. Она успокаивала его больные нервы, свтомъ, тепломъ и красотой ласкала его больгое сердце. ‘Кто былъ въ Италіи, тотъ скажи ‘прощай’ другимъ землямъ’,— писалъ Гоголь друзьямъ,— кто былъ на неб, тотъ не захочетъ на землю. Европа, въ сравненіи съ Италіей, все равно, что день пасмурный въ сравненіи съ днемъ солнечнымъ’. ‘Душенька моя! моя красавица Италія!— восклицалъ онъ,— никто въ мір ея не отниметъ y меня! Я родился здсь… Россія, Петербургъ, снга, подлецы, департаментъ, каедра, театръ,— все это мн снилось… О, если бы вы взглянули только на это ослпляющее небо, все тонущее въ сіяніи! Все прекрасно подъ этимъ небомъ’. Особенно увлекался Гоголь Римомъ: ‘Здсь только тревоги не властны и не касаются души,— писалъ онъ…— Кром Рима, нтъ Рима на свт,— хотлъ было сказать — счастья и радости, да Римъ больше, чмъ счастье и радость!’.

Жизнь въ Рим.

Въ Рим Гоголь жилъ въ обществ молодыхъ русскихъ художниковъ — слдовательно, въ кругу утонченныхъ эстетическихъ удовольствій. Особенно сблизился онъ съ извстнымъ энтузіастомъ-художникомъ Ивановымъ, который всю свою жизнь отдалъ созданію одной картины: ‘Явленіе Христа народу’ (находится въ Москв въ Третьяковской галере). Религіозное мстическое настроеніе Иванова было сродни Гоголю, высокое пониманіе миссіи художника тоже связывало обоихъ. Понятна изъ этого ихъ дружба, взаимное вліяніе ихъ и углубленіе въ душ обоихъ религіознаго мистицизма.
Къ этой пор пребыванія Гоголя въ Италіи относится увлеченіе Гоголя католицизмомъ. Гоголь, какъ художникъ, былъ побжденъ красотою католической службы, великолпіемъ храмовъ, набожностью врующихъ и ликовъ. ‘Только въ одномъ Рим молятся,— говорилъ онъ,— a въ другихъ мстахъ показываютъ только видъ, что молятся’. Русскіе аристократы, друзья Гоголя, измнившіе православію ради католичества, прилагали усилія, чтобы и Гоголя заставить сдлать то же, для этого было организовано постепенное систематическое склоненіе великаго писателя въ католицизмъ. Онъ это замчалъ, но этому не противился,— говорилъ даже, что ‘позволяетъ втирать въ себя нсколько хорошихъ мыслей’. Впрочемъ, если Гоголь отъ православія и не уклонился, то, несомннно, охотно слушалъ разговоры о ‘божественномъ’,— вдь это было такъ близко основнымъ интересамъ его жизни!..

Отношеніе къ родин.

Любопытно, что въ эту пору полной эстетической и религіозной жизни, когда писателю, удаленному отъ родины, она казалась далекимъ ‘сномъ’,— творчество его работало интенсивно и все въ томъ же направленіи, которое далъ ему Пушкинъ. Гоголь ‘жилъ’ Италіей, и, въ то же время, ‘грезилъ’ Россіей,— и грезы эти были такъ ясны, такъ мучительно-живы, были облечены въ такую осязательную ‘плоть’,— что перо Гоголя быстро рисовало одинъ русскій типъ за типомъ: Чичиковъ, Ноздревъ, Собакевичъ,— все это было такъ далеко отъ Италіи, отъ духовныхъ интересовъ Гоголя,— но все это росло передъ нимъ, окрашивалось ярко и жизненно {‘Я живу около года въ чужой земл,— писалъ онь одному другу,— вижу прекрасныя небеса, міръ, богатый искусствами и человкомъ, но разв перо мое принялось описывать предметы, могущіе поразить каждаго? Ни одной строки не могъ я посвятить чуждому. Непреодолимою цпью прикованъ я къ своему, и нашъ бдный, неяркій міръ, наши курныя избы, обнаженныя пространства предпочелъ я небесамъ лучшимъ, привтливо глядвшимъ на меня’.}.

‘Мертвыя души’.

Въ ‘Мертвыхъ Душахъ’ Гоголь задумалъ опять ‘великое’ произведеніе. Сперва, впрочемъ, онъ не придавалъ серьезнаго значенія своему труду: для Гоголя сначала это произведеніе было только смшныжъ анекдотомъ, ‘карикатурой’. Но его поразило, что чтеніе первыхъ главъ романа въ 1835 г. произвело на Пушкина такое впечатлніе, что онъ, смявшійся при начал чтенія, становился все сумрачне и, наконецъ, когда чтеніе кончилось, сказалъ: ‘Боже! какъ грустна наша Россія!’ ‘Меня это изумило,— говоритъ Гоголь,— Пушкинъ, который такъ зналъ Россію, не замтилъ, что все это карикатура и моя собственная выдумка!’ Тмъ не мене, скоро и самъ Гоголь понялъ, что изъ ‘смшного анекдота можетъ выйти большая картина’. Посл смерти Пушкина, въ 1837 году, отношеніе Гоголя къ начатому произведенію еще разъ мняется. Для него трудъ, завщавный ему великимъ учителемъ, сдлался въ его глазахъ ‘священнымъ’. И чмъ боле онъ углублялся въ него, тмъ шире разростались его художественные замыслы. Не сдерживаемый Пушкинымъ, покоренный своими мистическими настроеніями, онъ задумалъ, наконецъ, изъ ‘карикатуры’ и ‘выдумки’ сдлать поэму. Подобно Данту, изобразившему въ своей ‘Божественной Комедіи’: ‘Адъ’, ‘Чистилище’ и ‘Рай’ — исторію человческой жизни,— и Гоголь задумалъ написать исторію воскресенія человческой души: первая часть его романа должна была соотвтствовать дантовскому ‘Аду’, вторая — ‘Чистилищу’, третья — ‘Раю’. Въ этомъ произведеніи Гоголь хотлъ изобразить всю Россію,— все зло и добро ея жизни, и съ жаромъ принялся за работу. ‘Вс оскорбленія, вс непріятности посылались мн высокимъ Провидніемъ на мое воспитаніе,— говорилъ онъ,— я чувствую, что неземная воля направляетъ путь мой… Мн ли не благодарить пославшаго меня на землю! Какихъ высокихъ, какихъ торжественныхъ ощущеній, невидимыхъ, незамтныхъ для свта, исполнена жизнь моя! Клянусь, я что-то сдлаю, чего не длаетъ обыквовенный человкъ. Львиную силу чувствую я въ душ своей!’ Съ такой врой въ себя принялся онъ зa свое ‘великое’ произведеніе, и въ то время, когда картины русской жизни рисовалъ онъ живыми, сочными красками и земные образы оживали передъ нимъ,— въ это время его личныя настроенія и выраженіе ихъ въ письмахъ его принимаютъ все боле и боле торжественный характеръ, онъ начинаетъ даже говорить библейскимъ стилемъ, усваиваетъ стиль ветхозавтныхъ пророковъ: ‘Горе кому бы то ни было, не слушающемуся моего слова!’ — говоритъ онъ въ письмахъ друзьямъ. ‘Никто изъ моихъ друзей не можетъ умереть, потому что онъ вчно живетъ со мною!’ — Друзья недоумвали, читая такія изреченія, и, мало-по-малу, y многихъ стала зарождаться тревожная мысль, что Гоголь сдлался ненормальнымъ.

Болзнь Гоголя.

Нервы Гоголя были, дйствительно разбиты, онъ самъ чувствовалъ, что боленъ, ждалъ смерти и боялся ея, такъ какъ хотлъ сказать людямъ то, чего онъ еще не могъ сказать… Онъ то примиряется съ мыслью о близкой смерти, видя въ этомъ проявленіе мудрой воли Бога, то боится одной мысли о смерти, хватается за жизнь, лечится, молится…

Смерть Пушкина.

Странное впечатлніе на него проізвело извстіе о смерти Пушкина. ‘Все наслажденіе моей жизни — говорилъ онъ, все мое высшее наслажденіе исчезло вмст съ нимъ. Ничего не предпринималъ я безъ его совта, ни одна строка не писалась безъ того, чтобы я не воображалъ его передъ собой. Что скажетъ онъ, что замтитъ онъ, чему посмется, чему изречетъ неразрушимое и вчное одобреніе свое — вотъ, что меня только занимало и одушевляло мои свлы… Боже’ ныншній трудъ мой (‘Мертвыя души’), внушенный имъ, его созданіе… я не въ силахъ продолжать его’. ‘Моя жизнь, мое высшее наслаждевіе умерло съ нимъ. Когда я творилъ, я видлъ передъ собой только Пушкина. Ничто мн былв вс толки, я плевалъ на презрнную чернь: мн дорого было его вчное и непреложное слово. Все, что есть y меня хорошаго, всмъ этимъ я обязанъ ему. И теперешній трудъ мой есть его созданіе. Онъ взялъ съ меня клятву, чтобы я писалъ’. ‘О, Пушкинъ, Пушкинъ, какой прекрасвый сонъ удалось мн видть въ жизни,— и какъ печально было мое пробужденіе!’ Въ такихъ искреннихъ жалобахъ великій художникъ оплакивалъ своего генія-вдохновителя и хранителя — Пушкина. Умеръ Пушкинъ, и вдохновеніе изсякло… Для Гоголя, по его словмъ, вся русская дйствительность казалась ‘сномъ’ (см. выше). Теперь и Пушкина онъ называетъ ‘сномъ’… Съ его смертью пересталъ Гоголь видть ‘сны’… ‘Печально было мое пробужденіе!’ — восклицаетъ онъ. Это было, дйствительно, ‘печальнымъ пробужденіемъ! … Жизнь вела Гоголя къ этому пробужденію, смерть Пушкина ускорила это. Въ Гогол умеръ великій художникъ-жанристъ, ученикъ Пушкина, — остался Гоголь больной, измученный человкъ, мистикъ и фанатвкъ, съ мыслями о смерти, о загробныхъ мукахъ,— человкъ, съ каждымъ днемъ уходившій отъ земли въ таинственный міръ своихъ смутныхъ и неясныхъ идей… Характерно, что ‘снами’ называлъ онъ свои живыя впечатлнія земной жизни,— a ‘пробужденіемъ’ — отреченье отъ всего земного, углубленіе въ свой внутренній міръ, въ мысли ‘неземныя’, чуждыя людей…

Смерть Вьельгорскаго. Лирическія мста 1-й части, ихъ автобіографическое значеніе. Гоголь въ Россіи. Друзья Гоголя.

Сильное впечатлніе произвела на него также смерть юноши-друга Іосифа Вьельгорскаго, умершаго въ Италіи отъ чахотки. По словамъ людей, близко знавшихъ этого юношу, юноша этотъ быдъ надленъ всми дарами души и сердца… Поэзіей ветъ отъ этого молодого лика! И этотъ юноша умеръ на рукахъ Гоголя, Гоголь пережилъ съ нимъ вмст всю ужасную трагедію его медленнаго умиранія. Гоголь былъ потрясегъ этой смертью,— онъ говорилъ, что смерть — удлъ всего прекраснаго въ Россіи, онъ говорилъ, что теперь боится смотрть на ‘прекрасное’: ‘я ни во что теперь не врю, и если встрчаю это прекрасное, то жмурю глаза и стараюсь не глядть на него. Отъ него мн несетъ запахомъ могилы’ {‘Ночи на вилл’ — произведеніе, въ которомъ Гоголь изображалъ смерть Вьельгорскаго.}. Кром ‘Мертвыхъ душъ’, въ этотъ періодъ времени Гоголь написалъ повсть ‘Шинель’ и занимался переработкой прежнихъ повстей: ‘Портретъ’, ‘Тарасъ Бульба’ и толкованіемъ своего непонятаго ‘Ревизора’ (‘Театральный разъздъ’). Работая надъ 1-ой частью ‘Мертвыхъ душъ’ надъ изображеніемъ этого ‘русскаго Ада’, Гоголь мечталъ о послдующихъ частяхъ,— и эти мечты отразили на себ его тогдашніе этическіе, патріотическіе и религіозные взгляды въ тхъ лирическихъ отступлегіяхъ, которыя, кстати и гекстати, прерываютъ въ той частт объективное изображеніе отрицательныхъ сторонъ русской жизни. Эти лирическія мста и отступленія (напр. ‘Русь, Русь! вижу тебя…’, ‘не такъ ли ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься’. ‘Другая судьба писателя, дерзнувшаго вызвать наружу все, что ежеминутно передъ глазами…’) — оазисы, на которыхъ отдыхалъ писатель-идеалистъ, задыхавшійся среди тхъ уродовъ, рисовать которые былъ онъ обреченъ въ силу своего таланта. Въ 1839—1840-омъ и въ 1841—1842-омъ году Гоголь прізжалъ въ Россію. Но эти возвращенія не приносили ему счастья и успокоенья. Здоровье его таяло {Особенно серьезно заболлъ онъ въ Вн въ 1840 г.}, онъ все дальше уходилъ отъ всхъ въ свой собственный міръ, a ему въ это время приходвлось устраивать денежныя дла свои и своей семьи, хлопотать о себ, о правительственной субсидіи, объ изданіи своихъ сочиненій… Онъ ничего не имлъ, онъ даже въ денежномъ отношеніи завислъ отъ своихъ пріятелей, которые помогали ему, — но духовно онъ отъ всхъ оторвался и считалъ себя человкомъ, далеко ихъ всхъ опередившимъ въ духовномъ отношеніи {Онъ чувствовалъ себя духовно-близкимъ лишь къ Жуковскому, который, подъ старость такъ же, какъ и Гоголь, совсмъ ушелъ отъ жизни и ея интересовъ въ свой собственный міръ, онъ, подобно Гоголю, тоже сдлался мистикомъ. Близокъ былъ Гоголь и со Смирновой, которая увлеклась религіей.}. Они не понимали состоянія его души и шли къ нему съ непрошенной дружбой, совтами, сожалніями, указаніями, даже требованьями… Московскіе славянофилы — семья Аксаковыхъ, братья Киревскіе, Погодинъ и Шевыревъ,— представляли собой тотъ кругъ москвичей, въ которомъ преимущественно вращался Гоголь, они считали Гоголя ‘своимъ’ {‘Для своихъ московскихъ друзей Гоголь на склон лтъ являлся живымъ воплощеніемъ ихъ сердечныхъ чаяній. Малороссъ, который пишетъ по-русски и любить Москву, человкъ религіозный и большой патріотъ, геніальный художникъ, въ развитіи своего таланта ничмъ не обязанный Западу, мыслитель, задумавшій сказать свое глубокое, Юогомъ вдохновенное слово о Россіи,— слово, которое должно открыть русскимъ глаза на святую добродтель и великое призваніе ихъ родины — такой человкъ долженъ былъ быть принятъ москвичами (славянофилами) какъ великій залогъ того, на что Россія способна безъ посторонней помощи’ (Котляревскій).}, они считали даже, что имютъ на него не только вліяніе, но и ‘права’. Это тяготило Гоголя, но бороться съ этимъ онъ не былъ въ силахъ. Но если онъ раздлялъ иногіе излюбленные взгляды ‘славянофиловъ’, онъ не былъ ими порабощенъ. Это видно, хотя бы, изъ того, что онъ пытался, было, установить свои отношенія съ людьми другого лагеря — съ ‘западниками’, такъ ненадолго сблизился онъ съ Блинскимъ, которому даже поручилъ представить въ цензуру рукопись первой части ‘Мертвыхъ душъ’.

Отношеніе цензуры.

Хлопоты съ цензурой тоже доставили Гоголю много испытаній,— они доказали ему лишній разъ, что и это произведеніе его не будетъ понято такъ, какъ хотлось ему. Московская цензура не пропустила въ печать ‘поэмы’ Гоголя: 1) потому что самое названіе ‘Мертвыя души’ отзывается ересью, такъ какъ душа не можетъ быть мертвая, 2) въ роман усмотрно было нападеніе на крпостное право, 3) высказано было замчаніе, что покупка мертвыхъ душъ — уголовное преступленіе, можетъ въ Россіи вызвать подражаніе, и — 4) потому, что цна, которую Чичиковъ даетъ за ‘душу’ — ‘два съ полтиною’ — ‘возмущаетъ душу’ {‘Человческое чувство вопіетъ противь этого’, сказаль одинъ ‘гуманный’ цензоръ. ‘Хотя, конечно, эта цна дается за одно имя, написанное на бумаг, но все же это имя — душа, душа человческая, она жила, существовала. Этого ни во Франціи, ни въ Англіи и нигд нельзя позволить. Да посл того ни одинъ иностранецъ къ намъ не прідетъ!’}.
Понятно, какъ чуждъ былъ Гоголь всхъ этихъ друзей и недруговъ, когда оставался одинъ, съ самимъ собою. Опять потянуло его въ Италію… ‘Если бы ты зналъ, какъ тягостно мое существованіе здсь, въ моемъ отечеств! Жду — не дождусь весны и поры хать въ мой Римъ, въ мой рай’,— писалъ онъ другу. ‘Съ того времени, какъ только вступила моя нога на родную землю — писалъ онъ въ другомъ письм — мн кажется, какъ будто я очутился на чужбин. Вижу знакомыя, родныя лица, но они, мн кажется, не здсь родились, a гд-то я ихъ въ другомъ мст, кажется, видлъ’. Опять Россія стала казаться ему ‘сномъ’, даже ‘кошмаромъ’…
Его укрпляла только вра въ то, что его ‘великій трудъ’ будетъ конченъ и новымъ ‘откровеніемъ’ явится для роднны. Себя онъ называетъ теперь ‘старою, полуразбитою вазой, наполненной драгоцннымъ содержаніемъ’. ‘Неотразимая вра моя въ свтлое будущее и невдомая сила говорятъ мн, что дадутся мн средства окончить трудъ мой!’ — писалъ онъ друзьямъ. ‘Онъ важенъ и великъ, и вы не судите о немъ по той части, которая готовится теперь предстать на свтъ. Это больше ничего, какъ только крыльцо къ тому дворцу, который во мн строится и разршитъ, наконецъ, загадку моего существованія!’
Попрежнему, въ интимныхъ своихъ письмахъ пишетъ онъ пророческимъ тономъ, даетъ совты, чуть не изрекаетъ предсказанія. ‘Если что въ жизни смутитъ тебя, наведетъ безпокойство, сумракъ на мысли, вспомни обо мн — пишетъ онъ другому пріятелю — и при одномъ уже твоемъ напоминаніи отдлится сила въ твою душу’. На себя онъ начинаетъ смотрть теперь точно на какой-то источникъ благодати, и щедро изливаетъ ее на друзей {Онъ шлетъ благословенія vатери, сестрамъ, друзьямъ. Преосвященному Иннокентію онъ тоже шлетъ благословеніе: ‘Жму заочно вашу руку,— пишетъ онъ и силою вашего жe благословенія благословляю васъ! Неослабно и твердо протекайте пастырскій путь вашъ. Всемогущая сила надъ нами. Ничто не совершается безъ нея въ мір: и наша встрча была назначена свыше. Она — залогъ полной встрчи y гроба Господня’.}. Онъ мечтаетъ теперь о монашеств, о поздк въ Іерусалимъ.

Болзнь Гоголя.

Въ 1842 году онъ ухалъ опять заграницу. Здоровье его все слабло,— плоть разрушалась, a духъ все дальше и дальше уносился отъ земли въ сферы внутренней жизни. ‘Съ каждымъ днемъ становится свтлй и торжественнй въ душ моей,— писалъ онъ Жуковскому,— не безъ цли и значенія были мои поздки, удаленія и отлученія отъ міра, что совершалось незримо въ нихъ воспитаніе души моей, что я сталъ далеко лучше того, какимъ запечатллся въ священной для меня памяти друзей моихъ, что чаще и торжественне льются душевныя мои слезы и что живетъ въ душ моей глубокая, неотразимая вра, что небесная сила поможетъ взойти мн на ту лстницу, которая предстоитъ мн, хотя я стою еще нa нижайшихъ и первыхъ ея ступеняхъ. Много труда и пути и душевнаго воспитанія впереди еще! Чище горнаго снга, свтле небесъ должна быть душа моя, и тогда, только тогда я приду въ силы начать подвиги и великое поприще,— только тогда разршится загадка моего существованія. Грховъ, указанія грховъ желаетъ и жаждетъ теперь душа моя! Еслибъ вы знали, какой теперь праздникъ совершается внутри меня, когда открываю въ себ порокъ, дотол не примченный мною!’

‘Выбранныя мста изъ переписки’. ‘Авторская исповдь’. Смерть Гоголя.

Такіе подъемы настроенія нердко смнялись паденіемъ энергіи, страхомъ, душевнымъ безсиліемъ,— рдко выдавались періоды сравнительно спокойные, когда Гоголь могъ отрываться отъ своей души и продолжать свой трудъ. Конечно, написанное имъ въ періодъ одного настроенія не удовлетворяло его тогда, когда душой овладвало иное настроеніе. Это мучило Гоголя и приводило его въ отчаянье, въ одинъ изъ такихъ припадковъ отчаянья въ 1847 г. ршилъ онъ обратиться ко всей русской публик съ исповдью-проповдью, путемъ опубликованія ‘Выбранныхъ мстъ изъ переписки съ друзьями’. Боязнь скорой смерти, страхъ унести съ собой за могилу свои мысли и чувства, не высказанныя всмъ русскимъ людямъ, сознаніе того, что не хватаетъ силъ эти мысли воплотить въ томъ ‘великомъ произведеніи’, которое онъ хотлъ сдлать изъ ‘Мертвыхъ душъ’,— вотъ причины появленія этихъ интимныхъ писемъ въ печати. Въ нихъ Гоголь отдавалъ родин все дорогое ему,— все имъ пережитое и прочувствованное. ‘Человкъ не отъ міра сего’, для котораго родина была ‘сномъ’, Гоголь не считался ни съ условіями тогдашней русской жизни, ни съ интересами современной жизни. Человкъ малообразованный, отставній отъ жизни русской интеллигенціи, Гоголь въ своей книг выступилъ ршительнымъ консерваторомъ,— онъ защищалъ крпостное право, враждебно относился ко всякимъ новымъ вяніямъ въ области мысли и внутренней политики. Какъ истый сынъ ‘древней Руси’ — онъ заботился только о ‘душевномъ дл’, о спасеніи души, проповдовалъ аскетизмъ, отреченіе отъ земли и нравственное самосовершенствованіе такому обществу, въ которомъ все сознательне длалась потребность коренныхъ реформъ жизни — подготовлялись 60-ые годы. На него многіе привыкли ошибочно смотрть, какъ на врага отрицательныхъ сторонъ русской жизни, a онъ вдругъ выступилъ ихъ рзкимъ, фанатическимъ защитникомъ. To, что y Гоголя было внутренней ‘правдой’, съ дтства выроставшей въ его сердц, то людямъ, не знавшимъ его, какъ человка, казалось ложью, ‘измной прежнимъ либеральнымъ убжденіямъ’. Его недавніе поклонники обвинили его теперь и въ искателъств, и въ неискренности. Никто изъ современниковъ не могъ примирить противорчія между мыслями автора — и тмъ смысломъ его произведеній, который, обыкновенно, съ ними связывался. Его книгу безпощадно урзала цензура, такъ какъ онъ заговорилъ о многомъ такомъ, о чемъ говорить вообще было непринято y насъ, ее высмяла публика, жестоко обругала критика, и Гоголь остался попрежнему одинъ, съ непонятой, истерзанной душой… Потрясенный новой неудачей, Гоголь пишетъ свою ‘Авторскую исповдь’ и въ 1848 г. детъ на поклоненіе въ Св. Землю. Послдніе годы своей жизни проводитъ онъ на родин, медленно угасая и уходя тлесно и духовно въ другой міръ. Молитвы и посты сдлали теперь изъ него совершеннаго аскета. Особенно развитію въ немъ аскетизма помогъ одинъ ржевскій священникъ о. Матвй Константиновскій, его мрачное мистическое міросозерцаніе покорило больную душу Гоголя, бесды съ этимъ священникомъ производили на него потрясающее ввечатлніе. ‘Довольно! мн слишкомъ страшно!’ — перебилъ онъ однажды рчь о. Матвя. Передъ смертыо онъ совершенно ушелъ отъ міра и его интересовъ, сжегъ свои рукописи и, между ними, вторую часть своихъ ‘Мертвыхъ душъ’. Гоголь скончался 21-го февраля 1852 г. почти отъ голодной смерти, истощенный постами, измученный душевными муками…

——

а) Первый періодъ литературной дятельности Гоголя.

Литературная дятельность Гоголя распадается на три періода. Первый захватываетъ вс юношескія произведенія его и ‘Вечера на хутор’. Это періодъ, по преимуществу, романтическій. Ko второму періоду, по преимуществу реалистическому, относятся вс лучшія произведенія его. Третій періодъ, съ конца сороковыхъ годовъ (посл 1837 г.) до смерти — періодъ мистицизма.

а) Первый періодъ дятельности Гоголя.

‘Ганцъ Кюхельгартенъ’

Первымъ печатнымъ произведеніемъ Гоголя была, сочиненная имъ еще въ лице, идиллія ‘Ганцъ Кюхельгартенъ’. Историко-литературнаго значенія это произведеніе не иметъ, но оно очень любопытно для біографа Гоголя, какъ краснорчивый и ясный показатель его внутренней жизни въ юношескій періодъ. ‘Эта странная греза, съ ея героемъ изъ нмцевъ и съ обстановкой нерусской, была, въ сущности, страницей изъ жизни самого автора, который скрылся подъ псевдонимомъ. Гоголь вложилъ много души въ эту сентиментальную повсть, которая причинила ему затмъ столько огорченій’ (Котляревскій).

Содержаніе.

Содержаніе идилліи слдующее: тихо и мирно живетъ семья деревенскаго пастора. Украшеніемъ этой семьи была дочь Луиза, ‘рзвая свжая, любящая, какъ ангелъ-хранитель, озаряющая закатъ его дней’. Единственной тнью въ этомъ счастливомъ бытіи является женихъ Луизы — Ганцъ. Онъ ее любитъ, но любовь эта не въ силахъ разогнать его тоски, не въ силахъ всецло овладть его сердцемъ… Онъ обнаруживаетъ вс симптомы романтическаго душевнаго разстройства… Онъ живетъ въ вкахъ прошлыхъ, очарованъ чудесной мыслью, сидитъ подъ сумрачной тнью дуба и простираетъ руки къ какой-то тайной тни. Онъ страдаетъ отъ прозы жизни, его тянетъ вдаль — вдаль, вдаль не только пространства, но и времени. Онъ вздыхаетъ по древней Греціи, по ея свобод, славнымъ дламъ и прекраснымъ созданіямъ искусства’ (Котляревскій). И, побжденный своимъ томительнымъ ‘стремленіемъ’, Ганцъ тайкомъ покидаетъ предметъ своей любви и отправляется странствовать по свту. Въ его отсутствіе, его печальная Луиза, врная своей любви, изучаетъ своего жениха по тмъ книгамъ, которыя ему были особенно дороги, которыя были тайными двигателями его жизни, непонятной для другихъ. Перечень этихъ книгъ иметъ большую біографическую цнность,— очевидно, любимыя книги Ганца были въ свое время любимыми книгами самого Гогеля {А. Котляревскій говоритъ слдующее: ‘Подборъ книгъ чрезвычайно любопытный. Это библіотека, составленная изъ сочиненій лучшихъ выразителей тхъ поэтическихъ мотивовъ, которые преобладаютъ въ поэзіи самого Гоголя. Платонъ и Шиллеръ, какъ пвцы того міра идей, тоска по которымъ не покидала нашего писателя во вс моменты его жизни. Петрарка, какъ пвецъ неземной любви, влюбленный въ воздушный женскій образъ, которымъ бредила и разгоряченная фантазія нашего поэта, Аристофанъ — Гоголь Аинской республики. Винкельманъ — восторженный жрецъ античной красоты и, наконецъ, Тикъ,— средневковый палладинъ-кудесникъ, живувшій въ такомъ ладу со всми привидніями’.}.
Два года скитался Ганцъ, за это время умеръ старый пасторъ, осиротла Луиза… Но отчаянье и ропотъ не овладли ея сердцемъ, она все любитъ своего Ганца, ждетъ его и часто ходитъ на могилу отца. Наконецъ, Ганцъ возвращается. Онъ растерялъ свои мечты и надежды, утомился жизнью и пришелъ къ сознанію, что лучше жить мирной жизнью маленькихъ людей, чмъ гоняться по свту за какимъ-то неяснымъ великимъ дломъ. Онъ женится на Луиз, и оба ведутъ счастливую уедниенную жизнь, чуждую треволненій большого свта.

Литературная исторія этого произведенія.

Критики-изслдователи литературной дятельности Гоголя видятъ на этомъ первомъ его опыт вліяніе нмецкой идилліи Фосса ‘Луиза’ и баллады Жуковскаго ‘Теонъ и Эсхинъ’ {Кром того, указаны слды вліянія Байрона, Пушкина (‘Евгеній Онгинъ’), Батюшкова (‘Странствователь и Домосдъ’).}. Изъ перваго произведенія взято, какъ фонъ, изображеніе нмецкой жизни, взято сентиментальное настроеніе идиллическаго, мщанскаго существованія,— изъ второго произведенія заимствованъ образъ героя, идеалиста-романтика, съ его неяснымъ, но непобдимо-могучимъ стремленіемъ ‘куда-то’ вдаль, прочь изъ этои мирной, спокойной обстановки провинціальной идилліи. Мы видли уже, что такія неясныя стремленія были родственны юнош-Гоголю, котораго тоже тянуло прочь изъ общества нжинскихъ ‘существователей’. Такое совпаденіе авторскихъ стремленій и стремленій ‘героя’ его юношескаго произведенія — конечно, иметъ большое значеніе и придаетъ особую цну этому первому печатному произведенію.

Недостатки произведенія.

Къ главнымъ недостаткамъ этого юношескаго произведенія, объясняющимъ его неудачу, относятся промахи стиха и стиля. Гоголь никогда не научился свободно владть стихомъ, a въ первомъ его произведеніи это неумніе выразилось такъ ярко и замтно, что картины ‘грандіозныя’ и ‘страшныя’ вышли изъ него комичными {*}. Немудрено поэтому, что и критика, и публика отнеслись къ произведенію Гоголя заслуженно-строго. Кром того нкоторые промахи его произведенія объясняются тмъ, что онъ взялся изображать нерусскую жизнь, нерусскую природу, самъ ничего, кром Малороссіи, не зная: по однимъ книгамъ невозможно было врно представить жизнь нмецкой провинціи.
{* Въ поэм встрчаются такія строки:
‘Подымается протяжно
Въ бломъ саван мертвецъ,
Кости пыльныя онъ важно
Отираетъ, молодецъ’.
Или:
‘И остальная жизнь моя —
Заплата (т. е. плата) малая моя
За прежней жизни злую повсть’.}

‘Вечера на хутор близъ Диканьки’. Сочетаніе романтизма и реализма въ повстяхъ.

Повсти, извстныя подъ общимъ именемъ: ‘Вечера на хутор близъ Диканьки’, представляютъ собою сборникъ, составленный изъ двухъ частей,— въ первую вошли повсти: ‘Сорочинская ярмарка’, ‘Вечеръ наканун Ивана Купала’, ‘Майская ночь, или утопленница’. Во вторую часть вошли — ‘Ночь передъ Рождествомъ’, ‘Страшная Месть’, ‘Иванъ едоровичъ Шпонька и его тетушка’, ‘Заколдованное мсто’. Вс он представляютъ много сходства и много различія. Сходство заключается въ томъ, что почти во всхъ этихъ повстяхъ (кром повсти ‘Иванъ едоровичъ Шпонька’) мы найдемъ, въ большей или меньшей мр, вс главные признаки романтическаго и реалистическаго направленія. Въ этомъ отношеніи повсти Гоголя очень напоминаютъ произведенія Марлинскаго {См. выше, ч. II моей ‘Исторіи’.}: на фон, написанномъ очень реально, развертываются событія самаго фантастическаго свойства {См. выше, II ч. моей ‘Исторіи’, главу о романтизм. Фантастическій элементъ — одинъ изъ существенныхъ признаковъ романтизма.}: воображеніе автора не знаетъ предловъ,— оно уноситъ его и читателя въ своеобразный міръ народной мечты, — темный міръ суеврій, примтъ, преданій, легендъ, міръ сказки и миа… Авторъ взялъ этотъ міръ y малороссійскаго народа и силою своего духа расширилъ его и углубилъ: фантастическое и невозможное онъ представилъ реальнымъ и диствительнымъ. Онъ такъ слилъ мечту съ правдою, вымыселъ съ дйствительностью, что художественное міросозерцаніе его — заразъ и романтическое, и реалистическое, произведенія же его порою производятъ впечатлніе какой-то пестрой галлюцинаціи, въ которой прихотливо сплетена хитрая неправда съ безхитростной правдой. Такою же пестротою отличаются и т настроенія, которыя пронизываютъ эти произведенія: къ міру чертей и вдьмъ, къ мистическому міру нездшней, потусторонней жизни Гоголь относится то съ веселымъ, радостнымъ юморомъ, то съ ужасомъ человка, который безсиленъ передъ этимъ страшнымъ сонмомъ мрачныхъ явленій, властвующихъ надъ людьми, надъ ихъ радостями и печалями… Въ зависимости отъ этихъ настроеній, и освщеніе картинъ природы мняется до неузнаваемости: она повертывается къ человку то съ прекрасной стороны,— представляется тмъ поэтическимъ фономъ, на которомъ происходятъ событія чудесныя, но свтлыя, радостныя, иногда даже смхотворныя,— то она длается грозной и мрачной, пронизывается ужасомъ автора-ясновидца…
Въ повстяхъ, въ которыхъ преобладаетъ реалистическое пониманіе жизни,— эта жизнь и фонъ ея,— природа представлены безъ всякой фантастики — просто и безхитростно, но въ то же время художественно-просто и правдиво.
Такимъ образомъ, повсти, входящія въ составъ ‘Вечеровъ на хутор близъ Диканьки’, по характеру своему, длятся на дв группы: 1) съ преобладаніемъ романтизма и — 2) съ преобладаніемъ реализма. Въ первую группу входятъ произведенія, въ которыхъ фантастика ромаптизма представлена: а) въ свтломъ, радостномъ освщеніи и — b) въ мрачномъ, вызывающемъ ужасъ. Къ произведеніямъ, по преимуществу романтическимъ, относятся: веселыя повсти — ‘Сорочинская ярмарка’, ‘Майская ночь, или утопленница ‘, ‘Пропавшая грамота’, ‘Ночь передъ Рождествомъ’, ‘Заколдованное мсто’. Къ произведеніямъ романтическимъ, фантастика которыхъ мрачна,— относятся: ‘Вечеръ наканун Ивана Купала’, ‘Страшная месть’. Къ произведеніямъ чисто-реалистическимъ относится бытовая повсть ‘Иванъ Федоровичъ Шпонька и его тетушка’.

Романтическій элементъ въ повстяхъ, фантастика повстей.

а) Романтическій элементъ въ этихъ повстяхъ выразился прежде всего, въ выбор сюжетовъ. Гоголь въ своихъ повстяхъ съ особеннымъ вниманіемъ останавливался на различныхъ разсказахъ о событіяхъ и происшествіяхъ чудеснаго характера {Онъ пользовался при этомъ не только произведеніями чисто-народной малороссійской фантазіи, но черпалъ сюжеты и изъ литературы, особенно нмецкой романтической поэзіи.}. Въ ‘Сорочинской ярмарк’ такимъ происшествіемъ представлено появленіе чорта на ярмарк, разыскивающаго свою ‘красную свитку’, эта свитка приноситъ людямъ несчастье, ея исторія и составляетъ ту основу разсказа, къ которой искусно прикрплены вс смшные эпизоды этой повсти. Въ повсти ‘Вечеръ наканун Ивана Купала’ живо передано народное поврье о томъ, что папоротникъ, расцвтающій въ эту ночь, можетъ помочь человку отыскивать клады. Колдунъ Басаврюкъ и вдьма завладваютъ при помощи этого цвтка душой бдняка Петра, они заставляютъ Петра убить ребенка, маленькаго брата его невсты, и за это длаютъ его богачемъ, мужемъ любимой двушки. Но отъ мученій совсти онъ сходитъ съ ума и погибаетъ страшной смертью. Жена его идетъ въ монастырь замаливать великій грхъ мужа {Кром народнаго поврія о цвтахъ папоротника, о колдунахъ и вдьмахъ, въ этой повсти мы встрчаемъ отраженіе дегенды о продаж души дьяволу изъ-за любви къ женщин. (См. 2-ой вып. 1-ой части ‘Исторіи’ ,Чудо о прельщенномъ отрок’ и др.).}. Въ повсти ‘Майская ночь, или утопленница’ развито поэтическое поврье о русалкахъ, ихъ ночныхъ играхъ при лун, кром того, въ этой же повсти встрчаемся мы опять съ врой въ существованіе вдьмъ. Въ повсти ‘Пропавшая грамота’ опять изображена народная вра въ существованіе колдуновъ, вдьмъ: опять передъ нами вырисовывается герой, душа котораго принадлежитъ дьяволу. Нечистая сила въ этой повсти представлена съ такимъ размахомъ необузданной фантазіи, что читатель остается въ недоумніи, не вритъ и самъ авторъ своимъ разсказамъ. Повсть ‘Ночь передъ Рождествомъ’ — сродни ‘Сорочинской ярмарк’, здсь все сверхъестественное представлено съ самой мирной, смшной стороны,— оттого и вдьма-Солоха, и чортъ, ея возлюбленный, и колдунъ Пацюкъ, не вызываютъ ни ужаса, ни отвращенія, ихъ вмшательство въ дла людскія никому не причиняетъ горя и страданія. Зато въ повстяхъ ‘Заколдованное мсто’ и, особенно, въ ‘Страшной мести’ — сверхъестественное, чудесное опять принимаетъ гигантскіе размры какого-то безумнаго ужаснаго бреда. Въ повсти ‘Заколдованное мсто’ выражена народная вра въ то, что ‘нечистая сила’ оберегаетъ ‘клады’ отъ человка, напуская на него разные страхи. Въ повсти ‘Страшная месть’ художественно передана исторія одного колдуна, который полюбилъ свою дочь и захотлъ ею обладать. Это ему не удалось, онъ убилъ зятя, убилъ дочь, но самъ былъ наказанъ страшною казнью. Въ этой повсти ужасы громоздятся неисчислимою толпою, образы отвратительные смняются другими, еще боле отталкивающими, оттого произведеніе это переходитъ границы художественности.

Комическое фантастическое.

Такимъ образомъ, ‘чудесное’, фантастическое, иметъ въ повстяхъ Гоголя самые различные оттнки — отъ комическаго до ужаснаго. Какъ примръ комическаго-фантастическаго, можно привести хотя бы участіе чорта въ повсти ‘Ночь передъ Рождествомъ’.
‘Морозъ увеличился, и вверху такъ сддалось холодно, что чортъ перепрыгивалъ съ одного копытца на другое и дулъ себ въ кулакъ, желая сколько-нибудь отогрть мерзнувшія руки. Немудрено, однакожъ, и озябнуть тому, кто толкался отъ утра до утра въ аду, гд, какъ извстно, не такъ холодно, какъ y насъ зимою, и гд надвши колпакъ и ставши передъ очагомъ, будто въ самомъ дл кухмистръ, поджаривалъ онъ гршниковъ съ такимъ удовольствіемъ, съ какимъ, обыкновенно, баба жаритъ на Рождество колбасу…
…Вдьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то, что была тепло одта, и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши себя въ такое положеніе, какъ человкъ, летящій на конькахъ, не сдвинувшись ни однимъ суставомъ, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой гор, и прямо въ трубу.
…Чортъ такимъ же порядкомъ отправился вслдъ за ней. Но такъ какъ это животное проворне всякаго франта въ чулкахъ, то немудрено, что онъ нахалъ при саномъ вход въ трубу на шею своей любовницы, и оба очутились въ просторной печк между горшками’.
Какъ примръ прекрасно-фантасшическаго можно привести разсказъ о появленіи русалки (‘Майская ночь’):
‘Неподвижный прудъ подулъ свжестью на усталаго пшехода и заставилъ его отдохнуть на берегу. Все было тихо, въ глубокой чащ лса слышались только раскаты соловьевъ. Непреодолимый сонъ быстро сталъ смыкать ему зеницы, усталые члены готовы были забыться и онмть, голова клонилась… ‘Нтъ, этакъ я засну еще здсь!’ говорилъ онъ, подымаясь на ноги и протирая глаза. Оглянулся. Ночь казалась передъ нимъ еще блистательне. Какое-то страшное, упоительное сіяніе примшалось къ блеску мсяца. Никогда еще не случалось ему видть подобнаго. Серебряный туманъ палъ на окрестность. Запахъ отъ цвтущихъ яблонь и ночныхъ цвтовъ лился по всей земл. Съ изумленіемъ глядлъ онъ въ неподвижныя воды пруда, старинный господскій домъ, опрокивувшись внизъ, виденъ былъ въ немъ чистъ и въ какомъ-то ясномъ величіи. Вмсто мрачныхъ ставней глядли веселыя стеклянныя окна и двери. Сквозь чистыя стекла мелькала позолота… И вотъ почудилось, будто окно отворилось. Притаивши духъ, не дрогнувъ и не спуская глазъ съ пруда, онъ, казалось, переселился въ глубину его и видитъ: прежде выставился въ окно блый локоть, потомъ выглянула привтливая головка, съ блестящими очами, тихо свтившими сквозь темнорусыя волны волосъ, и оперлась на локоть. И видитъ: она качаетъ слегка головою, она машетъ, она усмхается. Сердце его вдругъ забилось… Вода задрожала… Длинныя рсницы ея были полуопущены на глаза. Вся она была блдна, какъ полотно, какъ блескъ мсяца, но какъ чудна, какъ прекрасна! Она засмялась…’.

Грандіозно-фадтастическое.

Какъ примръ грандіозно-фантастическаго, можно привести описаніе чудеснаго витязя-призрака, заснувшаго волшебнымъ сноаъ на вершинахъ Карпатъ:
‘Но кто середи ночи,— блещутъ, или не блещутъ звзды, детъ на огромномъ ворономъ кон? Какой богатырь съ нечеловческимъ ростомъ скачетъ подъ горами, надъ озерами, отсвчивается съ исполинскимъ конемъ въ недвижныхъ водахъ, и безконечная тнь его страшно мелькаетъ по горамъ? Блещутъ чеканенныя латы, на плеч пика, гремитъ при сдл сабля, шеломъ надвинутъ, усы червютъ, очи закрыты, рсницы опущены — онъ спитъ и, сонный, держитъ повода, и за нимъ сидитъ на томъ же кон младенецъ-пажъ, и также спитъ и, сонный, держится за богатыря. Кто онъ? Куда, зачмъ детъ? Кто его знаетъ? He день, не два уже онъ перезжаетъ горы. Блеснетъ день, взойдетъ солнце,— его не видно, изрдка только замчали горцы, что по горамъ мелькаетъ чья-то длинная тнь, a небо ясно, и туча не пройдетъ по немъ. Чуть же ночь наведетъ темноту, снова онъ виденъ и отдается въ озерахъ, и за нимъ, дрожа, скачетъ тнь его. Уже прохалъ много онъ горъ и взъхалъ на Криванъ. Горы этой нтъ выше между Карпатами: какъ царь, подымается она надъ другими. Тутъ остановился конь и всадникъ, и еще глубже погрузился въ сонъ, и тучи, спустясь, закрыли его’.

Ужасно-фантастическое.

Какъ примръ ужасно-фантастическаго можно привести разсказъ о смерти колдуна изъ той же повсти ‘Страшная Месть’:
‘Ухватилъ всадникъ страшною рукою колдуна и поднялъ его на воздухъ. Вмигъ умеръ колдунъ и открылъ посл смерти очи, но уже былъ мертвецъ и глядлъ, какъ мертвецъ. Такъ страшно не глядитъ ни живой, ни воскресшій. Ворочалъ онъ по сторонамъ мертвыми глазами, и увидлъ поднявшихся мертвецовъ отъ Кіева, и отъ земли Галичской, и отъ Карпата, какъ дв капли воды схожихъ лицомъ на него.
Блдны, блдны, одинъ другого выше, одинъ другого костистй, стали они вокругъ всадника, державшаго въ рукахъ страшную добычу.
Еще разъ засмялся рыцарь, и кинулъ ее въ пропасть. И вс мертвецы вскочили въ пропасть, подхватили мертвеца и вонзили въ него свои зубы. Еще одинъ всхъ выше, всхъ страшне, хотлъ подняться изъ земли, но не могъ, не въ силахъ былъ этого сдлать — такъ великъ выросъ онъ въ земл…
Слышится часто по Карпату свистъ, какъ будто тысяча мельницъ шумитъ колесами на вод,— то въ безвыходной пропасти, которой не видалъ еще ни одинъ человкъ, мертвецы грызутъ мертвеца’…
Съ такимъ же разнообразіемъ очерчены въ этихъ повстяхъ и т лица, которыя играютъ главную роль во всхъ этихъ фантастическихъ происшествіяхъ. Особенно выдающуюся роль играетъ въ нихъ дьяволъ, затмъ колдуны и вдьмы.

Дьяволъ въ повстяхъ.

Дьяволъ представленъ то въ вид безшабашнаго кутилы-парня, который пропиваетъ все, даже свою свитку (‘Сорочинская Ярмарка’), то въ вид чудовища, или цлаго сонма безобразныхъ чудовищъ {‘…И вс, сколько ни было ихъ тамъ, какъ хмельныя, отплясывали какого-то чертовскаго трепака. Пыль подняли, Боже упаси, какую! Дрожь бы проняла крещенаго человка при одномъ вид, какъ высоко скакало бсовское племя… Только завидли дда — и турнули къ нему ордою. Свиныя, собачьи, козлиныя, дрофиныя, лошадиныя рыла,— вс повытягивались, и воть такъ и лзутъ цловаться’.} (‘Пропавшая Грамота’), то въ вид франта-любезника, подшучивающаго съ людьми и легко попадающаго впросакъ {‘…Спереди совершенно нмецъ: узенькая, безпрестанно вертвшаяся и нюхавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, какъ y нашихъ свиней, кругленькимъ пятачкомъ, ноги были такъ тонки, что, если бы такія имлъ яресковскій голова, то онъ переломалъ бы ихъ въ первомъ казачк, но зато сзади онъ былъ настоящій губернскій стряпчій въ мундир, потому что y него вислъ хвостъ такой острый и длинный, какъ теперешнія мундирныя фалды, только разв по козлиной бород подъ мордой, по небольшимъ рожкамъ, торчавшимъ на голов, и что весь былъ не бле трубочиста, можно было догадаться, что онъ не нмецъ и не губернскій стряпчій, a просто чортъ’.} (‘Ночь передъ Рождествомъ’), то въ вид ‘нечистой силы’, морочащей людей и пугающей ихъ {‘…Co страхомъ оборотился ддъ… Боже ты мой, какая ночь! ни звздъ, ни мсяца, вокругъ провалы, подъ ногами круча безъ дна, надъ головою свсилась гора, и воть-вотъ, кажись, такъ и хочетъ оборваться на него! И чудится дду, что изъ-за нея мигаетъ какая-то харя: y! y! носъ — какъ мхъ въ кузниц, ноздри — хоть по ведру воды влей въ каждую! губы, ей-Богу, какъ дв колоды! Красныя очи выкатились на верхъ, и еще языкъ высунула и дразнитъ… Вотъ чудится ему, что пень дерева пыхтитъ и дуется, показываются уши, наливаются красные глаза, ноздри раздулись, носъ поморщился, и вотъ, такъ и собирается чихнуть’.} (‘Заколдованное мсто’).

Природа въ повстяхъ.

Природа въ этихъ повстяхъ Гоголя тоже изображается въ самыхъ различныхъ освщеніяхъ, въ зависимости отъ настроенія разсказа. Если разсказъ веселый, природа представлена свтлой и ликующей,— когда событіе изображается въ повсти мрачное,— сгущаются краски и въ тхъ ландшафтахъ, которые служатъ фономъ для развертывающихся событій.

Веселый пейзажъ.

Какъ примръ залитаго солнцемъ пейзажа, дышащаго лтнимъ жаромъ, истомою и лнью,— пейзажа, представляющаго собою словно увертюру къ веселой, свтлой повсти (‘Сорочинская Ярмарка’), можно привести описаніе лтняго дня въ Малороссіи:
‘Какъ упоителенъ, какъ роскошенъ лтній день въ Малороссіи. Какъ томительно-жарки т часы, когда полдень блещетъ въ тишин и зно, и голубой, неизмримый океанъ, сладострастнымъ куполомъ нагнувшійся надъ землею, кажется, заснулъ, весь потонувши въ нг, обнимая и сжимая прекрасную въ воздушныхъ объятіяхъ своихъ! На немъ ни облака, въ пол ни тни. Все какъ будто умерло, вверху только, въ небесной голубизн, дрожитъ жаворонокъ, и серебряныя псни летятъ по воздушнымъ ступенямъ на влюбленную землю, да изрдка крикъ чайки, или звонкій голосъ перепела отдается въ степи. Лниво и бездумно, будто гуляющіе безъ цли, стоятъ подоблачные дубы, и ослпительные удары солнечныхъ лучей зажигаютъ цлыя живописныя массы листьевъ, накидывая на другія темную, какъ ночь, тнь, по которой только при сильномъ втр прыщетъ золото. Изумруды, топазы, яхонты эирныхъ наскомыхъ сыплются надъ пестрыми огородами, осняемыми статными подсолнечниками. Срыя скирды сна и золотые снопы хлба станомъ располагаются въ пол и кочуютъ по его неизмримости. Нагнувшіяся отъ тяжести плодовъ широкія втви черешенъ, сливъ, яблонь, грушъ, небо, его чистое зеркало — рка въ зеленыхъ, гордо поднятыхъ рамахъ… Какъ полно сладострастія и нги малороссійское лто!’

Мрачный пейзажъ.

Какъ примръ мрачнаго пейзажа, можно привести картину Днпра въ повсти ‘Страшная Месть’:
‘…глухо шумитъ внизу Днпръ, и съ трехъ сторонъ, одинъ за другимъ, отдаются удары мгновенно пробудившиіся волнъ. Онъ не бунтуетъ,— онъ, какъ старикъ, ворчитъ и ропщетъ, ему все немило, все перемнилось около него, тихо враждуетъ онъ съ прибрежными горами, лсами, лугами, и несетъ на нихъ жалобу въ Черное море…
Изъ повсти ‘Пропавшая Грамота’:
‘…Что-то подирало его по кож, когда вступилъ онъ въ такую глухую ночь въ лсъ. Хоть бы звздочка на неб. Темно и глухо, какъ въ винномъ подвал. Только слышно было, что далеко-далеко вверху, надъ головою, холодный втеръ гулялъ по верхушкамъ деревъ, и деревья, что охмелвшія казацкія головы, разгульно покачивались, шопоча листьями пьяную молвь. Какъ вотъ завяло такимъ холодомъ, что ддъ вспомнилъ и про овчиный тулупъ свой, и вдругъ, словно сто молотовъ, застучало по лсу такимъ стукомъ, что y него зазвенло въ голов… Глядь, между деревьями мелькнула и рчка, черная, словно вороненая сталь… Долго стоялъ ддъ y берега, посматривая на вс стороны… На другомъ берегу горитъ огонь и, кажется, вотъ-вотъ готовится погаснуть, и снова отсвчивается въ рчк, вздрагивавшей, какъ польскій шляхтичъ въ казачьихъ лапахъ… ‘

Особенность Гоголевскихъ описаній природы.

‘Описаній природы (исключительно малороссійской) въ повстяхъ очень много. Гоголь изобразилъ и лтній день (‘Сорочинская ярмарка’), и вечеръ (‘Майская ночь’, ‘Ночь передъ Рождествомъ’), и ночь (тамъ же дважды), описалъ онъ и Днпръ (‘Страшная Месть’), и его берега (‘Страшная Месть’), лсъ ночью (‘Пропавшая грамота’), волшебный замокъ (‘Страшная Месть’), горы (тамъ же), видъ земли сверху (‘Ночь передъ Рождествомъ’). Вс эти ‘описанія’ отличаются своеобразіемъ манеры письма. Они проникнуты субъективизмомъ автора, они передаютъ не столько самую картину, сколько ‘настроенія’, получаемыя отъ ея созерцанія. Авторъ не скупится на различныя поэтическіе пріемы для усиленія впечатлнія,— оттого y него гиперболы, олицетворенія, самыя смлыя метафоры {Особенно ярко сказываетея эта манера письма въ общеизвстномъ описаніи Днпра (‘Чуденъ Днпръ…’). Здсь гиперболы, бьютъ въ глаза (…рдкая птица долетитъ до середины его…), метафоры порой вызываютъ недоумніе (напр.: ‘сыплется громъ’).}, громоздятся одна на другую. Но цли своей Гоголь этими ‘описаніями’ достигаетъ, — подымаетъ настроеніе читателя, настраиваетъ его на тотъ тонъ, въ которомъ ведется разсказъ.

Любовь въ повстяхъ.

Къ элементамъ романтизма y Гоголя принято относить также изображеніе имъ чувствъ любви. Онъ охотно берется за изображеніе этого чувства, которое онъ влагаетъ въ сердца идеальныхъ героевъ своихъ повстей. Но любовь, мнъ изображаемая,— не живое, настоящее чувство, которое можетъ быть доступно героямъ изъ простонародья,— въ изображеніи Гоголя это чувство представляется приподнятымъ, идеализированнымъ. Его герои, особенно героини, представляются ему неземными созданіями, которыя вс похожи на одно лицо, не отличаются индивидуалистическими и національными чертами {Въ изображеніи этихъ героевъ и героинь Гоголь измнялъ пріемамъ письма романтической школы. Онъ изображалъ этихъ героевъ такъ отвлеченно, какъ изображали своихъ героевъ псевдоклассики и особенно сентименталисты.}. Любовныя рчи, которыми они обмниваются, отличаются риторизмомъ и приподнятостью тона,— тмъ лирическимъ паосомъ, которымъ Гоголь позаимствовался не изъ жизни, a изъ народной малороссійской псни.

Крестьяне въ повстяхъ.

Вліяніе литературныхъ пріемовъ роыантической школы въ этихъ повстяхъ нкоторые критики видятъ и въ изображеніи саыой жизни малороссійскихъ крестьянъ,— эта жизнь представлена исключительно съ поэтической и декоративной стороны. Крестьяне Гоголя пляшутъ, поютъ псни, влюбляются, потшаются… Ихъ жизнь представлена вчнымъ праздникомъ, о трудовой сторон ихъ жизни читатель не догадается по повстямъ Гоголя, на крпостное право нтъ ни одного намека въ произведеніяхъ, посвященныхъ описанію жизни крестьянъ. Такая идеализація жизни, или, врне, художественная односторонность, была результатомъ литературной манеры романтиковъ, искавшихъ и въ природ, и въ исторіи, и жизни — только интересныхъ картинъ, событій и героевъ.

Романтическое и реалистическое міросозерцаніе. Романтическая и реалистическая манера письма.

Поэтому въ поискахъ ‘оригинальнаго’, ‘красиваго’ — писатель, съ романтическимъ міросозерцаніемъ, обращалъ вниманіе на то, что боле поражало его избалованное воображеніе,— крупныя личности, красоты народной поэзіи, своеобразные народные обычаи, оригинальный костюмъ, проявленіе въ народ высокихъ чувствъ,— вотъ, что его особенно привлекаетъ. Писатель-реалистъ, смнившій романтика, наоборотъ, постарался заглянуть въ будничную жизнь человка, постарался правдиво изобразить оборотную сторону его жизни. Съ такимъ литературнымъ міросозерцаніемъ нельзя смшивать литературной манеры письма. Вотъ почему писатель, съ романтическимъ міросозерцаніемъ, можетъ пользоваться реалистической манерой письма. Это и было съ Марлинскимъ,— это особенно замтно и на первыхъ повстяхъ Гоголя. Оттого въ самыхъ романтическихъ его повстяхъ очень силенъ реалистическій элементъ.

Реалистическій элементъ въ повстяхъ. Малороссійская жизнь въ повстяхъ.

b) Реалистическій элементъ въ этихъ повстяхъ выразился въ обрисовк бытовыхъ сценъ малороссійской жизни, въ обрисовк нкоторыхъ дйствующихъ лицъ. Этотъ реалистическій элементъ пронизываетъ, въ большей, или меньшей степени, вс повсти, входящія въ составъ ‘Вечеровъ’, но въ одной повсти онъ является исключительнымъ (‘Иванъ едоровичъ Шпонька’). Мы видли уже, что Гоголь очень старательно готовился къ сочиненію своихъ повстей: недовольный своимъ прекраснымъ знаніемъ провинціальной жизни Малороссіи, онъ старался отовсюду собирать достоврныя свднія о жизни и обычаяхъ малороссовъ. Передавая все это въ своихъ повстяхъ, Гоголь не прикрашивалъ этого романтизмомъ,— оттого малороссійская жизнь оказалась представленной y него живо и правдиво. Въ ‘Сорочинской ярмарк’ онъ набросалъ яркую картину сельской ярмарки {‘…Шумъ, брань, мычаніе, блеяніе, ревъ — все сливается въ одинъ нестройный говоръ. Волы, мшки, сно, цыгане, горшки, бабы, пряники — все ярко, пестро, нестройно, мечется кучами и снуется передъ глазами. Разноголосыя рчи потопляютъ другъ друга, и ни одно слово не выхватится, не спасется отъ этого потока, ни одинъ крикъ нe слышится ясно. Только хлопанье по рукамъ торгашей слышится со всхъ сторонъ ярмарки. Ломается возъ, звепитъ желзо, гремять сбрасываемыя на землю доски, и закружившаяся голова недоумваетъ, куда обратиться…’ и т. д. Еще описаніе ярмарки въ повсти: ‘Пропавшая грамота’ — изображенъ другой моментъ.}, вывелъ нсколько типичныхъ лицъ (Черевикъ и его жена Хивря). Въ повсти ‘Майская ночь, или утопленница’ живо изображена жизнь деревни — шумныя потхи деревенскихъ молодцовъ, типичные образы головы, винокура, Каленика. Въ повсти ‘Ночь передъ Рождествомъ’ изображена жизнь деревни зимой, развлеченія молодежи (колядованья) и людей пожилыхъ, выведены яркіе типы Чуба, кума, дьячка, Солохи, Оксаны. Въ повсти ‘Иванъ едоровичъ Шпонька’ Гоголь обстоятельно разсказалъ намъ жизнь мелкаго малороссійскаго ‘пана’ — дворянина Шпоньки, тихаго и скромнаго юноши, потомъ офицера и, наконецъ, помщика. Рядомъ съ нимъ вырисовывается типичный образъ его тетушки, энергичной, добродушной старухи, и помщика Сторченко, прототипа Ноздрева. Наконецъ, въ повстяхъ ‘Пропавшая грамота’ и ‘Заколдованное мсто’ живо и ярко представляются личнocти самихъ разсказчиковъ-фантазёровъ, которые съ такимъ жаромъ, съ такою врою передаютъ различныя небылицы про себя, что и ‘вралями’ ихъ назвать нельзя, хотя и поврить имъ невозможно.

Простонародные типы въ повстяхъ.

Простонародные типы, представленные Гоголемъ въ его повстяхъ, не отличаются особенною сложностью. Онъ выводилъ или равнодушныхъ ко всему, флегматичныхъ и лнивыхъ хохловъ, въ род Солопія Черевика (‘Сорочинская Ярмарка’), или ‘кума’ изъ ‘Ночи передъ Рождествомъ’, подчеркивалъ онъ въ своихъ герояхъ другую характерную малороссійскую черту — упрямство (Чубъ — изъ повсти ‘Ночь передъ Рождествомъ’, ддъ — въ ‘Заколдованномъ мст’). Хохлацкую ‘лность’ онъ воплотилъ въ образъ колдуна Пацюка, который даже сть лнится по-человчески. Въ лиц ‘головы’ (изъ повсти ‘Майская ночь’) Гоголь изобразилъ типичное деревенское ‘начальство’, ‘голова’ полонъ самомннія и упрямства,— въ деревн, вдали отъ комиссара, онъ живетъ ‘царькомъ’, самовластно накладываетъ подати на односельчанъ, уметъ ими властвовать, онъ только съ молодежью деревенской да со своей свояченицей не можетъ справиться. Рядомъ съ нимъ выведенъ живой образъ винокура. Это хитрый деревенскій торгашъ, умющій провести всякаго, и, въ то же время, человкъ, порабощенный народнымъ мистицизмомъ,— онъ вригь примтамъ, боится ‘нечистой силы’ и во всемъ видитъ ея присутствіе и проявленіе.

Пожилыя женщины.

Типы ‘старухъ’ и ‘пожилыхъ женщинъ’ въ повстяхъ вс довольно однообразны,— Гоголь представлялъ ихъ всегда въ комическомъ освщеніи — сварливыми, любительницами сплетенъ и ссоръ! Исключеніемъ изъ этихъ шаблонныхъ образовъ является Солоха — типъ хитрой, разбитной деревенской бабы, умющей всхъ провести. Насколько удачны бывали нкоторыя характеристики, имъ сдланныя, лучше всего видно изъ портрета кумовой жены (въ повсти ‘Ночь передъ Рождествомъ’) {‘Кумова жена была такого рода сокровище, какихъ немало на бломъ свт. Такъ же, какъ и ея мужъ, она почти никогда не сидла дома, и почти весь день пресмыкалась y кумушекъ и зажиточныхъ старухъ, хвалила и ла съ большимъ аппетитомъ и дралась только по утрамъ со своимъ мужемъ, потому что въ это только время и видла его иногда. Хата ихъ бьіла вдвое старе шароваровъ волостного писаря, крыша въ нкоторыхъ мстахъ была безъ соломы. Плетня видны быди один остатки, потому что всякій, выходившій изъ дому, никогда не бралъ палки для собакъ, въ надежд, что будетъ проходить мимо кумова огорода и выдернетъ любую изъ его плетня. Печь не топилась дня по три. Все, что ни напрашивала нжная супруга y добрыхъ людей, прятала, какъ можно подале отъ своего мужа и часто самоуправно отнимала y него добычу, если только онъ не успвалъ ее пропить въ шинк. Кумъ, несмотря на всегдашнее хладнокровіе, не любилъ уступать ей, и оттого почти всегда уходилъ изъ дому съ фонарями подъ обоими глазами, a дорогая половина, охая, плелась разсказывать старушкамъ о безчинств своего мужа и о претерпнныхъ ею отъ него побояхъ…’}.

Молодежь въ повстяхъ.

Молодежь въ повстяхъ тоже изображена довольно однообразно, особенно это однообразіе замтно тамъ, гд Гоголь хотлъ изобразить любящую пару, или нарисовать красавицу-двушку, или красавца-молодца. Простыя малороссійскія деревенскія двушки идеализированы имъ до того, что представляются какими-то поэтическими отвлеченностями (напр. Ганна изъ ‘Майской ночи’, Пидорка изъ ‘Вечера наканун Ивана Купалы’): он окутаны поэтической дымкой, он нжны и сентиментальны, ихъ рчи многословны и воодушевлены такимъ лирическимъ краснорчіемъ, какимъ, конечно, въ жизни простая деревенская ‘дівчина’ не могла обладать. Наиболе жизненнымъ образомъ изъ ‘двушекъ’ Гоголя является кокетливая, задорная Оксана, избалованная деревенская красавица — предметъ любви кузнеца Вакулы.

‘Иванъ едоровичъ Шпонька’.

Совершенно въ сторон отъ разобранныхъ повстей Гоголя стоитъ его интересный разсказъ: ‘Иванъ едоровичъ Шпонька и его тетушка’. Прежде всего, это единственный разсказъ, въ которомъ совсмъ нтъ мста фантастик романтизма,— который является ‘реалистическимъ’ отъ начала до конца. Затмъ, это единственный разсказъ въ ‘Вечерахъ’ изъ жизни мелкопомстныхъ дворянъ, тхъ ‘существователей’, о которыхъ не безъ значительной доли презрнія отзывался Гоголь еще въ юности. Этотъ разсказъ потому и цненъ, въ глазахъ историка литературы, что онъ является словно переходнымъ ко всмъ дальнйшимъ повстямъ Гоголя, въ которыхъ великій писатель уже не касается никогда боле міра народныхъ врованій и быта народа, a весь уходитъ въ срый міръ такихъ ‘существователей’, какимъ былъ Иванъ едоровичъ Шпонька.

Содержаніе повсти. Герой.

Иванъ едоровичъ былъ въ дтств ‘преблаговравный и престарательный мальчикъ,, способностями Богъ его обдлилъ, зато онъ былъ настолько послушенъ, тихъ, скроменъ, внимателенъ и вжливъ,— что учителя его очень цнили и сдлали даже наблюдающимъ за успхами товарищей. Разъ только провинился Шпонька — проголодавшись, онъ взялъ съ одного лнтяя взятку блиномъ, былъ изловленъ во время ды и высченъ. Это увеличило его робость.
Не кончивъ училища, онъ сдлался офицеромъ пхотнаго полка, но и здсь, въ веселой и свободной семь офицеровъ, остался одинокъ со своей робкой, кроткой и доброй душой, не принималъ участія въ шумныхъ развлеченіяхъ товарищей, сидлъ больше дома и занимался самыми мирными занятіями: ‘то чистилъ пуговицы, то читалъ гадательную книжку, то ставилъ мышеловки по угламъ своей комнаты, то, наконецъ, скинувши мундиръ, лежалъ на постели’.

Тетушка его.

Его маленькимъ имніемъ и восемнадцатью душами его крпостныхъ управляла его тетушка Василиса Кантаровна, сильная и энергичная старуха, которая никому спуска не давала {Пьяницу мельника, который совершенно былъ ни къ чему негоденъ, она собственною своею мужественною рукою, дергая каждый день за чубъ, умла сдлать золотомъ, a не человкомъ. Ростъ она имла почти исполинскій, дородность и силу совершенно соразмрную. Казалось, что природа сдлала непростительную ошибку, опредливъ ей носить темно-коричневый, по буднямъ, капотъ съ мелкими сборками и красную кашемировую шаль въ день Свтлаго Воскресенья и своихъ именинъ,— тогда какъ ей боле всего шли бы драгунскіе усы и длинные ботфорты. Зато занятія ея совершенно соотвтствовали ея виду: она каталась сама на лодк, гребя весломъ искусне всякаго рыболова, стрляла дичь, стояла неотлучно надъ косарями, знала наперечетъ число дынь и арбузовъ на баштан, брала пошлину по пяти копекъ съ воза, прозжавшаго черезъ ея греблю, взлзала на дерево и трусила груши, била лнивыхъ вассаловъ своею страшною рукою и подносила достойнымъ рюмку водки тою же грозною рукою. Почти въ одно время она бранилась, красила пряжу, бгала на кухню, длала квасъ, варила медовое варенье и хлопотала весь день и везд поспвала.}. Она при всемъ томъ была добродушна и нжно любила своего племянника, даже нсколько благоговла передъ его чиномъ подпоручика. Хорошая хозяйка, она довела маленькое имніе Шпоньки до процвтанія и, наконецъ, выписала его самого въ деревню. По полученіи ея письма, Шпонька, безъ колебанія, подалъ въ отставку и пріхалъ въ родное захолустье. Здсь его кроткую душу обвяло идиллической тишиной и безоблачнымъ счастьемъ спокойной растительной жизни. Даже трудная жизнь крпостного рабочаго люда повернулась къ сентиментальному Шпоньк съ самой идиллической стороны {,,…Онъ неотлучно бывалъ въ пол при жнецахъ и косаряхъ, и это доставляло наслажденіе неизъяснимое его кроткой души. Единодушный взмахъ десятка и боле блестящихъ косъ, шумъ падающей стройными рядами травы, изрдка заливающіяся псни жницъ, то веселыя, какъ встрча гостей, то заунывныя, какъ разлука, спокойный, чистый вечеръ,— и что за вечеръ! какъ воленъ и свжь воздухъ! какъ тогда оживлено все: степь краснетъ, синетъ и горить цвтами, перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи наскомыхъ, и отъ нихъ свистъ, жужжаніе, трескъ, крикъ и вдругъ стройный хоръ, и все не молчитъ ни на минуту, a солнце садится и кроется. У! какъ свжо и хорошо! По полю, то тамъ, то сямъ, раскладываются огни и ставятъ котлы, и вкругъ котловъ садятся усталые косари, паръ отъ галушекъ несется, сумерки срютъ… Трудно разсказать, что длалось тогда съ Иванъ едоровичелъ. Онъ забывалъ присоединиясь къ косарямъ, отвдать ихъ галушекъ, которыя очень любилъ, и стоялъ неподвижно на одномъ мст, слдя глазами пропадавшую въ неб чайку…’.}.

Сторченко.

Еще по дорог домой въ деревню, познакомился онъ съ сосдомъ своимъ по имнію Сторченкомъ. Этотъ помщикъ представлялъ собою полную противоположность Шпоньк: рзкій и грубоватый въ обращеніи, ругатель {Впрочемъ, ‘ругателемъ’ онъ является только по отношенію къ своимъ крпостнымъ. Характерная сцена угощенія Шпоньки. Когда онъ отказался взять ‘стегнышко’, Сторченко заставилъ лакея стать на колни и просить Шпоньку: ‘Становись, подлецъ, на колни! Говори сейчасъ: ‘Иванъ едоровичъ, возьмите стегнышко!’ — ‘Иванъ едоровичъ, возьмите стегнышко!’ — проревлъ, ставъ на колни, оффиціантъ съ блюдомъ’.} и порядочный плутъ, онъ, въ то жо время, не былъ обдленъ добродушіемъ. Въ лиц его Гоголь изобразилъ словно прообразъ Ноздрева, отчасти Собакевича. Своей ршительностью онъ совершенно поработилъ робкаго Шпоньку, между тмъ Шпоньк нужно было вернуть одно завщаніе, припрятанное Сторченкомъ. Видя, что прямо завщанія не вернуть, тетушка ршила женить племянника на сестр Сторченка, въ надежд получить завщаніе въ качеств приданаго. Съ ужасомъ узналъ объ этомъ ршеніи робкій Шпонька, но онъ не осмлился спорить съ тетушкой и ограничился тмъ, что впалъ въ полное смущеніе и отчаянье,— даже сны стали видться ему все ‘про жену’. Съ будущей супругой своей онъ не зналъ, о чемъ говорить {*}.
{* ‘…Молчаніе продолжалось около четверти часа. Барышня все такъ же сидла.
Наконецъ, Иванъ едоровичъ собрался съ духомъ: ‘Лтомъ очень много мухъ, сударыня!’ — произнесъ онъ полудрожащимъ голосомъ.
— ‘Чрезвычайно много!’ — отвчала барышня.— ‘Братецъ нарочно сдлалъ хлопушку изъ стараго маменькина башмака, но все еще очень много’.
Тутъ разговоръ опять прекратился.}
Повсть кончается разсказомъ объ одномъ такомъ ‘сн’, и читатель остается въ неизвстности, женился ли Шпонька, получилъ ли онъ свое завщаніе, или нтъ.

Значеніе повсти.

Но отъ этого цнность повсти не проигрываетъ. Передъ нами мастерской набросокъ нсколькихъ лицъ изъ того круга, изъ котораго вышелъ самъ Гоголь. Съ юморомъ и безъ всякой злобы, даже съ чувствомъ симпатіи, нарисовалъ онъ намъ этихъ провинціальныхъ ‘существователей’, цль жизни которыхъ ничтожна, но жизнь которыхъ полна содержанія: они тоже волнуются, страдаютъ, y нихъ свои интересы…

Отношеніе Гоголя къ крпостному праву.

Любопытно, что въ этой повстушк Гоголь коснулся и крпостного права, но ничего безобразнаго въ мудрыхъ расправахъ тетушки и въ отношеніяхъ Сторченка къ лакеямъ онъ не замтилъ. Онъ, несомннно, одобрялъ ‘тетушку’ за то, что она своей властной дворянской рукой сдлала пьяницу ‘золотомъ’, въ ругани Сторченка и колнопреклоненной просьб оффиціанта ‘взять стегнышко’, онъ увидлъ только комическое.

Происхожденіе этихъ повстей

О происхожденіи этихъ повстей пришлось уже говорить выше. Гоголь занялся ихъ сочиненіемъ потому, что ему хотлось въ Петербург пожить впечатлніями дтства и юности — вспомнить Малороссію, ея жителей и природу {Это ‘писаніе’ издалека, какъ результатъ радостныхъ дтскихъ воспоминаній, и внесло ту идеализацію въ описанія природы и жизни малороссійской, которая такъ очевидна въ ‘Вечерахъ на хутор близъ Диканьки’.}, къ этому примшались и матеріальныя соображенія,— въ разгаръ романтическихъ настроеній русской литературы интересъ къ Малороссіи, и поэтическому содержанію ея жизни былъ въ русскомъ читающемъ обществ очень великъ,— и Гоголь ршился эксплуатировать его въ свою пользу.

Народный мистицизмъ.

Матеріалы для своихъ повстей Гоголь почерпалъ изъ воспоминаній дтства,—очевидно, ему самому приходилось не разъ слышать различныя народныя сказки, преданія и веселыя, и страшныя (‘страховинны казочки’) {‘…Каганецъ, дрожа и вспыхивая, какъ бы пугаясь чего, свтилъ намъ въ хат. Веретено жужжало, a мы вс, дти, cобравшись въ кучку, слушали дда, не слзавшаго отъ старости боле пяти лтъ съ своей печки. Но ни дивныя рчи про давнюю старину, про назды звпорожцевъ, про ляховъ, про молодецкія дла Подковы, Полторакожуха и Сагайдачнаго не занимали насъ такъ, какъ разсказы про какое-нибудь старинное чудное дло, отъ которыхъ всегда дрожь проходила по тлу, и волосы ерошились на голов. Иной разъ страхъ, бывало, такой заберетъ отъ нихъ, что съ вечера все показывается, Богъ знаетъ, какимъ чудищемъ. Случится, ночью выйдешь за чмъ-нибудь изъ хаты, вотъ такъ и думаешь, что на постели твоей уклался спать выходецъ съ того свта… Я принималъ часто издали собственную свитку, положенную въ головахъ, зa свернувшагося дьявола’.}. Эти дтскія воспоминанія освжалъ онъ, какъ мы видли, разсказами и матеріалами, которые, живучи уже въ Петербург, собиралъ на родин при помощи матери и знакомыхъ {Впрочемъ, при всей добросовстности Гоголя въ этомъ отношеніи, онъ не разъ погршалъ противъ правды. Его ‘повсти’ уже современными критиками разобраны были съ этнографической точки зрнія и обнаружили въ Гогол человка, который обо многомъ говорилъ съ чужого голоса. Какъ на одинъ изъ яркихь примровъ его отступленій отъ правды малороссійскаго быта, указываютъ, напримръ, на свадьбу Грицка съ Параской въ ‘Сорочинской ярмарк’. Народная свадьба сопровождается многими и длинными обрядами и такъ скоро не могла быть закончена, какъ разсказываетъ Гоголь. Такъ же неправдоподобной, по указаніямъ этнографовъ, является сцена вызыванія двушки изъ дома при помощи игры на бандур. Этотъ пріемъ пть ‘серенады’ подъ окнами возлюбленныхъ въ Малороссіи не практикуется. Совершенно противорчитъ патріархальнымъ обычаямъ деревни и сочиненіе про отца такой псни, какую сложилъ Левко (‘Майская ночь’). ‘Переряживаніе’, къ которому онъ прибгаетъ, тоже противорчитъ обычаямъ деревни,— рядятся въ деревн только на Святкахъ.}. Въ результат, источники его матеріаловъ оказались очень разнообразными — народная малороссійская фантазія въ сказкахъ и преданіяхъ, въ суеврныхъ представленіяхъ жизни, дала ему богатый матеріалъ для созданіи типа чорта, вдьмы, колдуна, оборотней. Увлеченный этой фантазіей, Гоголь, одаренный и самъ богатымъ воображеніемъ, весь ушелъ въ своеобразный міръ народныхъ суеврій. Ho y народа къ этому міру замчается двоякое отношеніе — съ одной стороны, ужасомъ мрачной вры ветъ отъ многихъ народныхъ преданій и суеврныхъ представленій,— съ другой стороны, очень часто народъ уметъ съ юморомъ относиться къ этимъ созданіямъ своей фантазіи. Оттого и народныя произведенія фантастическаго содержанія распадаются на дв группы: въ одной этотъ міръ народныхъ представленій рисуется съ трагической стороны, въ другихъ — съ комической. Въ народныхъ сказкахъ герои не разъ за панибрата обращаются съ ‘нечистой силой’, надуваютъ ее, обыгрываютъ въ карты, даже поколачиваютъ. Такое двоякое, чисто-народное отношеніе къ ‘нечистой сил’ встрчаемъ мы и y Гоголя. Его дьяволъ, колдунъ, вдьма, являются мрачными (напр. чортъ и вдьма въ ‘Вечер наканун Ивана Купалы’, колдунъ въ ‘Страшной Мести’), то глуповатыми и смшными {Въ этомъ послднемъ случа Гоголю удается удивительно и мастерски сочетать реализмъ съ фантастикой. Какъ удивительно реально изображена имъ, напримръ, игра въ карты съ вдьмой и чертями въ аду: ‘Козырь!’ вскричалъ онъ, ударивъ по столу картою такъ, что ее свернуло коробомъ, та, не говоря ни слова, покрыла восьмеркою масти. ‘А чмъ ты, старый дьяволъ, бьешь?’ Вдьма подняла карту: подъ нею была простая шестерка. ‘Вишь, бсовское обморачиванье!’—сказалъ ддъ и съ досады хватилъ кулакомъ что силы по столу. Къ счастью еще, что y вдьмы была плохая масть, y дда, какъ нарочно, на ту пору — пары. Сталъ набирать карты изъ колоды,— только мочи нтъ, дрянь такая лзетъ, что ддъ и руки опустилъ. Въ колод ни одной карты. Пошелъ уже такъ, не глядя, простою шестеркою, вдьма приняла. ‘Вотъ теб на! это что? Э, э! врно, что-нибудь да не такъ!’ Вотъ, ддъ карты потихоньку подъ столъ и перекрестилъ, глядь — y него на рукахъ тузъ, король, валетъ козырей, a онъ, вмсто шестерки, спустилъ кралю. ‘Ну, дурень же я былъ! Король козырей! что? приняла? А? кошачье отродье! A туза не хочешь? Тузъ! валетъ!’ Громъ пошелъ по пеклу…’} (напр. чортъ въ ‘Ночи передъ Рождествомъ’, Пацюкъ, вдьма въ ‘Пропавшей Грамот’).

Значеніе народной псни для повстей.

Народная псня малороссійская тоже оказала сильное вліяніе на эти повсти, главнымъ образомъ, на лирическія мста, монологи любящихъ, или тоскующихъ героевъ, на описаніе красавицъ и красавцевъ. Приводя ихъ разговоры, Гоголь иногда прямо перифразируетъ слова псни, пересказываетъ ее своими словами, удерживая самое типичное, характерное {Напр. ‘Ивасю, мой любый! бги къ Петрусю, мое золотое дитя, какъ стрла изъ лука, разскажи ему все: любила бъ его карія очи, цловала бы его блое личико, да не велитъ судьба моя. Не одинъ ручникъ вымочила я горючими слезами. Тошно мн, тяжело на сердц. И родной отецъ — врагъ мн: неволитъ идти зa нелюбаго ляха. Скажи ему, что и свадьбу готовятъ, только не будетъ музыки на нашей свадьб: будутъ дьяки пть, вмсто кобзъ и сопилокъ. He пойду я танцовать съ женихомъ своимъ,— понесутъ меня… Темная, темная будеть хата изъ кленоваго дерева и, вмсто трубы, крестъ будетъ стоять на крыш’. Такое пользованье народной псней было y Гоголя вполн сознательнымъ. Онъ псн народной придавалъ очень большое значеніе, считая, что псня для историка важне документовъ. Въ ‘Арабескахъ’ онъ говорилъ слдующее: ‘Историкъ не долженъ искать въ нихъ показателя дня и числа битвы, или точнаго объясненія мста, врной реляціи. Но когда онъ захочетъ узнать врный бытъ, стихію характера, вс изгибы и оттнки чувствъ, волненій, страданій, веселій и вображаемаго народа, когда захочетъ выпытать духъ минувшаго вка, общій характеръ всего цлаго и порознь каждаго частнаго, тогда онъ будетъ удовлетворенъ’.}.

Вліяніе легендъ на повсти.

Кром сказокъ и псенъ, воспользовался Гоголь широко и полуцерковными легендами, которыя явились результатомъ скрещенія творчества церковнаго съ народнымъ {Напр. летаніе Вакулы на чорт есть народная обработка эпизода изъ житія св. Іоанна Новгородскаго, который леталъ на дьявол въ Іерусалимъ. Къ области ‘легендъ’ относится разсказъ Левко о той лстниц, которая соединяетъ небо и землю’ (‘Майская ночь’).}. Иногда онъ нсколько легендъ и сказаній соединяетъ въ одно, иногда самостоятельно ихъ развиваетъ.
Очевидно, и лирическія преданія, богато окрашенныя народной фантазіей, тоже вдохновляли Гоголя на сочиненіе нкоторыхъ повстей {Напр. народныя преданія о развалинахъ какого-нибудь стараго замка могли лечь въ основу повсти ‘Страшная Месть’. Воспоминанія попа Данилы о казацкихь подвигахъ тоже относятся къ этой области.}.

Литературныя вліянія (иноземныя и русскія). Новалисъ, Гофманъ. Жуковскій. Марлинскій. Пушкинъ.

Наконецъ, несомннны надъ повстями Гоголя и литературныя вліянія. Нмецкій романтизмъ, какъ мы видли выше, выдвинулъ цлую группу писателей, которые особенно охотно разрабатывали фантастику народнаго творчества. Такъ, Новалисъ, особенно Гофманъ, модный y насъ во времена Гоголя писатель, дали въ своихъ произведеніяхъ образцы, которымъ подражали и русскіе романтики. Изъ нихъ Жуковскій, съ его колдунами, вдьмами и дьяволами, оказалъ на Гоголя несомннное вліяніе {Напр. продажа Громобоемъ души дьяволу и страхъ его въ послднюю ночь напоминастъ эпизодъ изъ ‘Пропавшей Грамоты’.}. Модный, въ то время, Марлинскій нкоторыми своими произведеніями (напр. ‘Страшное гаданіе’) тоже могъ поддержать стремленіе Гоголя творить въ этой же области романтической фантастики. Даже y Пушкина найдемъ мы нсколько произведеній такого же рода: баллада ‘Утопленникъ’ и ‘Гусаръ’ являются, въ этомъ отношеніи, типичными. Въ польской литератур, хотя бы въ сочиненіяхъ Мицкевича, Гоголь тоже могъ встртить разработку такихъ же фантастическихъ народныхъ преданій. Въ русской литератур ближайшимъ предшественникомъ Гоголя надо признать Даля (‘Сказки казака Луганскаго’), который подошелъ къ произведеніямъ народной фантазіи съ той же точки зрнія, что и Гоголь {Впослдствіи Тургеневъ, въ его повсти ‘Бжинъ Лугъ’, опять введетъ насъ въ этотъ міръ народной фантазіи.}.

Источники Гоголевскаго реализма. Квитка. Наржный.

И реализмъ первыхъ гоголевскихъ повстей тоже иметъ за собой богато-разработанную почву. Малороссійская сказка дала ему ярко-обрисованные типы упрямаго, лниваго хохла, богато надленнаго и хитростью, и юморомъ. Эта же сказка дала ему живой образъ сварливой бабы-сплетницы. Оба эти характервые типа еще въ ХVІІ в. изъ сказки попали въ народную комедію (‘интермедіи’ и ‘интерлюдіи’, ‘вертепъ’), a затмъ и ту комедію, которую усердно разрабатывали малороссійскіе писатели въ род Гоголя-отца, Котляревскаго, Квитки-Основьяненко, Артемовскаго-Гулака {На это знакомство Гоголя съ подобными ‘комедіями’ указываютъ, хотя бы, т эпиграфы, которые онъ проставилъ въ нкоторыхъ главахъ ‘Сорочинской Ярмарки’. Объ украинской литератур до Гоголя см. соч. Петрова ‘Очерки украинской литературы’.} и др. Кром того, большое значеніе для повстей Гоголя имли и такіе талантливые бытописатели, какъ Наржный. Его умніе рисовать жизнь Украйны и ея типы отразилось на повстяхъ Гоголя. Въ русской литератур, конечно, ближайшимъ предшественникомъ и учителемъ Гоголя былъ Пушкинъ, который сумлъ въ своихъ произведеніяхъ нарисовать жизнь разныхъ слоевъ русскаго общества,— между прочимъ и захолустнаго, провинціальнаго, не безъ юмора обрисовавъ интересы и идеалы русскихъ деревенскихъ дворянъ. Въ своей ‘Полтав’ онъ набросалъ яркую картину малороссійской жизни и природы.

Рылевъ.

Рылева тоже называютъ учителемъ Гоголя, для своихъ историческихъ ‘Думъ’ онъ очень часто бралъ сюжеты изъ жизни Малороссіи, въ ея прошломъ онъ сумлъ найти немало героическихъ образовъ, высокихъ проявленій патріотизма и гражданской доблести.

Погодинъ.

Наконецъ, русскіе критики указываютъ на Погодина, какъ на писателя, котораго тоже, съ нкоторымъ правомъ, можно назвать предшественникомъ Гоголя. Среди русскихъ литераторовъ своего времени онъ былъ ‘одинъ изъ первыхъ, который попытался въ ‘картину нравовъ’ включить описаніе быта низшихъ слоевъ нашего общества. Онъ сдлалъ больше, онъ не только описывалъ, но изображалъ этихъ намъ тогда мало знакомыхъ людей, изображалъ ихъ чувствующими и думающими, a также разговаривающими и при томъ довольно естественною рчью. Содержаніе повстей оставалось въ большинств случаевъ романтическимъ, но въ выполненіи проступалъ наружу довольно откровенный реализмъ’ {Въ II ч. моей ‘Исторіи’, въ глав, посвященной характеристик ‘романтизма’, указано, что реализмъ былъ тсно связанъ съ романтизмомъ, даже вытекалъ изъ него, какъ одно изъ главныхъ требованій романтической школы. Оттого такое сліяніе двухъ направленій встрчаемъ мы и y Вальтеръ-Скотта, и y Гюго, и y Виньи, и y русскихъ романтиковъ — Марлинскаго, Загоскина, Лажечникова. Погодина и y Гоголя.} (Котляревскій).
Въ разсказахъ своихъ онъ рисовалъ драмы маленькихъ людей,— драмы, которыя разыгрывались въ купеческомъ быту (‘Суженый’, ‘Черная немочь’), мелкопомстномъ дворянств (‘Невста на ярмарк’), опускался онъ даже до вертепа людей падшихъ, чтобы показать читателямъ, что и въ сердцахъ воровъ и мошенниковъ теплятся искры добра, касался онъ и жизни крпостного люда. Наконецъ, есть y него повсть изъ малороссійскаго быта,— это трогательный разсказъ о томъ, какъ Петрусь-бднякъ любилъ Наталку, какъ гордый ея отецъ не хотлъ отдать дочь за бдняка, какъ Петрусь отправился зарабатывать деньги, но, вернувшись съ деньгами, засталъ свою Наталку замужемъ зa другимъ, но больную и разоренную. Петрусь отдалъ ей вс свои деньги.

Отношеніе русской публики и критики къ повстямъ.

Успхъ ‘Вечеровъ’ въ русской публик былъ большой, даже придирчивая русская критика, въ общемъ, осталась довольна новой книгой. Публика русская оцнила въ этихъ повстяхъ не только яркость изображенія малороссійской жизни и природы, но и тотъ живой и искренній комизмъ, которымъ вообще не отличалась современная русская литература. Чмъ-то свжимъ, жизнерадостнымъ, неудержимо-веселымъ и молодымъ повяло въ русской литератур съ появленіемъ книги Гоголя. Съ такой точки зрнія похвалилъ ее Пушкинъ. Воейкову онъ писалъ: ‘Сейчасъ прочелъ ‘Вечера на хутор’. Они изумили меня. Вотъ настоящая веселость, искренняя, непринужденная, безъ жеманства, безъ чопорности. A мстами какая поэзія, какая чувствительность! Все это такъ необыкновенно въ нашей литератур, что я досел не образумился!’ He вс критики были такъ доброжелательны,— большинство постаралось, прежде всего, найти недостатки. Одинъ критикъ отмтилъ, что повсти страдаютъ излишнимъ реализмомъ, доходящимъ до ‘грубости’ (‘парни ведутъ себя совсмъ, какъ невжи и олухи’), что особенно бросается въ глаза рядомъ съ чрезмрной идеализаціей другихъ образовъ и высокопарнымъ паосомъ тхъ рчей, которыми обмниваются иногда дйствующія лаца. Полевой, не зная еще настоящаго автора этихъ повстей, заподозрилъ его въ стараніяхъ поддлаться подъ народность. ‘Этотъ пасичникъ — москаль,— писалъ онъ,— и притомъ горожанинъ, онъ неискусно воспользовался кладомъ преданій, мазки его несвязны’… Сочувственне отнеслись къ Гоголю Надеждинъ и Булгаринъ. Первый указывалъ на отсутствіе въ повстяхъ вычурности и хитрости, естественность дйствующихъ лицъ и положеній, неподдльную веселость и невыкраденное остроуміе. Особенно нравилась ему въ повстяхъ выдержанность ‘мстнаго колорита’. Булгаринъ хвалилъ Гоголя за стремленіе уловить духъ малороссійской и русской народности. Онъ ставитъ Гоголя выше Погодина, выше Загоскина. Особенно охотно сравнивали Гоголя съ Марлинскимъ. Это сопоставленіе особенно любопытно потому, что въ то время Марлинскій считался первымъ русскимъ романистомъ,— сравненіе съ нимъ Гоголя указываетъ, на какую высоту онъ сразу поднялся въ русскомъ самосознаніи и кого онъ долженъ былъ смнить, кто былъ его ближайшимъ предшественникомъ въ глазахъ русской читающей публики.

Значеніе этихъ повстей въ исторіи русской литературы.

Въ исторіи русской литературы ‘Вечера на хутор близъ Диканьки’ занимаютъ почетное мсто. Несмотря на вс недостатки этихъ повстей, он были первымъ наиболе полнымъ и художественнымъ опытомъ нарисовать жизнь простонародья, заглянуть въ душу простого человяа, посмотрть на жизнь и природу глазами народа, заглянуть въ тотъ своеобразный міръ, міръ мистицизма, темнаго и, въ то же время, не лишеннаго красоты, о которомъ пришлось мн говорить въ первыхъ главахъ 1-ой части 1-го выпуска этой книги. Если Гоголь отнесся къ изображаемому только какъ художникъ, какъ поэтъ,— то его ближайшіе послдователи-литераторы (особенно Григоровичъ и Тургеневъ) отнеслись къ простонародной жизни не только съ художественной стороны,— они освтили эту жизнь сознаніемъ общественныхъ дятелей, понимающихъ эту жизнь не съ показной, но съ оборотной стороны. Такое расширеніе идейнаго содержанія картины не должно умалять того факта, что всетаки учителемъ обоихъ нашихъ писателей былъ Гоголь.

‘Миргородъ’.

Повсти, вошедшія въ составъ второго гоголевскаго сборника ‘Миргородъ’, по характеру своему и содержанію очень близко подходятъ къ тмъ повстямъ, которыя составили его первый сборникъ ‘Вечера на хутор близъ Диканьки’. Мы увидимъ здсь такое же смшеніе романтизма и реализма, увидимъ, что и сюжеты, разрабатываемые Гоголемъ въ этомъ сборник, берутся изъ тхъ же областей малороссійской жизни, которыя равъше дали богатый и пестрый матеріалъ для его ‘Вечеровъ’: въ повсти ‘Вій’ Гоголь вращается въ кругу народныхъ суеврныхъ сказаній, въ повстяхъ ‘Старосвтскіе помщики’ и ‘Повсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ’ — въ области мелкой жизни провинціальныхъ ‘существователей’, въ повстя ‘Тарасъ Бульба’ Гоголь изобразилъ героическое прошлое своей родины,— взялъ тему, тоже уже затронутую въ нкоторыхъ повстяхъ изъ сборника ‘Вечера на хутор близъ Диканьки’ (‘Страшная месть’, ‘Ночь наканун Ивана Купала’).

Отличіе повстей ‘Миргорода’ отъ ‘Вечеровъ’.

Такимъ образомъ, отличаются эти повсти отъ боле раннихъ — не содержаніемъ и характеромъ, a большею яркостью красокъ, большею тонкостью рисунка и большею вдумчивостью, съ которою авторъ отнесся къ изображаемой имъ жизни. Такимъ образомъ, эти произведенія свидтельствуютъ о большей зрлости Гоголя, какъ художника и мыслителя, оцнивающаго жизнь. Такому быстрому развитію въ немъ ‘художника’ и ‘судьи жизни’, конечно, способствовало сближеніе съ Пушкинымъ и другими выдающимися писателями русскими того времени.

‘Вій’.

Повсть ‘Вій’ представляетъ собою произведеніе, въ которомъ опять романтизмъ неразрывно смшивается съ реализмомъ: жанровыя картины смняются фантастическими, образы вымышленные,— какія-то мистическія чудовища, порожденіе испуганнаго воображенія народа и самого автора, стоятъ рядомъ съ самыми обыкновенными людьми. Картины природы идиллически-мирной перемшаны съ пейзажами, полными мистическаго ужаса и тревоги.

Роматическій элементъ въ Віи’.

а) Романтическій элементъ въ повсти выразился, прежде всего, въ развитіи народнаго врованья въ существовавіе какого-то таинственваго Вія, въ существованіе вдьмъ и въ возможность ихъ общенія съ обыкновенными людьми. Красавица панночка, дочь сотника, обладаетъ способностью оборачиваться въ собаку и въ старуху, она пьетъ кровь y людей, особенно y дтей, она носится на плечахъ y тхъ парней, которые ей нравятся, и замучиваетъ ихъ. Объ ней много страшныхъ исторій знаютъ дворовые ея отца. Она находится въ общеніи и съ представителями ‘нечистой силы’ — съ темными силами земли, которыя олицетворены въ вид чертей-демоновъ, и ‘Вія—котораго самъ Гоголь называетъ ‘начальникомъ гномовъ’ {Въ подстрочномъ примчаніи къ повсти Гоголь говоритъ слдующее: ‘Вій — есть колоссальное созданіе простонароднаго воображенія. Такимъ именемъ называется y малороссіянъ начальникъ гномовъ, y котораго вки на глазахъ идутъ до самой земли. Вся эта повсть есть народное преданіе. Я не хотлъ ни въ чемъ измнить его и разсказываю почти въ той же простот, какъ слышалъ’.}.
Пристрaстіе романтиковъ кь пользованію волшебными мотивами народнаго творчества было присуще, какъ мы видли, и Гоголю. Ему достаточно было намека для того, чтобы его собственное воображеніе легко и свободно начинало творить въ этой области. Гоголь тяготлъ къ этому міру фантазіи и потусторонней жизни, вроятно, потому, что, нервный и впечатлительный съ дтства, онъ самъ не чуждъ былъ мистицизма {Объ этомъ свидтельствуетъ, хотя бы, его собственное признаніе, что страшныя сказки въ дтств его очень занимали и волновали. Въ повсти ‘Старосвтскіе помщики’ Гоголь въ одномъ мст вспоминаетъ, какъ часто въ дтств онъ слышалъ таинственный голосъ, его звавшій по имени. ‘Признаюсь, говоритъ онъ, мн всегда былъ страшенъ этотъ таинственный зовъ. Я помню, въ дтств я часто его слышалъ: иногда вдругъ позади меня кто-то явственно произноситъ мое имя. Я, обыкновенно, тогда бжалъ съ величайшимъ страхомъ и занимавшимся дыханіемъ изъ саду…’}.
Вотъ почему все то ужасное, что творилось по ночамъ въ церкви, около гроба вдьмы, описано имъ въ такихъ яркихъ, живыхъ краскахъ, что производитъ впечатлніе кошмара, горячечной галлюцинаціи. Въ русской литератур не было картины ужасне этой, въ которой, необузданная до болзненности, фантазія писателя-романтика такъ изумительно сочеталась съ описательной силой художника-реалиста.
До какой болзненной проникновенности въ ‘фантастическое’ доходитъ Гоголь въ этой повсти, лучше всего видно, хотя бы, изъ описанія той волшебной ночи, которую пережилъ Хома Бруть, бгущій съ вдьмой на плечахъ {‘Лса, луга, небо, долины — все, казалось, какъ будто спало съ открытыми глазами, втеръ хоть бы разъ вспорхнулъ гд-нибудь, въ ночной свжести было что-то влажно-теплое, тни отъ деревъ и кустовъ, какъ кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину, такая была ночь, когда философъ Хома Брутъ скакалъ съ непонятнымъ всадникомъ на спин…’.}.
Даже взъ краткаго описанія той ‘ночи чудесъ’,— мистической ночи, когда совершаются чудеса, когда все спить ‘съ открытыми глазами’ и молча говоритъ великія тайны,— видно, что все это пережито Гоголемъ, перечувствоваво имъ самимъ ясно до ужаса {*}.
{* ‘…Онъ чувствовалъ какое-то томительное, непріятное и вмст сладкое чувство, подступавшее къ его сердцу. Онъ опустилъ голову внизъ и видлъ, что трава, бывшая почти подъ ногами его, казалось, росла глубоко и далеко, и что сверхъ ея находилась прозрачная, какъ горный ключъ, вода, и трава казалась дномъ какого-то свтлаго, прозрачнаго до самой глубины, моря, по крайней мр, онъ видлъ ясно, какъ онъ отражался въ ней вмст съ сидвшею на спин старухою. Онъ видлъ, какъ, вмсто мсяца, свтило тамъ какое-то солице, онъ слышалъ, какъ голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенли, онъ видлъ, какъ изъ-за осоки выплывала Русалка… Видитъ ли онъ это, или не видитъ? Наяву ли это, или снится? Но тамъ что? втеръ, или музыка? звенитъ, звенитъ и вьется, и подступаетъ, и вонзается въ душу какою-то нестерпимою трелью.
‘Что это?’ думалъ философъ Хома Брутъ, глядя внизъ, несясь во всю прыть… Онъ чувствовалъ бсовски-сладкое чувство, онъ чувствовалъ какое-то томительно-страшное наслажденіе…’.}
Невозможно реальне представить ‘волшебное’. Это опять какая-то галлюцинація,— разсказъ о своемъ, когда-то виднномъ, сн.
Какими блдными, нестрашными, мертвецами кажутся т, которые такъ часто встрчаются въ сочиненіяхъ Жуковскаго, если сравнить ихъ съ реалистическимъ описаніемъ мертваго лица красавицы-вдьмы, съ ея мертвыми, невидящими очами!

b) Реалистическій элементъ въ повсти.

b) Реалистическій элементъ повсти выразился въ описаніи быта старой дореформенной кіевской бурсы, въ обрисовк типичныхъ бурсаковъ и дворовыхъ пана сотника.
Бурса была своеобразной школой, въ которой только ‘избранные’,— люди съ выдающимися способностями и научными интересами, пріобртали образованіе,—большинство же ничему не научивалось, но зато выносило оттуда характеры, вполн подходящіе къ потребностямъ того жесткаго, суроваго времени. Учениковъ тамъ жестоко драли, держали впроголодь, и ученики, въ свою очередь, занимались больше всего избіеніемъ другъ друга, да заботой о собственномъ пропитаніи. Развлеченія тамъ были грубы и суровы. Немудрено, что, посл такого воспитанія, многіе шли прямо въ Запорожскую Счь, искать тамъ ‘лыцарской чести’ и вольной жизни вн всякихъ законовъ.

Хома Брутъ. Національныя малороосійскія черты въ немъ. Литературная исторія этого типа.

Героемъ повсти ‘Вій’ Гоголь выставилъ ‘философа’ {‘Философомъ’ онъ названъ потому, что былъ въ предпослднемъ класс академіи. Въ послднемъ класс преподавалось только ‘богословіе’ — ученики носили названіе ‘богослововъ’, въ предпослднемъ класс преподавалась ‘философія’ — и ученики назывались ‘философами’.} Хому Брута. Этотъ юноша представляетъ собою образъ, въ которомъ собрано много типичныхъ чисто-малороссійскихъ народныхъ чертъ. Онъ былъ до преизбытка надленъ душевнымъ равнодушіемъ, которое окрашивалось порою юморомъ, порою — просто флегмой и лнью. Чему быть, тому не миновать’ — обычная его поговорка, съ которою онъ готовъ идти безъ борьбы навстрчу самому чорту. Такой фатализмъ очень скоро приводитъ его въ душевное равновсіе, изъ котораго вывести его трудно. Посл своего приключенія съ вдьмой, Хома плотно закусилъ въ корчм и сразу успокоился, ‘глядлъ на приходившихъ и уходившихъ хладнокровно, довольными глазани и вовсе уже не думалъ о своемъ необыкновенномъ происшествіи’. Въ церкви онъ, глядя на страшную вдьму, самъ успокаиваетъ себя магическимъ: ‘ничего!’, когда жуть прокрадывается ему въ сердце — онъ прогоняетъ ее такимъ же магическимъ напоминаніемъ себ, что онъ — ‘казакъ’, что ему стыдно ‘бояться’ чего бы то ни было. Посл первой страшной ночи въ церкви онъ, посл сытнаго ужина, сразу начинаетъ чувствовать себя спокойнымъ и довольнымъ. ‘Философъ былъ изъ числа тхъ людей, которыхъ, если накормятъ, то y нихъ пробуждается необыкновенная филантропія. Онъ, лежа съ своей трубкой въ зубахъ, глядлъ на всхъ необыкновенно сладкими глазами и безпрерывно поплевывалъ въ сторону. Посдвъ отъ ужасовъ второй ночи, Хома, на разспросы о томъ, что происходитъ ночью въ церкви, хладнокровно отвчаетъ: ‘много на свт всякой дряни водится! A страхи такіе случаются… Ну…’ и больше ничего не сказалъ. Готовясь къ третьей, послдней ночи, онъ старается взять отъ жизни послднюю радость и пускается въ такой плясъ, что вс на него смотрятъ съ изумленіемъ. Характерный образъ Хомы, казака-философа, фаталиста и флегматика, не разъ рисовался Гоголемъ и до этой повсти, и посл нея. Старики-разсказчики, въ уста которыхъ вкладываетъ Гоголь свои ‘страховинны казочки’, почти вс отличаются y него этимъ же хладнокровіемъ. ‘Экая невидальщина! Кто на своемъ вку не знался съ нечистымъ!’, спокойно разсуждаетъ одинъ. Друзья погибшаго Хомы Брута — такіе же философы’. ‘Такъ ему Богъ далъ!’ спокойно заявляетъ фаталистъ Халява: ‘Пойдемъ въ шинокъ, да помянемъ его душу!’ Другой пріятель Тиберій спокойно заявляегь: ‘Я знаю, почему пропалъ онъ: оттого, что побоялся, a если бы не побоялся, то бы вдьма ничего не могла съ нимъ сдлать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвостъ ей, то ничего и не будетъ! Я знаю уже все это. Вдь y насъ въ Кіев вс бабы, которыя сидятъ на базар, вс вдьмы’. He желаніемъ сострить, хвастнуть, прилгнуть проникнуты эти слова,— непоколебимой врой въ истину своихъ словъ с невозмутимымъ спокойствіемъ… Это — черта удивительная, проникающая многія повсти Гоголя,— черта, быть можетъ, національная, малороссійская. Реалистъ, по міросозерцанію, малороссъ все волшебное, фантастическое въ своихъ сказкахъ и преданіяхъ уметъ представить реально. И только, при этомъ условіи, волшебное, даже ужасное, можетъ быть представлено юмористически {Какъ образчикъ такого страннаго смшенія ужаснаго съ смшнымъ можно привести разсказъ одного изъ дворовыхъ сотника о судьб Микитки, влюбившагося въ вдьму-панночку: ‘воротился едва живой, и съ той поры изсохнулъ весь, какъ щепка, и когда разъ пришли на конюшню, то, вмсто его, лежала только куча золы да пустое ведро,— сгорлъ совсмъ, сгорлъ самъ собою’.}.

Другіе герои повсти.

Къ ‘реалистическому’ элементу повсти надо отнести еще бглыя, но мастерски-сдланныя характеристики пріятелей Хомы Брута и дворовыхъ сотника. Особенно удалось Гоголю изображеніе пьяной бесды подгулявшихъ сторожей Хомы,— изъ отдльныхъ отрывистыхъ фразъ, которыми они обмниваются, ясно и опредленно вырисовывается физіономія каждаго.

‘Психологія’ въ повсти.

Въ ‘психологическомъ’ отношеніи эта повсть тоже представляетъ большой интересъ: Гоголю удалось изобразить постепенное наростаніе страха въ безстрашномъ, спокойнонъ сердц бурсака-богатыря.
Въ повстяхъ: ‘Старосвтскіе помщики’ и ‘Повсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ’ Гоголь воспроизвелъ, на основаніи личныхъ воспоминаній и наблюденій, нсколько сценъ изъ жизни тхъ ‘существователей’, которые окружали его съ дтства, которыхъ онъ оцнилъ и понялъ уже въ ранней юности, будучи еще ученикомъ Нжинскаго лицея.

‘Старосвтскіе помщики’.

Въ повсти: ‘Старосвтскіе помщики’ Гоголь отмтилъ, что въ этой жизни казалось ему симпатичнымъ. Зная Гоголя, его консервативныя наклонности, мн безъ труда поймемъ, что онъ всегда готовъ былъ ‘идеализировать’ старину, это онъ и сдлалъ въ своей повсти, выведя героями людей ‘старосвтскихъ’, т. е. представителей прошлаго, отживающаго поколнія.

Жизнь героевъ повсти. Безсодержательность этой жизни. ‘Незаконность’ этой жизни.

Съ добродушнымъ юморомъ и теплой любовью рисуетъ онъ патріархальную жизнъ двухъ любящихъ, нжныхъ стариковъ, которые доканчиваютъ свое безобидное, безвредное, но, увы, и безполезное для человчества и родины существованіе на маленькомъ кусочк земли,— кусочк, отдленномъ отъ всего міра ‘частоколомъ’. Старички за этимъ частоколомъ остаются чужды всякой ‘борьбы за существованіе’, не знаютъ высокихъ чувствъ обществевности и патріотизма, они словно не знаютъ даже о томъ, что гд-то льются человческія слезы,— но они не знаютъ и тхъ дурныхъ чувствъ, которыя рождаются отъ столкновенія человка съ человкомъ — ненависти, зависти, честолюбія… Чмъ меньше желаній, тмъ меньше разочарованій,— тмъ больше душевной тишины, больше счастья. Вотъ почему древніе философы учили, что счастливъ тотъ, кто уметъ ограничить свои желанія. Но это будетъ счастье эгоистическое,— для человка, живущаго въ государств, въ обществ, нельзя замыкаться только въ кругу своей личной жизни! Гоголь не отмтилъ ‘незаконности’ такого эгоистическаго счастья, но, нарисовавъ такихъ ‘счастливцевъ’, подчеркнувъ, что жизнь ихъ незапятнана зломъ,— онъ, со своей личной точки зрнія, осудилъ ея безсодержательность, только отдыхать могъ Гоголь въ обществ добродушныхъ старичковъ, но жить здсь онъ не могъ,— ему не хватало здсь воздуха… Ихъ жизнь однообразна и пуста,— вс интересы ихъ сводились къ д и спанью, къ заботамъ о кухн, кладовой,— ихъ меньше занимали поля съ хлбомъ и лса съ дубами, чмъ огородъ, садъ и птичій дворъ: это все было ближе къ нимъ, все это было нужне имъ,— людямъ съ маленькими потребностями (и къ тому же чуждыми корыстолюбія), чмъ крупное хозяйство, которое требуетъ извстной ширины экономическаго пониманія.

Простота и чистота ихъ жизни. Отсутствіе любви къ людямъ.

Старички отличались и положительными качествами — они были очень просты, просты ‘до святости’, невзыскательны, добродушны и общительны,— жили для гостей — по словамъ Гоголя. Они были чисты, какъ дти, наивны и доврчивы. Эта ‘чистота’ ихъ старческихъ сердецъ — удивительно подкупающая черта. ‘Любопытство’ старичковъ не было живой любознательностью, ихъ гостепріимство и любезность не были проявленіемъ любви къ людямъ. Въ общепринятомъ смысл, любовь къ людямъ тсно связывается съ ‘служеніемъ человчеству’, эта любовь всегда стремится сроявиться въ дл, — оно есть чувство активное, по существу. Этой активностью не отличались чувства старичковъ, и Гоголь не указалъ намъ ни одного добраго дла, которое сдлали бы эти ‘добрые’, ласковые, гостепріимвые, любезные старички. Въ ихъ душ нтъ мста злу, но нтъ мста и добру. Ихъ казнить не зa что, но и идеализировать тоже не стоитъ. И мы не стали бы обвинять Гоголя въ такой неумстной идеализаціи, если бы онъ, рядомъ съ ними, не выставилъ карикатурныхъ реформаторовъ-помщиковъ, которые наслдовали имніе старичковъ и разорили его. Вслдствіе такого сопоставленія, выгоднаго для ‘старосвтскихъ помщиковъ’, есть полныя основанія говорить о попытк нашего писателя идеализировать своихъ героевъ-стариковъ.
Въ ихъ лиц Гоголь превозноситъ доброе старое время, уже отошедшее въ прошлое, и казнитъ людей новыхъ,— хищниковъ и эксплуататоровъ, часто безтолковыхъ, недорожившихъ стариной {Въ одномъ мст повсти Гоголь прямо осуждаетъ этихъ ‘новыхъ людей’ съ чисто дворянской сословной точки зрнія.}.

‘Темнота’ этой жизни.

Между тмъ, Гоголь отмтилъ еще черту ихъ жизни,— черту, которая, въ сущности, тоже должна была помшать такой идеализаціи. Люди непросвщенные и не желающіе себя просвщать, старички были окружены мракомъ невжества,— они стояли на той же ступени развитія, на которой стояли ихъ крпостные, съ ихъ мистицизмомъ язычества. Темный міръ суеврій, примтъ окружалъ со всхъ сторонъ обоихъ старичковъ,— онъ владлъ ихъ жизнью и смертью, и бороться съ нимъ они не могли. Стоило Пульхеріи Ивановн убдиться, что ея кошечка къ ней не вернется, она пришла къ нелпой мысли, что, въ вид кошки, приходила за ней смерть,— и что она умретъ. Аанасій Ивановичъ услышалъ голосъ, его зовущій. Онъ ршилъ, что это его зоветъ Пульхерія Ивавовна и что онъ умретъ. И оба они умерли. Умерли отъ самовнушенія, отъ непоколебимой вры въ то, что какія-то темныя силы властвуютъ надъ безсильнымъ человкомъ и что бороться не стоитъ. Да и не могли они бороться,— они не знали, во имя чего должны они бороться за жизнь, y нихъ не было сильныхъ интересовъ въ жизни, они не звали ея смысла,— они жили и умерли, какъ деревья, какъ растенія… Жили они безъ душевныхъ потрясеній. Умерли безъ ропота, спокойно и безболзненно, ничего собою въ жизнь не внеся, ничего не унеся въ могилу…

Личныя’ причины симпатіи Гоголя къ героямъ повсти. Осужденіе этой жизни Гоголемъ.

Быть можетъ, вся симпатія Гоголя къ этимъ старичкамъ проистекала изъ чисто-эгоистическаго чувства. Онъ, съ его вчной тревогой душевной, съ его боязнью остаться въ мір только ‘существователемъ’, слишкомъ метался въ этой жизни, ища себ жизненныхъ путей. Мы знаемъ, что онъ утомлялся и разочаровывался, что его тянуло въ милую Украину ‘отдохнуть’, ‘сойти на минуту въ сферу этой необыкновенно уединенной жизни’… И вотъ, съ точки зрнія такого утомленнаго страдальца’, этотъ ‘полусонъ’, ‘минута’ отдохновенія въ обществ старичковъ могла показаться ему ‘раемъ’, который полонъ ‘неизъяснимой прелести’. ‘И онъ представилъ эту жизнь ‘раемъ’, хотя добросовстность его не позволила ему закрыть глаза на крупные недостатки этой жизни. Но Гоголь не замтилъ, что главный ея недостатокъ — отсутствіе ‘общественнаго самосознанія’,— отмтилъ другіе, какъ-то: душевную скудость старичковъ, ихъ непроглядное невжество, онъ даже подъ конецъ повсти усумнился въ истинности ихъ взаимной любви. ‘Долгой, медленной, почти безчувственвой привычкой’ называетъ онъ любовь Аанасія Ивановича, на ‘привычку’ смахиваютъ и чувства Пульхеріи Ивановны, которая, умирая, заботилась о томъ, чтобы Аанасію Ивановичу готовилось то, что онъ любитъ, чтобы блье, ему подаваемое, всегда было чисто и пр.

Отношеніе Гоголя къ ‘крпостному праву’ въ повсти.

Изображая ‘патріархальную помщичью жизнь’, сытую и безоблачную, Гоголь не коснулся жизни крестьянъ, отрицательныя стороны ‘крпостного права’, которое дало возможность героямъ повсти, безъ труда, безъ ‘борьбы за существованіе’, ‘безъ зла’, провести всю долгую жизнь, совершенно обойдены Гоголемъ. Онъ даже постарался доказать, что, подъ патріархальнымъ управленіемъ ‘старосвтскихъ помщиковъ’, и крестьяне блаженствовали,— были сыты, ‘двки’ объдались фруктами и вареньями, приказчикъ богатлъ, но отъ этого не бднли и помщики… Стоило появиться въ деревню помщикамъ-реформаторамъ, какъ блаженство деревни кончилось: все очень скоро оказалось разореннымъ. Поздне такую же патріархальную помщичью идиллію, съ полнымъ сознаніемъ причинъ, основаній и послдствій ея безнравственности, изобразилъ Гончаровъ въ разсказ о жизни обывателей Обломовки и ея питомца Ильи Обломова.

Идейные недостатки повсти.

Такимъ образомъ, это произведеніе Гоголя, при всей художественности его картинъ, страдаетъ нкоторыми недостатками. Причина ихъ коренится въ самомъ автор: онъ не достаточно сознательно отнесся къ изображаемой жизни, его отношеніе къ героямъ повсти страдаетъ неопредленностью: начавъ съ идеализаціи, онъ переходитъ постепенно къ осужденію этой жизни. Разсказъ радостный, безоблачный, оканчивается печально: словно, авторъ, подъ конецъ повствованія, увидлъ самъ всю пошлость, всю мелочность своихъ героевъ. Сквозь ‘смхъ’ пробились ‘слезы’…

Всесторонность въ изображеніи жизни героевъ.

Своихъ безобидныхъ героевъ Гоголь сумлъ обрисовать всесторонне: онъ далъ намъ ясное представленіе о томъ, какой видъ извн имлъ ихъ домикъ, каковы были комнаты этого домика. Онъ обрисовалъ намъ Аанасія Ивановича и Пульхерію Ивановну въ обществ ихъ самихъ, въ обществ знакомыхъ, въ отношеніяхъ къ крестьянамъ и приказчику. Онъ далъ намъ понятіе о томъ, какъ безалаберно вели они свое хозяйство, какъ ихъ обкрадывали и обманывали. Ни одна характерная деталь ихъ быта не ускользнула отъ внимательнаго глаза Гоголя. И вся совокупность этой удивительно-пестрой кучи разныхъ смшныхъ, трогательныхъ и печальныхъ подробностей даетъ намъ два ясныхъ старческихъ облика.

Литературная исторія повсти.

Эта повсть Гоголя можетъ быть связана и съ литературой XVIII вка, среди произведеній этой поры была очень распространена ‘идиллія’ — жанръ, въ которомъ изображались всегда идеальные герои, связанные чувствами идеальной любви или дружбы. Гоголь воспользовался избитой канвой, внесъ реализмъ, ‘прикрпилъ къ земл’ сюжетъ, который, обыкновенно, разрабатывался вн земныхъ отношеній. ‘Писатели очень любили такія благодарныя темы, какъ исторія двухъ любящихъ сердецъ, занятыхъ исключительно своимъ чувствомъ,— ‘Старосвтскіе помщики’ были удачной попыткой замнить въ этой тем романтическіе элементы — реальными и бытовыми. Вмсто прежнихъ пустынныхъ мстъ — малороссійская деревня, вмсто разочарованныхъ героевъ и томныхъ, или страстныхъ героинь — старикъ и старуха’ (H. A. Котляревскій). Самъ Гоголь намекаетъ намъ на возможность такого сближенія его произведенія съ старыми ‘идилліями’, называя въ одномъ мст повсти своихъ старичковъ именами двухъ идеальныхъ героевъ старой идилліи — ‘Филемономъ и Бавкидою’.

Происхожденіе повсти.

Исторія происхожденія повсти вполн выясняется изъ указаній автора, что она основана на воспоминаніяхъ его дтства. Когда, въ шум и сует городской жизни, Гоголь вспоминалъ эти два образа,— ему ‘мерещилось былое’. ‘Вереница воспоминаній’ возникала въ его душ, когда онъ вспоминалъ ‘поющія двери’ ихъ деревенскаго домика. Когда лтомъ 1832 г., посл столичной сутолоки, неудачъ житейскихъ, Гоголь създилъ на родину, онъ, очутившись въ обществ различныхъ старичковъ-помщиковъ, очевидно, чувствовалъ себя такъ, какъ объ этомъ говоритъ въ начал своей повсти. Но отъ этой жизни онъ быль оторванъ уже своей жизнью въ Петербург, дружбой съ Пушкинымъ,— онъ не могъ уже жить этой жизнью, и онъ осудилъ ее такъ, какъ не могъ бы ее осудить, если бы не пожилъ культурной жизнью столицы. Кипучая жизнь столицы умудрила его,— и онъ, благодаря этому, сумлъ лучше оцнить недостатки провинціальной жизни.

‘Повсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ’.

Замтне, несомннне осужденіе этой жизни сказалось въ другой повсти этого сборника — ‘Повсти о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ’. Въ этомъ произведеніи жизнь захолустной провинціи совершенно лишена того смягчающаго освщенія, которое въ повсти ‘Старосвтскіе помщики’ явилось результатомъ личныхъ симпатій и воспоминаній Гоголя.

Жизнь узднаго города временъ Гоголя.

Здсь онъ рисуетъ не ‘дворянское гнздо’, a во всей нагот представляетъ безотрадную жизнь провинціальныхъ ‘существователей’ узднаго города. И эта жизнь не озарена никакиии высшими интересами, и здсь люди, живущіе растительной и животной жизнью,— словно особая порода людей, которая пресмыкается въ предлахъ ‘частокола’, отграничивающаго ихъ отъ жизни боле содержательной, боле идейной. Но здсь нтъ и слда той подкупающей простоты и сердечности, которой озарена жизнь старосвтскихъ помщиковъ,— въ этомъ произведегіи изображено существованіе изломанное, скованное приличіями, порабощенное сплетн и злоб… Это — тихое болото, котораго не стоитъ ворошить,— иначе со дна подымется грязь! Въ ‘Старосвтскихъ помщикахъ’ выведена пара существователей, y которыхъ одна душа, одно сердце, одн привычки,— здсь передъ нами толпа существователей, съ самыми различными сердцами и привычками… Имъ нужно обезопасить себя другъ отъ друга, и потому здсь развиты какія-то своеобразныя ‘приличія’, курьезныя понятія о чести и достоинств человка. Имъ не прожить такъ мирно своей жизни, какъ прожили герои первой повсти, хотя жизнь, которую ведутъ въ этомъ уздномъ городк, по существу, мало чмъ отличается отъ жизни Аанасія Ивановича и Пульхеріи Ивановны.
Эта жизнь такая же мелочная и праздная. Вс интересы ея обывателей сводятся къ д, спанью, къ праздной болтовн. Въ этой безсодержательной жизни всякая мелочь представляетъ огромное значеніе — отсюда любовь къ сплетнямъ, мелкимъ кляузамъ, отсюда развитіе y обывателей города такихъ мелкихъ чувствъ, какъ зависть, подозрительность, обидчивость… Въ такой сфер нтъ мста глубокимъ и прочнымъ чувствамъ,— пустяка бываетъ достаточно для того, чтобы дружба обратилась во вражду.

Безсодержательность этой жизни.

Человку, даже обжившемуся въ этомъ мір, всетаки порою длается скучно, и тогда онъ цпляется за всякую сплетню, за всякое вырвавшееся слово, за всякій намекъ, чтобы раздуть въ себ ‘новыя’ чувства, ими заполнить свою праздную жизнь. Такова психологическая идея этой смшной и печальной повсти Гоголя. Съ этой точки зрнія осудилъ онъ и жизнь ‘старосвтскихъ помщиковъ’, и въ ихъ праздной, мелочной жизни ‘ничтожныхъ событій’ оказалось достаточнымъ для того, чтобы ими вызваны были ‘великія событія’ — смерть обоихъ героевъ {Гоголь ошибается, говоря слдующее: ‘По странному устройству вещей, всегда ничтожныя причины родили великія событія и, наоборотъ, великія предпріятія оканчивались ничтожными слдствіями’: 1) Гоголь путаетъ причины съ ‘поводами’, a 2) ничтожныя причины только въ жизни пустой и мелкой производять ‘великія’ (!) событія,— въ жизни большого размра ничтожныя причины остаются незамченными.}. Въ повсти — о ссор двухъ друзей оказалось достаточнымъ одного слова ‘гусакъ’, чтобы два друга, ‘честь и украшеніе Миргорода’, поссорились на всю жизнь и обрли каждый цль и смыслъ жизни — въ судебной тяжб, упорной, разорительной и непримиримой…

Разсказчикъ.

Разсказъ въ повсти ведется отъ лица какого-то обывателя города Миргорода, изъ его повствованія вырисовывается его личность: онъ — глуповатый, наивный, словоохотливый человкъ, весь живущій жизнью Миргорода, и съ обывательской точки зрнія смотрящій на все, здсь происходящее.
Характеристика героевъ, описаніе ихъ жизни, описаніе другихъ жителей города Миргорода, ихъ занятій, развлеченій, представляетъ собою нчто замчательное именно потому, что въ ней обрисовываются не только Иванъ Ивановичъ и Иванъ Никифоровичъ,— но и самъ разсказчикъ. Эта характеристика обличаетъ въ немъ человка, живущаго сплетнями миргородской жизни, не умющаго отличить мелкое отъ крупнаго,— существенное отъ незначительнаго. Въ результат, сравненіе двухъ характеровъ, въ его устахъ представляетъ собою нагроможденіе безъ системы и плана всевозможныхъ душевныхъ и тлесныхъ качествъ обоихъ героевъ, черты душевныя смшиваются съ физическими примтами, привычками, даже съ особенностями костюма {Напр.: ‘Иванъ Ивановпчъ нсколько боязливаго характера. У Ивана Никифоровича, напротивъ того, шаровары въ такихъ широкихъ складкахъ, что если бы раздуть ихъ, то въ нихь можно бы помстить весь дворъ съ амбарами и строеніемъ’. Къ хорошимъ качествамъ души онъ относитъ такія обстоятельства, что y одного изъ нихъ удивительныя яблоки, что онъ любитъ дыни, что его уважаетъ комиссаръ.}. Вс эти подробности, порознь взятыя, любопытны и уясняютъ не только двухъ героевъ, ихъ жизнь, привычки, убогое содержаніе ихъ души, но также и прочихъ миргородскихъ обывателей, которые отъ скуки, отъ праздности изучили другъ друга до малйшихъ подробностей. Они знаютъ, что скажетъ каждый изъ ихъ знакомыхъ, подавая другъ другу табакерку, знаютъ, что принято говорить еврею, продающему элексиръ противъ блохъ… Это жизнь, одуряющая своимъ однообразіемъ, своею скудостью. Въ этой сред рождаются невозможные слухи (напримръ, будто Иванъ Никифоровичъ родился съ хвостомъ) которые до того популярны, что ихъ приходится серьезно оспаривать. Это среда совершенно безпомощна въ оцнк нравственныхъ качествъ человка,— она можетъ добрымъ и ‘богомольнымъ’ считать человка черстваго, — ‘прекраснымъ’ она можетъ считать человка зажиточнаго, эта среда вритъ еще въ авторитетъ комиссара и время считаетъ такими историческими событіями, какъ поздка какой то Агаіи едосевны въ Кіевъ. По словамъ разсказчика, Иванъ Ивановичъ и Иванъ Никифоровичъ — ‘честь и украшеніе Миргорода’ — отсюда мы можемъ заключить о желаніи автора въ лиц этихъ двухъ типичныхъ ‘существователей’ изобразить ‘лучшихъ’ людей Миргорода, въ нихъ, какъ въ фокус, собрано все характерное, все своеобразное, къ чему присмотрлся мстный обыватель, съ чмъ онъ сроднился, но что поражаетъ свжаго человка…
Наивность разсказа выдержана Гоголемъ мастерски: она позволяетъ автору скрыть осужденіе этой жизни, позволяетъ ему удержаться отъ карикатурности, отъ того субъективизма, который только въ конц повсти прорывается въ восклицаніи автора: ‘скучно жить на бломъ свт, господа!’

Иванъ Ивановичъ, его характеристика: а) какимъ онъ казался жителямъ города. ‘Прекрасный человкъ’. ‘Богомольность’ и ‘доброта’. Человкъ ‘приличій’ ‘душа’ общества.

На Ивана Ивановича Гоголь обратилъ особое вниманіе. Онъ ему отводитъ большую самостоятельную характеристику и говоритъ о немъ немало, сравнивая его съ Иваномъ Никифоровичемъ. Прежде всего, онъ, по мннію жителей Миргорода, ‘прекрасный человкъ’. Но разсказчикъ напрасно напрягаетъ вс свои усилія, чтобы доказать эту мысль: онъ говоритъ и о томъ, что y Ивана Ивановича удивительная бекеша, и что домъ его и садъ очень хороши, и что дыни-то онъ любитъ и самое удовольствіе ихъ кушать уметъ обставить церемоніаломъ: записываетъ день и число, когда съдена дыня. Повидимому, это безполезное занятіе, показывающее только, что y Ивана Ивановича слишкомъ много празднаго времени,— въ глазахъ разсказчика, обозначало большую наклонность героя къ порядку и хозяйственности. Затмъ прекрасныя качества души героя разсказчикъ старается доказать его богомольностью и добротой. Но изъ дальнйшаго выясняется, что ‘богомольность’ сводилась къ тому, что онъ по праздникамъ подтягивалъ басомъ хору пвчихъ, a ‘доброта’ выражалась въ томъ, что онъ разспрашивалъ нищихъ на паперти объ ихъ несчастіяхъ, хотя никогда не давалъ никому ни гроша. Изъ дальнйшаго повствованія мы узнаемъ, чмъ очаровалъ жителей Миргорода Иванъ Ивановичъ,— онъ былъ ‘душой’ мстнаго общества: умлъ витіевато говорить, любилъ щегольнуть и зналъ, какъ держать себя, онъ соблюдалъ свое достоинство, какъ никто въ город, онъ умлъ со всми уживаться и всмъ говорить пріятное… Правда, ‘приличія’ — вещь относительная,— въ разныхъ слояхъ общества подъ ‘приличіями’ понимается различное, и Гоголь далъ нсколько образчиковъ смшного и уродливаго толкованія этого понятія въ Миргород: верхомъ приличія здсь считалось, напримръ, отказываться до трехъ разъ отъ предложеннаго чая, и Иванъ Ивановичъ съ такимъ достоинствомъ умлъ ломаться передъ поставленной чашкой, что y наивнаго разсказчика вырывается восторженное восклицаніе: ‘Господи Боже! Какая бездна тонкости бываетъ y человка! Нельзя разсказать, какое пріятное впечатлніе производятъ такіе поступки!.. Фу, ты пропасть! Какъ можетъ, какъ найдется человкъ поддержать свое достоинство!’

Отношеніе Ивана Ивановича къ себ.

Это умніе ‘поддерживать свое достоинство’ основывалось y Ивана Ивановича на томъ уваженіи, которое онъ имлъ къ себ,— къ своему маленькому чину и званію. Къ тому же онъ совершенно серьезно считалъ себя ‘прекраснымъ человкомъ’, угоднымъ Богу и заслуживающикъ уваженія со стороны людей. Это ‘фарисейство’ Ивана Ивановича — характерная его черта. Онъ не былъ сознательнымъ ‘тартюфомъ’ — онъ жилъ наивнымъ лицемромъ и умеръ довольный собой, съ полной врой въ себя, не омраченный сомнніями, не обезпокоенный внутренней борьбой, которая рождается въ душ человка, сознательно смотрящаго въ жизнь.

b) ‘Дйствительный Иванъ Ивановичъ.

И, между тмъ, этотъ ‘богомольный’ и ‘добрый’ человкъ полжизни отдалъ на тяжбу съ другомъ-сосдомъ изъ-за слова ‘гусакъ’, онъ прибгалъ и къ лжи, и къ клевет, и къ подкупамъ,— онъ обнаружилъ въ своей ‘праведной’ душ бездну дряни. Итакъ, хорошихъ качествъ души Ивана Ивановича онъ не доказалъ— передъ нами человкъ ничтожный и потому мелочно-самолюбивый, праздный, любопытный, скупой, черствый и пустой, съ большимъ самомнніемъ. И читатель разстается съ нимъ, окончательно разуврившись въ томъ, что это — ‘прекрасный человкъ’.

Иванъ Никифоровичъ а) какимъ онъ казался жителямъ Миргорода. ‘Хорошій человкъ’. b) ‘Дйствительный’ Иванъ Никифоровичъ.

Меньше мста отводитъ разсказчикъ Ивану Никифоровичу. Этотъ ‘обыватель’ не отличался свтскими достоинствами Ивана Ивановича, но, съ точки зрнія согражданъ, онъ былъ тоже ‘хорошій’ человкъ, хотя бы потому, что грузный и неподвижный, въ полусонномъ состояніи пролежалъ y себя большую часть своей жизни, ничмъ не интересуясь, никого не трогая. Въ маленькомъ городк и это уже большое достоинство, когда человкъ не длаетъ зла другимъ людямъ, вдь здсь, въ этой мелочной сфер, изъ пустяка могутъ разыграться ‘великія событія’! Но дальнйшее повствованіе о жизни Ивана Никифоровича объ его столкновеніяхъ съ бывшимъ другомъ обличаютъ и въ его душ массу мелкихъ, злыхъ качествъ. Это существо, почти полу-животное, оказывается и скупымъ, и упрямымъ, и великимъ сутяжникомъ. Приливъ злости даже даетъ ему силы и энергію на веденіе судебнаго дла. И мы убждаекя, что не любовь связывала друзей, a ‘привычка’,— только благодаря случайности ихъ ‘дружба’ была такъ продолжительна и благодаря случайности (пріздъ къ Ивану Никифоровнчу Агафіи едосевны, которая окончательно разссорила друзей) вражда сдлалась упорной… Немудрено, что Гоголь, освженный интересами высшей культурной жизни, не могъ глядть на своихъ героевъ глазами ‘разсказчика’, глазами Миргорода,— ему грустно длалось за т милліоны человчества, которые везд, не только y насъ въ Россіи, ведутъ жизнь Миргорода, и y него вырвалось горькое восклицаніе: ‘скучно на этомъ свт, господа!’

Судья. Городничій. Жизнь города.

Кром двухъ друзей Гоголь вывелъ въ повсти еще нсколько типичныхъ образцовъ. Судья, который, во время судебнаго разбирательства, разговариваетъ о дроздахъ и, не слушая дла, его подписываетъ и берегь взятки обими руками, городничій, выслужившійся изъ солдагь, добродушный грабитель, который каждый день спрашиваетъ квартальныхъ, не нашлась ли пуговица отъ его мундира, потерянная имъ уже два года, чиновники и обыватели города, отъ самыхъ сановитыхъ до мелкихъ — все это обрисовано мастерски. Вс эти образы, сцены изъ жизни города (повтовый судъ, ассамблея въ дом городничаго) — фонъ безотрадной пошлости и мелочности, на которомъ такъ ярко выдляются два друга — ‘честь и украшеніе Миргорода’. Если въ ‘Старосвтскихъ помщикахъ’ подкупала читателя голубивая чистота героевъ, отсутствіе y ннхъ претензій, то въ этой повсти пошлость жизни не прикрывается ничмъ. Простота безсознательности смнилась здсь смшнымъ искаженіемъ прежней патріархальной жизни новыми понятіями о чести, о достоинств дворянина и чиновника — понятіями смутными, неосновательными, уродливыми, которыя еще ясне, еще очевидне и безотрадне представляютъ бездну пошлости, сказывающейся за этими претензіями.

Сравненіе этой повсти съ ‘Старосвтскими помщиками’. Гуманность Гоголя въ этой повсти.

Такимъ образомъ, если мы сравнимъ эту повсть съ повстью ‘Старосвтскіе помщики’, мы убдимся, что ни тни сочувствія къ этой жизни незамтно въ отношеніяхъ къ ней автора. Здсь Гоголь послдовательно и сознательно осудилъ ‘пошлость пошлаго человка’. Здсь впервые опредленно сказалась его способность ‘вызывать наружу все, что ежеминутно передъ очами и чего не зрятъ равнодушныя очи,— всю страшную потрясающую тину мелочей, опутавшихъ нашу жизнь, всю глубину холодныхъ, раздробленныхъ, повседневныхъ характеровъ’. Такимъ образомъ, въ этой повсти мы должны отмтить наличность характерной особенности гоголевскаго смха,— ‘смхъ сквозь слезы’. Здсь нтъ той поэтической идеализаціи жизни, которую мы встрчаемъ въ ‘Вечерахъ на хутор’,— не съ праздничной, a съ будничной, пошлой стороны рисуетъ Гоголь въ этихъ очеркахъ свою Украйну. Это уже не тотъ беззаботный юморъ, которымъ освщены многія повсти ‘Вечеровъ на хутор близъ Диканьки’,— это горькій смхъ человка, тоскующаго о духовной скудости человка. Для Гоголя, какъ человка, сочиненіе такой повсти очень характерно: если юношей онъ рвался изъ этой сферы пошлыхъ обывателей въ какой-то другой лучшій міръ ‘истинныхъ людей’, то теперь, озаренный идеалами этихъ лучшихъ людей, Гоголь спустился въ міръ ‘существователей’, чтобы разобраться въ ихъ душахъ, посмотрть на нихъ ‘не равнодушными очами’, a взоромъ человка, настроеннаго гуманно. Вотъ почему въ обрисовк героевъ Миргорода нтъ сатиры, нтъ обличенія, нтъ суда,— есть только сожалніе къ нимъ, жалость къ человчеству вообще…

Литературная исторія повсти. ‘Два Ивана’ — повсти Наржнаго.

Литературная исторія этой повсти вполн ясна. Живыя впечатлнія захолустной малороссійской жизни, собранныя Гоголемъ въ 1882 г., когда онъ побывалъ на родин, дали ему краски для обрисовки тхъ образовъ, ничтожность которыхъ онъ чувствовалъ еще юношей. Уже до него Наржный въ повсти ‘Два Ивана, или страсть къ тяжбамъ’ взялъ сюжетомъ сутяжничество, которое свойственно человку, живущему мелочными интересами. To обстоятельство, что и y Гоголя выведены въ лиц героевъ два Ивана и изображено то же явленіе, очевидно, характерное въ мароссійскомъ захолусть — страсть къ тяжбамъ — позволяетъ утверждать, что повсть Гоголя, въ литературномъ отношеніи, зависла отъ произведенія Наржнаго. Но стоитъ сравнить оба произведенія, чтобы убдиться, что для Гоголя повсть Наржнаго была только темой,— канвой, по которой онъ расшилъ самостоятельные рисунки,— намекъ y него обратился въ художественное произведеніе {‘Заимствованіе’ Гоголемъ y Наржнаго особенно сказалось въ слдующемъ эпизод: y Наржнаго одинъ изъ Ивановъ поджигаетъ мельницу врага,— y Гоголя Иванъ Ивановичъ подпиливаетъ гусиный хлвъ Ивана Никифоровича. Психологія обоихъ героевъ, ночью выполняющихъ свои ‘адскіе замыслы’, приблизительно сходно развита y обоихь писателей (см. о Наржномъ во II ч. моей ‘Исторіи’). Кром того, позаимствовался Гоголь кой-чмъ, вроятно, y другихъ писателей XVIII и XIX в.,— такъ образъ прихлебателя, котораго щелкаютъ ради потхи въ носъ, напоминаетъ собою и героя стараго романа ‘Злосчастный Никаноръ’, и одного вводнаго героя въ роман А. Измайлова ‘Евгеній’.}.

‘Тарасъ Бульба’. Отношеніе Гоголя къ этому сюжету.

Человкъ, съ опредленными стремленіями идеализировать старину,— Гоголь, вроятно, съ особой любовью писалъ повсть ‘Тарасъ Бульба’. Современная жизнь Украйна казалась ему срой и скучной {Сравни заключительныя слова повсти о томъ, какъ поссорились ‘Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ’.},— здсь не было мста для размаха его воображенія, не было людей ‘интересныхъ’ въ романтическомъ вкус, не видалъ здсь Гоголь, повидимому, никого кром ‘существователей’, прозябающихъ безсознательной жизнью. Этотъ недостатокъ (неимніе цлей въ жизни, непониманіе ея смысла) всегда особенно возмущалъ Гоголя. Вотъ почему его больше настоящаго интересовало прошлое Малороссіи — то время, когда она жила бурной исторической жизнью, когда полна ‘смысломъ’ была жизнь всякаго казака, когда не было ненавистныхъ ему пошляковъ, a были ‘борцы’ за родину, за вру. Оттого, сочиняя своего ‘Тараса Бульбу’, Гоголь, вроятно, отдыхалъ душой,— срая дйствительность окружающей жизни не тормозила его воображенія,— и свободно создавало оно героическіе образы и картины, возвышающія душу. Благодаря этому, Гоголю удалось въ своей повсти создать ‘эпопею казачества’. Въ самомъ дл, размахъ его творчества въ этой повсти чисто-эпическій,— цлую эпоху народной жизни сумлъ онъ воплотить въ грандіозномъ облик Тараса, въ лиц своего героя ему удалось уловить яркія національныя черты своего народа. Въ нкоторыхъ частностяхъ этой повсти (описаніяхъ, сравненіяхъ) Гоголь подымается до пріемовъ эпическаго творчества {Напр., въ описаніи боя казаковъ съ поляками встрчаемъ мы ‘эпическое повтореніе’: три раза повторяетъ Тарасъ свое обращеніе къ казакамъ: ‘что, паны? есть еще порохъ въ пороховницахъ? не ослабла ли казацкая сила, еще не гнутся казаки?’ Пространное сравненіе Андрія съ ‘молодымъ, борзымъ псомъ’ отзывается Гомеромъ. Сравненіе его же съ ‘хлбнымъ колосомъ’, съ ‘молодымъ барашкомъ’, сравненіе битвы съ ‘шумнымъ пиромъ’ и многія другія частности, характерные признаки ‘поэмы’, позволяютъ видть въ повсти Гоголя произведеніе, вь которомъ эпическій элементъ очень силенъ.}.

Гоголъ, какъ историкъ.

Оцнивая съ этой точки зрнія произведеніе Гоголя, Е. А. Котляревскій называетъ автора ‘не историкомъ, a слагателемъ новой былины, y которой онъ иногда даже заимствуетъ обороты’.
Но это замчаніе едва ли вполн врно: будучи поэтомъ-художникомъ, который былъ воодушевленъ народными преданіями и пснями и оттуда вынесъ свое проникновеніе въ духъ народа, въ его силы и героевъ, Гоголь, конечно, въ то же время, былъ и историкомъ. Интересъ къ исторіи Малороссіи былъ y него чмъ-то органическимъ: среди юношескихъ его опытовъ встрчаемъ мы уже начало повсти изъ жизни казаковъ, эти казаки постоянно фигурируютъ въ его ‘Вечерахъ’, то подымаась до героическаго образа пана Данилы (въ повсти ‘Страшная месть’), то опускаясь до комическихъ очертаній Чуба и др. Какъ настоящій историкъ, всматривался Гоголь и въ причины, создавшія казачество, и старался оцнить т слдствія, которыя неизбжно вытекали изъ этого сложнаго явленія. Мы знаемъ, что Гоголь собирался написать даже обширную исторію Малороссіи, въ своихъ ‘Арабескахъ’ характеризуя ‘малороссійскія псни’, онъ много говоритъ о тхъ историческихъ условіяхъ, которыя создали богатырскій размахъ русской души, выразившійся въ образованіи Запорожской Счи. Да и въ повсти ‘Тарасъ Бульба’ не разъ Гоголь отклоняется въ сторону исторіи,— многіе факты изъ жизни своихъ героевъ объясняетъ условіями тогдашней жизни. Какъ историкъ, Гоголь добросовстно изучалъ прошлое Украйны и по ученымъ трудамъ, и по источникамъ, и по народнымъ произведеніямъ, и по запискамъ современниковъ. Если тмъ не мене, онъ многое неврно понялъ въ прошломъ Малороссіи, то это еще небольшая вина,— при тогдашнемъ состояніи науки даже исторія великой Руси не была еще истолкована сколько-нибудь yдовлетворительно.

Историческія ошибки Гоголя въ этой повсти.

Главная ошибка Гоголя, какъ историка, заключалась въ томъ, что онъ внесъ романтическую окраску въ историческую жизнь Украйны: такихъ ‘полковниковъ’, какъ Бульба, онъ представилъ какими-то феодальными рыцарями которые имютъ свои ‘полки’, сами ршаютъ вопросы войны и мира. Въ то время полковники были ‘выборные’ и надъ своимъ полкомъ не имли той власти, которую впослдствіи помщики пріобрли надъ своими крпостными. Такимъ образомъ, отношеніе господъ къ крпостнымъ Гоголь перенесъ въ XV в., произвольно придавъ этимъ отношеніямъ феодальный характеръ, что было ошибкой. Очевидно, что ромавтическая литература, съ ея замками, феодалами и самовластными средневковыми баронами, оказала, въ этомъ отношеніи, чрезмрное вліяніе на Гоголя и исказила историческую врность его повсти. Такая же тенденція прид